Систола

– Я выдержу, – сказал он.

Она посмотрела на него долго. Проверяя не слова – тон. Он не звучал героически. Скорее – трезво.

– Тогда оставайся, – сказала она. – Сегодня.

Он остался. Не приблизившись сразу. Не пытаясь заполнить тишину телом. Они сидели рядом, чувствуя тепло друг друга сквозь ткань одежды, сквозь расстояние, которое было не преградой, а условием.

Вера закрыла глаза. Сегодня темнота была не врагом. Она была местом, где можно было перевести дыхание и позволить сердцу найти новый ритм. Не прежний. Но возможный.

Ночь с его присутствием была сложнее, чем ночь без него. Без него тишина имела привычную форму – пустота, к которой она давно научилась приспосабливаться. С ним тишина стала насыщенной, как воздух перед грозой: в нём было слишком много возможных движений, и каждое требовало решения.

Вера лежала, повернувшись к стене, чувствуя его дыхание за спиной. Он не прижимался, не искал телесной близости как подтверждения права быть здесь. Он просто был – ровно, сдержанно, с той осторожностью, которая появляется у людей, понимающих цену неверного жеста. Это вызывало в ней странное сочетание благодарности и боли. Благодарность – за уважение. Боль – за осознание, что между ними теперь есть слой, которого раньше не было.

Она не спала. Закрытые глаза не означали отдыха. Они означали работу – медленную, внутреннюю, требующую внимания. Образы приходили фрагментами: отцовская куртка, запах больничного коридора, лицо Артёма в полумраке кухни, папка с документами. Всё это не складывалось в линейный рассказ. Это было больше похоже на инсталляцию, где зритель сам выбирает точку входа.

Она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время думает не о том, как удержать свет, а о том, как выдержать тень. Не победить её, не превратить в эффект. Просто позволить ей быть.

Под утро тело дало сигнал – знакомый, тревожный, но не панический. Глаза устали. Не от темноты, а от напряжения. Она медленно открыла их, позволив взгляду привыкнуть к слабому свету, просачивающемуся сквозь шторы. Мир собирался не сразу. Контуры дрожали, словно кто-то слегка сдвинул фокус.

Она села, осторожно, чтобы не разбудить Артёма. Встала, пошла на кухню, держась за столешницу чуть дольше, чем обычно. Это было не слабостью – это было вниманием. Она включила боковой свет, мягкий, тёплый. В таком освещении зрение всегда отзывалось легче.

Она думала о том, как странно устроена ревность. Её обычно связывают с конкуренцией, с третьими лицами, с угрозой утраты. Но её ревность была другой. Она ревновала не человека – она ревновала время. Тот отрезок, в котором её боль и его жизнь пересеклись без взаимного знания, теперь требовал пересмотра. И этот пересмотр был болезненнее любого признания в измене.

Артём вошёл на кухню тихо. Она услышала его по изменению воздуха, по лёгкому скрипу пола. Он остановился, не сразу заговорив.

– Ты не спишь, – сказал он.

– Уже нет, – ответила она.

Он сел напротив, не включая дополнительного света. В полумраке его лицо казалось более резким, чем обычно. Она подумала, что, возможно, видит его так именно потому, что внутри неё что-то обострилось.

– Я думала всю ночь, – сказала она.

– Я тоже, – ответил он.

Это не было попыткой сблизиться фразами. Это было признание общего процесса.

– Я не могу вычеркнуть то, что ты был там, – продолжила Вера. – И я не хочу делать вид, что это не имеет значения.

– Я и не прошу, – сказал он.

– Но я также не могу свести тебя к этой точке, – сказала она. – К той операции. К тому дню.

Он кивнул.

– Я не хочу быть сведённым к нему, – сказал он. – Но я готов нести его с собой.

Она посмотрела на него внимательно. Это было важно: нести, а не прятать.

– Ты понимаешь, – сказала она, – что для меня это не просто факт. Это вопрос идентичности. Моя история больше не замкнута. В ней появился ты – задним числом.

– И это пугает, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Потому что если я приму это, мне придётся пересобрать не только нас. Мне придётся пересобрать себя.

Он молчал. В его молчании не было отстранённости. Он позволял ей идти туда, куда она шла, не пытаясь подстраховать.

– Я всю жизнь работала со светом, – сказала она. – С тем, как он меняет пространство, не меняя самих предметов. Но сейчас мне кажется, что свет здесь не справится. Здесь нужна тень. Глубокая. Не декоративная.

– Тень – это тоже часть формы, – сказал он.

Она усмехнулась.

– Ты учишься говорить на моём языке, – сказала она.

– Я давно слушаю, – ответил он.

Она почувствовала, как внутри поднимается усталость – не физическая, а та, что приходит после долгого сопротивления. Она позволила себе опереться спиной о спинку стула, закрыть глаза на несколько секунд.

– Я не хочу, чтобы ты стал для меня врачом, – сказала она тихо. – Даже метафорически. Я не хочу быть пациенткой в этих отношениях.

Он сразу понял, о чём она.

– Я не буду, – сказал он. – Я уже не врач в том смысле, в каком был раньше. И рядом с тобой – тем более.

Она открыла глаза. Это было важно услышать не как обещание, а как осознание.

– Тогда есть ещё одно, – сказала она. – Моё зрение.

Он напрягся. Она почувствовала это мгновенно – по изменению его дыхания.

– Я знаю, – продолжила она. – Ты не спрашиваешь, потому что боишься перейти грань.

– Да, – сказал он честно.

– Я скажу сама, – сказала она. – Мне становится хуже. Не катастрофически. Но заметно. И когда внутри так много прошлого, телу сложнее удерживать настоящее.

Он не перебил. Не стал задавать вопросов. Это было правильно.

– Я не хочу, чтобы ты видел во мне ещё одну проблему, которую нужно решать, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я решаю сама.

– Я смогу, – сказал он. – Даже если мне будет сложно.

Она посмотрела на него долго. Проверяя не готовность, а способность выдерживать неопределённость.

– Тогда давай договоримся, – сказала она. – Никаких попыток ускорить. Ни про нас. Ни про моё прошлое. Ни про твою вину.

– Согласен, – сказал он.

– И ещё, – добавила она. – Если мне станет слишком тяжело, я скажу. Не исчезну. Но и ты не будешь требовать объяснений сразу.

– Я выдержу паузу, – сказал он. – Я уже учусь.

Эта фраза тронула её сильнее, чем любое признание. Учиться – значит признавать, что ты не знаешь. Для него это было особенно трудно.

Они сидели молча, чувствуя, как утро окончательно вступает в свои права. Свет стал ярче, но Вера не включала верхний. Она позволяла дню входить постепенно, как позволяет входить в себя новой мысли.

– Я не знаю, чем закончится эта глава, – сказала она.

– Я тоже, – ответил он.

– Но я знаю, что не хочу закрывать её бегством, – сказала она.

Он кивнул.

– Тогда пусть она закончится честно, – сказал он.

Она встала, подошла к окну. Город был обычным, почти будничным. В этом было утешение. Мир не требовал от неё немедленных решений.

Она повернулась к нему.

– Я остаюсь, – сказала она. – Не потому что всё понятно. А потому что мне важно прожить это с открытыми глазами. Пока они позволяют.

Он поднялся, но не подошёл вплотную. Остановился на расстоянии, которое она могла выдержать.

– Я рядом, – сказал он. – Не в прошлом. Не в будущем. Здесь.

Она кивнула. В груди было тяжело и спокойно одновременно – редкое, хрупкое состояние, в котором не хочется ничего доказывать.

Ревность к прошлому не исчезла. Она не могла исчезнуть сразу. Но она изменила форму. Из жгучей, слепящей боли она стала плотным знанием: прошлое не принадлежит никому из них полностью. Оно не его и не её. Оно – общее пространство, в которое они вошли с разных сторон и теперь должны научиться в нём двигаться, не разрушая друг друга.

Вера выключила свет на кухне. Дневной свет был достаточным. Она подумала: возможно, именно так и выглядит взрослая любовь – не как обещание ясности, а как согласие идти в полутени, сохраняя уважение к боли, которая больше не требует бегства.

Глава закрывалась не точкой. Она закрывалась паузой. Диастолой, в которой сердце, пережившее слишком много, всё ещё находило в себе силы наполняться заново.

Глава 5. «Рубец»

Он понял, что больше не сможет держать это в формате осторожных доз. Вера дала ему пространство, дала время, дала право быть рядом без немедленного приговора, и именно это делало молчание невозможным. Когда тебе доверяют паузу, ты либо наполняешь её правдой, либо превращаешь в предательство.

Артём сидел у её окна, глядя на город, который в сумерках выглядел почти мягким. Фонари зажигались один за другим, создавая ощущение, что свет способен заменить порядок. Внутри него порядок давно не держался на внешнем. Он держался на привычке. На дисциплине. На способности не показывать дрожь, даже если внутри всё трещит.

Вера была в комнате, собирала что-то на столе – макеты, распечатки, тонкие листы, которые шуршали, как сухая трава. Он слушал этот шорох и думал о другом шорохе – о бумагах в клинике, о протоколах, которые когда-то стали для него вторичной кожей. Бумага умеет быть чистой, даже если через неё прошла кровь.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – спросила она вдруг, не поднимая головы.

Он повернулся. Её голос был спокойным, но вопрос был точным, как прокол иглой.

– Нет, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты осталась. Но не потому что тебе «надо». А потому что ты готова услышать.

Она медленно отложила листы, села напротив. Свет от лампы ложился на её лицо мягко, но он видел, как напряжены её плечи. Она держала себя, как держат хрупкий предмет – не сжимая, но не отпуская.

– Говори, – сказала она.

Он не начал с «прости». Не начал с «я не хотел». Он давно понял: такие вступления – способ уменьшить боль, но и способ уменьшить правду. А она просила не уменьшать.

– Это был не один день, – сказал он. – Это была эпоха внутри клиники. Тогда всё было… иначе. Мы жили в режиме постоянного доказательства. Не пациентам – инвесторам. Администрации. Системе, которая называла себя медициной.

Вера слушала молча. Он видел, как она фиксирует каждое слово не только умом, но телом, словно проверяет, выдержит ли она этот поток.

– Твой отец поступил экстренно, – продолжил Артём. – Состояние было тяжёлым. Он держался, но на грани. Решения принимались быстро, и в таких решениях всегда есть процент, который остаётся неизвестным до конца.

– Я это понимаю, – сказала Вера тихо.

Её голос не смягчил ему горло. Он всё равно чувствовал, как внутри поднимается сухость – не от эмоций, от необходимости говорить.

– Я не был главным хирургом, – сказал он. – Но я был там. Я ассистировал. Я видел, как его сердце отвечало на вмешательство. Как ткань реагировала. Я видел ритм на мониторе, и я помню момент, когда он стал нестабильным. Не катастрофа. Не внезапный обвал. Именно это и страшно – всё происходит не резко, а ступенями.

Он остановился. Вздохнул. Вера не торопила его.

– После операции его перевели, – продолжил он. – Были осложнения. Было несколько решений, каждое из которых по отдельности могло быть оправдано. И потом – результат. Итог, который в бумагах выглядит как «летальный исход на фоне…» и ещё три абзаца формулировок, которые снимают ответственность с конкретных рук.

– А в реальности? – спросила Вера.

Он посмотрел на неё. В её вопросе не было обвинения. Было требование не прятаться за терминологию.

– В реальности это выглядело так, – сказал он. – Мы стояли у постели и понимали, что не успели. Что система была медленнее, чем нужно. Что кто-то экономил время, кого-то не пустили к пациенту, кому-то сказали «подождите с консилиумом, сейчас неудобно, тут спонсоры». И это звучит как абсурд, но тогда это было нормой. Я видел это. И молчал.

Он произнёс последнее слово без драматического акцента. Просто как факт. Молчал. Не кричал на администрации. Не писал заявления. Не выносил наружу. Он делал то, что делали все, кто хотел выжить внутри структуры: закрывал глаза на то, что считал «не своим участком».

Вера смотрела на него внимательно. Он видел, как её зрачки слегка дрогнули, как она сделала вдох и задержала его на долю секунды.

– Почему? – спросила она.

Он ожидал этот вопрос. Но всё равно почувствовал, как внутри что-то сжимается.

– Потому что я был молодым, – сказал он. – Потому что я хотел работать. Потому что мне внушили, что если я буду «сложным», я вылечу из системы. И потому что я думал, что смогу компенсировать молчание идеальной работой. Делать настолько хорошо, чтобы перекрыть то, что происходит вокруг.

Он усмехнулся, но эта усмешка была без радости.

– Это очень медицинская иллюзия, – сказал он. – Думать, что можно швом закрыть всё. Что если правильно наложить стежки, ткань забудет разрыв.

Вера наклонилась чуть вперёд, будто хотела рассмотреть его ближе.

– И ты узнал, что это мой отец, позже, – сказала она.

– Да, – подтвердил он. – Через документы. Через фамилию. Это не было сразу. Тогда я видел пациента, историю болезни, риск. Я не видел твою семью. Я не видел, что эта смерть станет центром чьей-то жизни.

Он замолчал. В комнате было слышно, как тикают часы. Обычно она их не замечала, но сейчас этот звук казался слишком громким, как капельница в ночной палате.

– Когда ты понял? – спросила Вера.

– Когда мы уже были знакомы, – сказал он. – Когда я услышал твою фамилию и связал её с тем случаем. Я проверил. Мне нужно было убедиться, что это не совпадение. А потом… потом я решил молчать.

– Снова, – сказала Вера.

Это слово прозвучало тихо, но оно ударило сильнее, чем если бы она повысила голос. Потому что в нём не было эмоции – только вывод.

– Да, – сказал он. – Снова.

Он хотел добавить объяснение, но остановился. Любое объяснение звучало бы как оправдание. А он пришёл не оправдываться.

– Я молчал, потому что боялся, – сказал он наконец. – Не того, что ты обвинешь меня. А того, что ты перестанешь видеть во мне человека. Начнёшь видеть только функцию в твоём горе. Я боялся стать для тебя не Артёмом, а частью той пустоты.

– А я? – спросила она. – Я не заслуживала знать?

Эта фраза была не упрёком, а диагнозом отношений. Он почувствовал, как внутри поднимается знакомая вина, но теперь она была ясной, без истерики.

– Заслуживала, – сказал он. – И именно поэтому молчание стало моим грехом.

Вера откинулась на спинку стула. Лицо её было спокойным. Это спокойствие было опасным – оно означало, что внутри происходит не вспышка, а заморозка.

– Ты понимаешь, – сказала она медленно, – что я могу простить ошибку? Даже страшную. Потому что ошибки – часть жизни, часть тела, часть риска. Но молчание… молчание делает боль бесконечной. Оно не даёт ей форму.

Он кивнул. Горло сжалось так, что говорить стало физически трудно.

– Я знаю, – сказал он.

Она посмотрела на него ещё раз. Долго. Как будто пыталась запомнить не лицо, а выражение. Потом встала. Не резко. Не демонстративно. Просто как человек, который принял решение.

– Мне нужно выйти, – сказала она.

Он тоже поднялся.

– Вера…

Она остановила его взглядом. Не жестом, не словом. Взглядом, в котором было много льда и ни одной слезы.

– Не сейчас, – сказала она.

Она взяла пальто, ключи, не глядя на него, как будто это требовало слишком большого усилия. Дверь закрылась тихо, без хлопка.

Артём остался в комнате, где ещё пахло её чаем и бумагой, и впервые за долгое время почувствовал, что потерял не почву – воздух.

Дверь закрылась беззвучно, и именно это отсутствие звука оказалось самым оглушительным. Артём стоял посреди комнаты, не двигаясь, как стоят у операционного стола в секунду после остановки сердца, когда ещё не принято решение – реанимировать или признать конец. В воздухе осталась её траектория: слабый холод с лестничной клетки, едва заметное движение занавески, запах её пальто, смешанный с чаем и бумагой. Он сделал шаг, потом остановился. Впервые за долгое время его тело отказалось подчиняться привычному приказу «действуй».

Он сел. Стул скрипнул – слишком громко для этой тишины. Он положил ладони на колени, проверяя себя так, как проверяют пациента: ориентирован, стабилен, контакт сохранён. Контакт был потерян. И это не значило, что он умер. Это значило, что его вывели из протокола.

В голове продолжал идти разговор, но уже без неё. Фразы распадались, возвращались, цеплялись за одно слово – молчание. Он всегда считал молчание формой контроля. Умением не усугублять, не навязывать, не ломать хрупкие конструкции преждевременной правдой. Теперь это слово обрело другую плотность. Оно стало рубцом – плотным, бледным, лишённым чувствительности участком, который закрывает рану, но никогда не возвращает коже прежнюю гибкость.

Он встал и подошёл к окну. Город двигался внизу – машины, люди, светящиеся точки, которые меняли траектории без всякого знания о том, что здесь, на одном из этажей, кто-то только что потерял воздух. Он подумал, что рубцы города похожи на его собственные: старые стройки, перекрытые улицы, здания с заклеенными окнами. Всё это продолжает существовать, не требуя сочувствия.

Телефон лежал на столе. Он не брал его. В этой паузе было что-то правильное, почти терапевтическое. Он знал: если он сейчас напишет, позвонит, догонит – это будет попытка вернуть контроль, а не контакт. Контакт возвращают иначе. Его не вымаливают и не объясняют. Его выдерживают.

Он прошёлся по комнате, заметив мелочи, которые раньше не требовали внимания: как неровно стоит стопка книг, как на полу остался обрывок бумаги, как свет лампы подчёркивает пыль на подоконнике. Он вспомнил, как много лет назад учил ординаторов замечать такие детали в операционной – не для эстетики, для безопасности. Теперь эти детали были частью его собственной безопасности: если он продолжит замечать, значит, он ещё здесь.

Он сел снова, закрыл глаза. Перед внутренним взглядом возникла палата – не та, конкретная, а собирательная. Запах антисептика, звук аппаратов, тихий гул, который всегда кажется фоном, пока не исчезает. Он вспомнил, как впервые понял, что молчание может быть решением. Тогда ему сказали: «Не сейчас. Потом». И это «потом» растянулось на годы, стало привычкой, а привычка – характером. Он стал человеком, который умеет держать, но не умеет просить. Который умеет действовать, но не умеет говорить вовремя.

Он поднялся и пошёл в ванную, умылся холодной водой. Лицо в зеркале было спокойным, почти чужим. Он провёл пальцами по щеке, по подбородку, словно проверяя, на месте ли чувствительность. Рубец не болит. Он просто есть. И если надавить сильнее, он не ответит. Это не значит, что под ним нет боли. Это значит, что боль ушла глубже.

Он вернулся в комнату, сел на край дивана. Мысли стали медленнее, тяжелее. Это было похоже на диастолу – ту паузу, когда сердце наполняется кровью и кажется, что ничего не происходит, хотя именно в этот момент решается, будет ли следующий удар. Он знал это телом. Знал профессионально и слишком лично.

Он позволил себе подумать о ней – не о её уходе, а о её лице в тот момент, когда она сказала «молчание». Это было не лицо жертвы и не лицо обвинителя. Это было лицо человека, который вдруг увидел форму своей боли и понял, что она не закончится объяснениями. Он понял: её ледяная тишина – не наказание. Это способ не разрушиться.

Телефон завибрировал. Он взял его не сразу. Сообщение от Саввы: «Ты держишься?» Коротко. Не навязчиво. Он ответил не сразу и не словами. Он выключил экран. Этот разговор будет позже, в другой плоскости. Сейчас любые слова, не адресованные ей, казались лишними.

Он вышел из квартиры. Лестница пахла пылью и сыростью. Он спускался медленно, считая ступени, как когда-то считал вдохи пациента, чтобы не торопиться. На улице было холодно. Этот холод был полезен – он возвращал телу границы. Он пошёл без цели, позволяя ногам выбирать маршрут. Это было непривычно и необходимо.

Он шёл и думал о рубцах – о том, как они формируются. Рубец – это компромисс. Между закрыть и оставить открытым. Между выжить и помнить. Он думал о том, что его рубец образовался не от одной раны, а от множества мелких разрывов, которые он аккуратно зашивал молчанием. И теперь этот рубец мешал ему двигаться так, как раньше.

Он остановился у моста, посмотрел на воду. Она текла ровно, не ускоряясь и не замедляясь из-за его взгляда. Он вспомнил, как Вера говорила о тени, о форме, о том, что не всё можно осветить. Он впервые позволил себе мысль, что, возможно, его задача сейчас – не лечить и не спасать, а присутствовать в собственной тени, не убегая от неё.

Когда он вернулся, было уже поздно. Квартира встретила его тем же запахом и тем же порядком, но теперь это пространство ощущалось иначе – не как убежище, а как место ожидания. Он сел, взял лист бумаги и ручку. Он не писал письмо. Он писал факты – сухо, без эмоций. Как протокол. Не для суда и не для оправдания. Для себя. Даты. Решения. Молчание. Он остановился, когда понял, что протокол заканчивается там, где начинается ответственность, не закреплённая подписью.

Он сложил лист и убрал его в ящик. Это был не шаг к ней. Это был шаг к себе. Он знал: если он не научится говорить раньше, чем боль станет невыносимой, он потеряет не только её. Он потеряет возможность быть рядом с кем бы то ни было без этой ледяной паузы между словами.

Ночь прошла без сна. Но это был не тот бессонный бег мыслей, который он знал раньше. Это была тихая бодрствующая усталость, в которой мысли выстраиваются сами, без насилия. Утром он почувствовал странную ясность. Не облегчение. Готовность.

Он не писал ей. Не звонил. Он оставил пространство таким, каким она его выбрала. Это было самым трудным действием из всех, что он делал за последние дни. И самым честным.

Он знал: рубец не исчезнет. Он станет частью его тела, его походки, его способа прикасаться к миру. Но если он научится чувствовать его границы, не прятать и не выставлять напоказ, рубец перестанет быть препятствием. Он станет памятью, которая не требует молчания.

И где-то в этой тихой готовности он впервые за долгое время подумал не о том, как удержать, а о том, как не помешать следующему удару сердца случиться вовремя.

Он прожил следующий день так, как живут люди, которым нельзя сорваться. Медленно, точно, без лишних движений. В нём не было драматизма, но было напряжение, напоминающее острую фазу после операции, когда пациент уже выведен из наркоза, но любое неверное движение может разорвать шов.

Артём проснулся рано, ещё до рассвета. Свет в комнате был серым, без направления, и это соответствовало его внутреннему состоянию. Он не чувствовал пустоты – скорее, отсутствие опоры. Как если бы пол под ногами стал мягче, не исчез, но перестал гарантировать устойчивость.

Он сделал то, что умел лучше всего: привёл тело в порядок. Душ. Холодная вода в конце, чтобы вернуть границы. Чистая рубашка. Ровные движения. Это не было бегством в рутину – это было якорение. Он знал: если он сейчас рассыплется, он не сможет удержать ни себя, ни то пространство, которое Вера оставила между ними.

Он вышел из квартиры, не закрыв шторы. Пусть свет входит, даже если смотреть на него пока трудно. На улице город просыпался, и в этом пробуждении было что-то жестокое: мир продолжал свой ритм, не делая скидок на его внутренний разрыв. Машины, люди с кофе, короткие разговоры у подъездов – всё это существовало без него и вопреки ему.

Он пошёл пешком. Не потому что некуда было ехать – потому что движение позволяло мыслям не застревать. Он чувствовал, как тело постепенно принимает нагрузку, как дыхание выравнивается. Сердце работало спокойно, почти демонстративно ровно. Он подумал, что сердце всегда делает свою работу, даже когда человек не готов.

Он вспомнил Веру – не её уход, а её взгляд. Лёд в нём был не жестокостью, а концентрацией. Она не позволила себе ни слёз, ни вспышки. Это значило, что боль ушла глубже, туда, где слова не действуют сразу. Он понял: она не ушла от него. Она ушла от ситуации, в которой могла бы сломаться.

Эта мысль не утешила, но дала ориентир. Он перестал воспринимать её уход как отказ. Это было отступление, чтобы сохранить себя. И если он действительно любит её, его задача – не тянуть обратно, а не разрушить путь, который она сейчас проходит.

Он дошёл до набережной, остановился, глядя на воду. Вода была тёмной, почти неподвижной, отражала небо без деталей. Он подумал о рубце снова. В медицине рубец – это результат заживления. Не знак поражения, а свидетельство того, что тело выжило. Но рубец всегда меняет механику. Ткань становится менее эластичной. И если не учитывать это, можно получить разрыв рядом.

Он слишком долго жил так, будто его рубцы – невидимы. Будто если о них не говорить, они не влияют на движение. Теперь один из них стал видимым для другого человека, и это оказалось невыносимо.

Он сел на скамейку, позволив мыслям идти без контроля. Впервые он не пытался их структурировать. Он позволил себе вспомнить тот день снова – но не как врач, а как человек. Вспомнить не монитор, не цифры, а лицо пациента. Твоего отца, Вера, подумал он, и позволил этому имени прозвучать внутри. Это было тяжело. Он почувствовал, как в груди появляется давление, не боль, а вес.