Симфония безумия: Ария мести

– Не переживай. «Золотого соловья» я получу.

С этими словами Эмма взяла со стола телефон и поднялась.

– Пойду еще порепетирую.

– Не забудь про шестой такт, – бросила ей вдогонку Софи, не отрываясь от своей тарелки, когда та уже направлялась к выходу.

Как только Эмма вышла из зала, она замерла перед мраморной лестницей, остановила аудиозапись и тут же отправила файл Сабрине с сообщением: «Лови. И только попробуй меня завтра подвести».

Софи, не вставая из-за стола, продолжала смотреть на экран, где мелькало лицо ее мужа. Уголок ее губ дрогнул в едва уловимой улыбке, после чего она сделала медленный глоток вина.

– Сегодня рухнула твоя империя, а завтра… возможно, рухнет и твоя жизнь, мой дорогой муж.

Последние слова прозвучали тихо, но с такой леденящей ядовитостью, что, казалось, сам воздух в комнате стал горьким на вкус.

Глава 5

Бухгалтерия мести

Lana Del Rey – «Ultraviolence», Woodkid – «Run Boy Run», Harlots –«The Game»(из сериала «Содержанки»)

Ветер, холодный и резкий, сорвал последний багряный лист с ветки старого клена ровно в тот миг, когда Селена настигла дочь. Ее пальцы сжали локоть Валери с отчаянием тонущего, хватающегося за соломинку. Напротив, у подножия памятника Орлина, фонарь мигнул – один раз, словно моргнувшее веко мира, – и погрузил их в тревожную полутень.

Валери вздрогнула, но не вырвалась. Она лишь прикусила нижнюю губу до боли, сдерживая нахлынувшие слезы, и медленно, с трудом перевела взгляд на Селену. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и горьким от непроговоренной боли и лжи, пронзительной, как лезвие. Казалось, это молчание могло длиться вечно, стать их вечным проклятием. Но тяжелый, сдавленный вздох Селены разорвал его.

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, – ее голос, низкий и израненный, сорвал маску, приоткрыв ту женщину, что скрывалась за личиной мертвой сестры. В ее глазах, на миг поднятых на Валери, мелькнула бездонная тень прожитых лет. – С этим чувством мне пришлось жить семь долгих лет.

Она сделала паузу, и лишь шелест опавших листьев нарушал тишину.

– Нож в спину от близкого ранит куда больнее, чем пуля врага. Он жжет изнутри, не давая дышать.

Валери судорожно сглотнула ком в горле, дернула рукой, будто от прикосновения раскаленного металла, и отступила на шаг. Она отвела взгляд, резким, почти яростным движением тыльной стороны ладони смахнула предательскую слезу, оставив на щеке красноватый след. В ответ Селена лишь горько усмехнулась одним уголком губ, беззвучно и безнадежно. Ее глаза опустились на пожелтевшие листы в руке.

– Здесь, – прошептала она, едва касаясь пальцами нотных знаков, – здесь зашифрована правда. Та самая, из-за которой меня хотели уничтожить. Но твоя тетя… она опередила их. Она разрушила план мафии, заплатив за это своей жизнью, а мне оставила в обмен свою роль. Свое имя. Свою судьбу.

Горькая усмешка тронула губы Селены, и ее рука невольно потянулась к виску, будто пытаясь смахнуть наваждение. Ветер, словно сочувствуя ее порыву, взметнул бордовые пряди и трепетно распахнул полы ее пальто, отчего она на миг показалась раненой птицей, готовой взлететь.

Валери смотрела на мать, и реальность уплывала из-под ног, как дым. Она ощущала себя зрительницей в собственном сне, где мозг отказывался складывать чудовищные пазлы правды. Казалось, еще мгновение – и этот кошмар рассыплется, уступив место привычной яви.

– Семь лет, – голос Селены прозвучал глухо, пробиваясь сквозь шум ветра, и был полон такой неизбывной боли, что у Валери сжалось сердце. – Семь лет мне пришлось вживаться в роль, заставлять себя забыть собственное имя и дышать чужими воспоминаниями, лишь бы однажды вернуться в Геллосанд и снова услышать твой голос.

Ее взгляд, темный и бездонный, был прикован к дочери, впитывая каждую ее черту.

– Семь лет я прожила чужой жизнью, чтобы выстроить каждый шаг, каждую деталь плана. Плана, как уничтожить систему, выстроенную твоим отцом, и вытащить на свет всех, кто прикрывает свои преступления благородной маской искусства.

Селена тяжело выдохнула и подняла глаза к ночному небу, где редкие звезды тонули в бархатной тьме. Она провела языком по внутренней стороне щеки, смахнув привкус старой боли, и на ее губах проступила грустная, уставшая улыбка. Перед ней, словно наяву, встало воспоминание: бесконечные дни и ночи перед зеркалом в парижской спальне, когда она, как заведенная марионетка, без конца твердила «я Сабрина». Она повторяла это имя до хрипоты, до тех пор, пока в одно мгновение отражение не улыбнулось ей чужими губами и не ответило из глубины стекла: «Теперь это ты». Голос сестры месяцами преследовал Селену, звучал в такт биению сердца, шептал в тишине. Он исчез лишь тогда, когда ее собственные жесты стали идеально плавными, а голос зазвучал томными, чуть насмешливыми интонациями Сабрины.

– Каждый день я слышала ее голос, – проговорила Селена спустя долгое молчание, и слова повисли в холодном воздухе, смешавшись с паром от дыхания. – Став Сабриной, я поняла, что в актерстве самое сложное – не сыграть другую. Самое сложное – стереть себя.

Вернув взгляд на Валери, чьи глаза блестели от навернувшихся слез, Селена продолжила, и ее голос прозвучал приглушенно и горько:

– Я знаю, что сейчас не заслуживаю ни твоего доверия, ни прощения. Но просто запомни одно: я заставлю твоего отца заплатить за все, что он совершил с тобой, пока меня не было рядом.

Селена неожиданно сделала шаг вперед и осторожно, по-матерински, сжала плечо Валери. Ее взгляд внезапно смягчился, но в нем затеплился холодный, стальной огонь.

– Но не думай, что это простая месть. Месть – это эмоция глупцов. То, что я сделаю, будет… бухгалтерией. Простым и безжалостным приведением счетов к нулю.

Слова повисли в морозном воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Валери ощутила, как по ее спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ветром.

Ее глаза, еще мгновение назад блестевшие от непролитых слез, внезапно расширились. Не от страха, а от потрясения. От осознания той бездны, что вдруг разверзлась перед ней и в которой теперь стояла ее мать. Это был не ее голос, не ее интонации. Это был голос чужой, опасной и абсолютно чуждой женщины.

Она инстинктивно рванулась назад, выдернув плечо из-под материнской руки, будто от прикосновения раскаленного металла. Бинты на ее горле внезапно стали душными и тесными, заставляя сделать короткий, сиплый вдох – единственный звук, на который она была сейчас способна. Ее взгляд, полный ужаса и непонимания, метнулся по лицу Селены, выискивая в его чертах хоть что-то знакомое, ту мать, которую она помнила. Но находила лишь отражение ледяной решимости.

Молча она покачала головой. Сначала едва заметно, потом все отчаяннее, отрицая не столько слова, сколько саму суть произнесенного. Нет. Нет, только не это. Не становись такой. Это была мольба, запертая под повязками, крик, застывший в ее широких, влажных глазах.

И в этом безмолвном крике было больше силы и осуждения, чем в любых громких словах.

А ветер все метал и метал по асфальту пожухлые листья, один за другим, словно переворачивая страницы их старой жизни, которой больше не было.

***

Воздух в зале особняка Ридов был густым и ледяным, словно его можно было резать тем же серебряным ножом, что был в руках Александры. Длинная полированная поверхность стола тянулась между ними, как пропасть, отражая холодный блеск хрустальных люстр и тихую войну двух одиноких фигур.

На противоположном конце, отодвинув стул с глухим скрежетом по идеальному паркету, устроилась Александра. Ее движения были отточенными, почти механическими, когда она принялась рассекать сочную плоть мяса. Каждый тихий скрежет стали по фарфору отзывался в гробовой тишине зала эхом.

Габриэль не смотрел на нее. Его внимание было приковано к планшету, что стоял перед ним. Холодный голос диктора бесстрастно вещал о биржевых сводках, и среди прочего – о компании Джонатана Рейна. Имя прозвучало как выстрел, заставив пальцы Габриэля сжать тяжелый хрустальный стакан с виски. Он сделал медленный, обжигающий глоток, и золотистая жидкость жгла ему горло, пытаясь растопить внутренний лед.

И лишь тогда его взгляд, тяжелый и пронзительный, медленно поднялся и устремился через всю залу на жену. В его глазах плелась невидимая паутина из ненависти, презрения и чего-то еще, старого и болезненного.

И в этой тишине, под аккомпанемент новостей и звуков ножа, его настигла память. Внезапной и ослепительной вспышкой: алое пламя шелкового платка его матери. Он видел его развевающимся на ветру, помнил его нежный, скользящий, прикосновение к своей щеке, вдыхал едва уловимый аромат дорогих духов, смешанный с запахом бесчестья. Этот клочок красного шелка был символом всего, что он потерял, – любви, что оказалась ложью, нежности, что скрывала предательство. И теперь холодная, отстраненная женщина напротив была живым напоминанием об этом, частью игры, которую он был намерен выиграть, какой бы высокой ни была цена.

Когда служанка, ступая бесшумно, поставила последнюю фарфоровую тарелку и растворилась в полумраке коридора, в зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием камина. Габриэль, не отрывая пронзительного, тяжелого взгляда от жены, плавным движением пальца поставил новости на паузу. Холодный голос диктора оборвался, уступив место его собственному, ровному и обволакивающе-ядовитому.

– Ты видела последний перл, опубликованный нашим общим анонимным поклонником?

Александра не спешила. Она с наслаждением прожевала кусочек сочного ананаса, томно потянулась за бокалом с вином и лишь потом медленно подняла на мужа бездонный, абсолютно спокойный взгляд. Легкая, почти невинная улыбка тронула ее идеально подведенные губы.

– Разумеется, видела. Забавно, не правда ли? Этот опус собрал просто бешеную активность. Даже наша дорогая полиция, кажется, наконец-то проснулась от спячки.

Ее голос был мелодичным и ледяным, словно горный ручей. Но Габриэль, будто сканер, видел малейшие нюансы: как на миллиметр напряглись ее безупречные брови, как чуть замедлилось движение запястья с вилкой. Он позволил себе короткую, колкую усмешку, от которой Александре пришлось прекратить жевать, чтобы сохранить маску равнодушия.

– Знаешь, что здесь по-настоящему уморительно? – Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Этот таинственный борец за правду вываливает грязь на всю нашу богемную тусовку. Но твое имя, моя дорогая, почему-то упорно обходит стороной. Странно, да? Ведь твоя семья – столп музыкального фонда, а уж там грешков… хватило бы на всех.

Он наблюдал, как в ее глазах вспыхивают крошечные молнии гнева, тут же погашенные железной волей.

– Но есть кое-что еще… – продолжил он, его голос стал тише и опаснее. – Алый шелковый платок, запечатленный на фоне этих «разоблачительных» фото. Слишком уж нарочитая деталь, не находишь? Словно кто-то намекает, что аноним крутится среди нас. В нашей гостиной. Пьет наше вино. Позволяет себе подобные… дешевые театральные жесты.

Усмешка Габриэля замерла в воздухе, но не достигла своей цели. Вместо того чтобы замешаться, Александра рассмеялась. Это был не смущенный смешок, а низкий, искренний, почти восхищенный хохот, который прозвучал неприлично громко в натянутой тишине зала.

– Боже мой, Габриэль, – выдохнула она, снова принявшись есть, словно он только что рассказал самый забавный анекдот. – Ты строишь такие сложные теории, прямо как герой дешевого детективного романа. «Алый платок»? Звучит весьма романтично и мелодраматично. Неужто ты поверил, что какой-то завистливый выскочка, прячущийся за монитором, осмелится войти в наш круг? Это же очевидно – дешевая постановка для таких же простодушных, как ты.

Она отпила вина, смотря на него поверх бокала с насмешливым сочувствием.

– Что до того, почему обо мне молчат… – Александра пожала плечами, изящный жест полного безразличия. – Мои секреты, дорогой, слишком дорого стоят. Их не выбросишь в интернет, как объявление о распродаже. Их покупают и продают в тишине приватных клубов, о существовании которых твой «аноним» даже не подозревает. Если бы он действительно был среди нас, он бы это знал.

Александра отставила бокал и снова посмотрела на мужа ледяным, всевидящим взором, в котором читалась уже не игра, а предупреждение.

– Так что, возможно, тебе стоит сменить фокус. Искать не призраков с платками, а настоящую угрозу. В конце концов, – ее губы снова растянулись в безжизненной улыбке, – раз уж полиция заинтересовалась, кто знает, куда они посмотрят после того, как поймут, что это фарс. Может, и в твою сторону снова. А уж там грешков… хватило бы на всех, не так ли?

Александра закончила свою речь, и в зале вновь повисла тишина, на этот раз тягучая и зыбкая, как болото. Габриэль не стал ничего отрицать. Вместо этого его лицо озарила медленная, почти снисходительная улыбка, словно он наблюдал за попытками ребенка его обхитрить. Он мягко покачал головой, делая вид, что восхищен.

– Ты права, дорогая. Как всегда, безупречно логична и холодна, как отполированный до зеркального блеска паркет под нашими ногами, – его голос был бархатным и обволакивающим, но в нем сквозил лед. – Конечно, это постановка. Дешевый спектакль для плебса.

Габриэль вновь сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, и его глаза сузились, превратившись в две ядовитые щелочки.

– Но позволь тогда и мне порассуждать. Раз уж это фарс… то почему ты так старательно его комментируешь? – Он произнес это слово со сладкой язвительностью. – Ты обычно так яростно не защищаешься. Разве что… когда задета за живое. Или когда боишься, что твой истинный «бизнес-партнер», тот, с кем ты действительно делишься своими «дорогими секретами», уже дрожит от страха, что его вот-вот вычислят по этому самому дешевому платку?

Габриэль откинулся на спинку стула, наблюдая, как его слова, словно иглы, впиваются в ее безупречный фасад.

– Полиция? О, не беспокойся о ней. После сегодняшнего допроса я уже присмотрел для них… другого «анонима». Какого-нибудь неудачливого критика, которому ты когда-то отказала в гранте. Дело будет закрыто быстро и аккуратно. – Он помолчал, давая ей понять, что контролирует все даже в ее сценарии. – Но настоящая игра, Александра, только начинается. И я буду с интересом наблюдать, как долго твой таинственный союзник продержится, когда поймет, что его сдали… еще до того, как он успел сделать следующий пост.

Александра не дрогнула. Слова Габриэля повисли в воздухе, но не нашли ни малейшей щели в ее броне. Вместо ответа она совершила несколько медленных, идеально отточенных движений: ее пальцы изящно обхватили ножку бокала, она поднесла его к губам и сделала небольшой, но уверенный глоток красного вина. Темная жидкость, словно капля крови, на миг оставила след на ее безупречной помаде.

Она поставила бокал с тихим, но четким стуком, который прозвучал как точка в этом споре.

– Твои фантазии становятся все увлекательнее, Габриэль, – ее голос был ровным, почти скучающим, будто она комментировала погоду. – Играть в Шерлока Холмса, сидя здесь, это, конечно, оригинально. Жаль только, что твои догадки так же плоски, как вино, которое ты выбираешь. – Она позволила себе легкую, ядовитую усмешку. – Если тебе так не терпится найти этого анонима, займись чем-то полезным. А меня оставь в покое со своими детективными бреднями.

Александра Рид отодвинула стул, ее движения были плавными и полными холодного достоинства. Она встала, поправила складку своего платья и, не удостоив его больше взглядом, молча направилась к выходу. Ее осанка, ее отступление – все кричало о победе, а не о бегстве.

«Жалкий червь. Ты ползаешь у моих ног и думаешь, что унюхал мой след? Ты видишь лишь то, что я позволяю тебе увидеть. Каждый твой шаг, каждая твоя «гениальная» догадка – всего лишь ниточка, которую я тебе подбросила. Ты танцуешь под мою дудку, Габриэль, и даже не догадываешься об этом», – пронеслось в голове Александры, пока она подходила к мраморной лестнице в холле.

«Красный платок… Да, это мой вызов. Моя подпись. Я бросаю его тебе прямо в лицо, а ты лишь строишь догадки. Ты ищешь «союзника», потому что твое мелкое эго не может допустить, что это все – дело моих рук. Что такая гиена, как ты, не способна на такое». – Александра поднималась по ступеням, медленно скользя рукой по холодному перила, а ее длинная, искаженная тень падала на стену, как предзнаменование.

«Бойся. Бойся каждого шепота за спиной, каждого взгляда. Игра только началась. Я буду методично рушить все, что ты ценишь, и ты будешь знать, что это я. Но доказать – не сможешь. Никогда. Ты просто очередная жертва в моем списке».

***

После горького признания дочери в душе Селены воцарилась ледяная пустота. Она не заслужила ни прощения, ни доверия Валери – это был неприкрытый, болезненный факт. Но совсем скоро она вновь услышит ее голос. Тот самый голос, что из инструмента бунта должен был превратиться в идеальное оружие для мафии и прозвучать на весь мир.

Порыв ночного ветра внезапно ворвался в комнату, заставив взметнуться алые шелковые шторы, словно призрачные языки пламени. С почти ритуальной медлительностью Селена поставила полупустой бокал с кроваво-рубиновым вином на журнальный стол, затянутый белым саваном-простыней, и направилась к роялю.

Ее каблуки глухо стучали по паркету, нарушая гнетущую тишину забвения. Вся роскошная гостиная была похожа на склеп: причудливые силуэты мебели угадывались под белыми покрывалами, все было застывшим и покрытым толстым слоем пыли ушедшего времени. Даже с массивной хрустальной люстры, как символ окончательного запустения, свисала серебристая паутина, и по ней медленно спускался паук-одиночка.

Селена не обратила на это ни малейшего внимания. Ее мир сузился до одной цели. Она резким движением сорвала простынь с рояля, подняла тяжелую крышку и извлекла оттуда толстую папку, с которой клубы пыли взметнулись в лунный свет.

С зажатым в руке досье она вернулась к окну. Холодный свет полной луны, проникая внутрь, выхватывал из мрака ее статную фигуру и вытягивал на пыльном паркете длинную, искаженную тень – тень правительницы темного мира, готовящейся к удару.

– Уже завтра Геллосанд начнет узнавать о первых грехах своих ангелов, – ее голос прозвучал низко, властно и безжалостно, разрезая тишину, как лезвие.

Она расстегнула замок папки. Ее пронзительный взгляд скользнул по содержимому: фотографии с видеонаблюдения, отчеты, неопровержимые доказательства предательства. Все было на своих местах. На ее идеально сохранившемся лице, озаренном лунным светом, проступила едва заметная, холодная улыбка – не радости, а торжества безжалостной мести.

Тишина в зале стала густой, тягучей, словно ее тоже можно было потрогать. Она длилась всего несколько секунд, но успела вобрать в себя страх мужчины, пыль забвения и холодную решимость Селены. Резко развернувшись, она бросила толстую папку на полированную крышку рояля, словно это была не улика, а просто очередная партитура.

Ее шаги по паркету отдавались глухим эхом в пустом пространстве. Она прошла мимо журнального стола, где стоял нетронутый бокал с рубиновым вином. Ее пальцы, изящные и смертоносные, даже не дрогнули, когда она обошла его стороной и взяла со стула компактный пистолет с матовым покрытием. Холод металла был единственным прикосновением, которое она жаждала сейчас почувствовать.

– И ты мне в этом поможешь, мой ангелочек, – ее голос прозвучал мягко, почти ласково, но от этого стало только страшнее. Уголок ее губ на мгновение дрогнул в подобии улыбки, когда ледяной взгляд скользнул в центр комнаты.

Там, на коленях, подчиняясь невидимой силе ее воли, сидел мужчина. Его дорогой синий костюм был помят, а белоснежная рубашка расписана алыми разводами. С разбитой губы медленно стекала тонкая струйка крови, смешиваясь с соленым потом, залившим его лоб. Но самое пугающее были его глаза – широко распахнутые, зеленые озера чистого, животного страха.

– Когда предоставишь мне все финансовые отчеты компании «Aeterna Pictures», я позабочусь о безопасности твоей беременной жены, – продолжила Селена, и в ее интонациях зазвучали стальные нотки человека, предлагающего сделку, от которой нельзя отказаться. – И подготовлю вам двоим новые жизни. Вдали от всего этого. Твой босс ничего не узнает.

Мужчина судорожно сглотнул ком страха в горле и, зажмурившись, часто закивал.

Селена медленно подошла ближе, ее тень накрыла его собой. Без всякой суеты она присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Распахнутое серое пальто мягко легло на пыльный пол. Она не спеша приставила холодный ствол к его виску, к влажной коже, где отчаянно стучала жилка.

Все ее выражение лица изменилось. Исчезли последние намеки на игру. Взгляд стал абсолютно пустым и бездонным.

– Если хоть одна цифра в отчете будет неправильной, – прошептала она так тихо, что он замер, затаив дыхание, – ты не увидишь больше ни жену, ни своего будущего ребенка. Понял меня?

Ее голос был тихим, почти интимным, но каждое слово обжигало, как раскаленное железо.

– Д-да, м-мэм, – выдохнул он, и это было похоже на предсмертный хрип.

Она медленно поднялась, и складки серого пальто мягко скользнули по полу, словно крылья ночной птицы. Холодный металл пистолета исчез в его глубине. Селена бросила последний, пустой взгляд на согбенную фигуру бухгалтера, в глазах которого навеки застыло осознание собственной обреченности.

«Страх – самый честный бухгалтер. Он всегда предоставляет окончательный отчет.»

Легкая, почти невесомая улыбка тронула ее губы, не достигая глаз. Селена развернулась и вышла из зала, не оглядываясь, оставив за спиной лишь звонкую тишину и горький вкус чужой сломленной воли.

Глава 6

Последний гвоздь

Ludovico Einaudi – «Experience», Max Richter – «On the Nature of Daylight», Radiohead – «How to Disappear Completely»

Эмма замерла в центре огромной сцены Большого театра, залитая ослепительным светом софитов. Ее белоснежное платье, словно второе сияние, переливалось под лучами, а в груди бушевало упоение и трепет. Она пела, и ее голос, бархатный и глубокий, лился по залу, огибая ряды затаившей дыхание публики. В эти первые мгновения она парила, чувствуя себя абсолютной победительницей, державшей в руках весь этот блестящий мир.

Но затем настал тот самый куплет. И внезапно, откуда-то из глубины, поднялся леденящий спазм. Горло сжалось стальным обручем, перекрывая воздух и звук. Девушка изо всех сил пыталась вытолкнуть ноту, ту самую, выстраданную, которую ждала и должна была услышать с самого первого ряда ее мать. Но вместо чистого звука раздался лишь сдавленный, жалкий срыв, провалившийся в гробовой тишине зала.

И в этой звенящей пустоте, словно насмешка, родился другой голос. Высокий, хрустально-чистый, идеальный. Тот самый, от которого у Эммы замирало сердце и стыла кровь. Голос Селены Вайс. Он плыл под сводами, заполняя собой каждую молекулу воздуха, и публика, опьяненная его красотой, машинально начала хлопать в такт. Они аплодировали призраку, иллюзии, в то время как на сцене, под безжалостным светом, стояла лишь одна она – маленькая, напуганная и совершенно одна в своем провале, заливаясь ручьем чужого триумфа.

Весь ее мир сузился до одного-единственного взгляда, до бледного лица в первом ряду. Больше всего на свете Эмма боялась снова увидеть в этих знакомых до боли голубых глазах холодное, все сметающее разочарование. И сейчас, прямо сквозь ослепительный свет софитов, она увидела именно это. Ее взгляд встретился с взглядом Софи, сидевшей в алом бархатном кресле.

Девушка замерла, надеясь на чудо, но его не случилось. С леденящим душу спокойствием Софи что-то шепнула бабушке, и обе женщины, не сказав ни слова, не выразив ни капли сочувствия, поднялись. Они развернулись и направились к выходу, их спины были красноречивее любых упреков. А толпа вокруг все еще ревела, аплодируя призраку Селены, совершенно не замечая живого сердца, которое разрывалось на ее глазах.

Силы окончательно покинули Эмму. Ее колени подкосились, и она с глухим стуком упала на твердый пол сцены. По щеке девушки, обжигая кожу, скатилась единственная, горькая слеза.

– Не уходите, пожалуйста, – едва слышно прошептала она в такт аплодисментам, обращаясь в пустоту. – Я буду стараться. Только дайте мне шанс, пожалуйста…

Слеза упала на темные доски, и в этот миг произошло нечто ужасное. Гулкий зал вдруг резко опустел, поглотился гнетущей тишиной и мраком. Там, где только что сидела ее мать, теперь восседала Селена Вайс. Она непринужденно откинулась в кресле, скрестив на груди руки, а на ее губах играла едва заметная, но такая ядовитая улыбка. Поймав пораженный взгляд Эммы, та лишь приподняла бровь. Эмма машинально отшатнулась, по спине пробежали мурашки, а в горле встал комок леденящего, беспомощного страха.