Пышка для кавказца. Сладкий плен

Я не выхожу из комнаты до вечера.

Сижу на подоконнике, смотрю на горы и пытаюсь убедить себя, что я — не героиня дешёвого любовного романа. Что я — взрослая, умная женщина, которая прошла через абьюз, развод, депрессию, два года терапии и теперь точно знает: мужчины — это боль. Даже такие красивые как он. Даже с лёгким кавказским акцентом и часами за полмиллиона.

— Ты точно не влюбишься в похитителя, — говорю себе вслух. — Это синдром Стокгольма, а не любовь. Ты просто хочешь выжить.

Горы молчат. Им плевать на мои психологические травмы.

Внутри меня борется страх и… чёрт возьми, что-то ещё. То самое, от чего низ живота сжимается, когда я вспоминаю его голос. Низкий, с хрипотцой, с этой кавказской тягучестью, от которой хочется закрыть глаза и слушать, как слушают виолончель.

— Нет. Только не это.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Меня похитили, заперли, кормят как на убой — а я возбуждаюсь от его голоса. Лера, ты конченная идиотка.

Вспоминаю Кирилла. Как он первый год был милым, заботливым, приносил цветы почти каждую пятницу. А потом — сначала слова: «ты поправилась», «ты что, не могла подобрать платье по размеру?», «моя мама говорит, что ты не умеешь готовить». Потом — руки: сначала толчок, потом пощёчина, потом удар в стену рядом с моей головой. Потом — сломанные пальцы. «Нечаянно, Лера, ты же сама упала».

Я дала себе клятву: больше никогда. Никогда не влюбляться. Никогда не подпускать мужчину ближе, чем на метр. Никогда не снимать перед ним одежду добровольно.

И что я делаю сейчас? Сгораю от стыда и желания одновременно, глядя на фотографии в альбоме, который нашла на чердаке.

Да, я нашла чердак.

После того, как Руслан ушёл из кабинета, я решила исследовать дом как следует. Не для побега — для собственного спокойствия. Когда знаешь карту местности, страшно чуть меньше.

Чердак — пыльный, пахнущий деревом и старыми вещами. Чемоданы, коробки с ёлочными игрушками, сломанный велосипед. И альбом.

Я открыла его, села на пол, обдуваемая сквозняком из слухового окна.

Вот Руслан в детстве — кудрявый мальчик лет десяти, в белой рубашке, с серьёзным лицом. На фоне гор. Рядом — красивая женщина в длинном платье, с такими же карими глазами. Мать. Она обнимает его за плечи, и он улыбается — впервые на всех фото. Рядом мужчина с бородой, в папахе — отец. Суровый, сбитый, рука на кинжале.

Вот Руслан-подросток — уже высокий, худой, с гитарой. Сидит на камне, ветер треплет волосы. Смотрит вдаль.

Вот юноша в военной форме — нет, просто в тёмном костюме с какими-то нашивками. Кавказская свадьба? Да, белое платье, фата. Рядом женщина — её лица не видно под вуалью, но по напряжённой позе чувствуется: она не счастлива.

Я захлопнула альбом.

Не моё дело. Не моя жизнь.

Быстро спустилась вниз.

Вечером нубиец приносит ужин.

Я встречаю его у двери. На подносе — горячий суп, пахнущий бараниной и кинзой, хлеб, салат из помидоров и огурцов. И маленькая вазочка с черносливом и грецкими орехами.

— Спасибо, — говорю.

Он кивает, но не уходит. Стоит, смотрит.

— Что? — спрашиваю.

Он достаёт из кармана листок бумаги и ручку. Пишет печатными буквами: «ЗУХРА ПРИГЛАШАЕТ ВАС НА КУХНЮ. ЗАВТРА ПОСЛЕ ЗАВТРАКА».

Я поднимаю глаза.

— Зухра — это повариха?

Кивает.

— А она… русская?

Он пишет: «ДАГЕСТАНКА. ГОВОРИТ ПО-РУССКИ».

Я киваю. Он уходит.

Зухра. Повариха. Значит, в доме есть ещё кто-то, кроме него и немого гиганта.

Ложусь спать рано. За окном темнеет быстро — горы съедают свет. Я засыпаю с мыслью о том, что завтра, может быть, узнаю что-то интересное.

Утро начинается с петуха.

Настоящего, деревенского, который орёт где-то во дворе так, что стёкла дрожат. Я вскакиваю, не понимая, где я, и с размаху ударяюсь коленом о столик.

— Да чтоб тебя! — ору на петуха.

Петух не унимается.

Я плетусь в ванную, умываюсь, чищу зубы — щётку и пасту нашла вчера на полочке, новую, нераспечатанную. Смотрю на себя в отражение крана. За ночь круги под глазами стали меньше, щёки порозовели. Горный воздух, что ли помогает? Или то, что я наконец высыпаюсь и отдыхаю от Московской суеты.

Завтрак — овсянка с ягодами, йогурт, свежевыжатый апельсиновый сок. Нубиец приносит с поклоном.

После завтрака я иду на кухню.

Нахожу её по запаху — дрожжевое тесто, корица, жареный лук. Большая светлая комната с огромной плитой, деревянным столом, на котором расставлены банки со специями. У плиты стоит женщина — полная, смуглая, в белом фартуке. Волосы убраны под косынку.

— А, Лера! — голос у неё грудной, тёплый. Акцент густой, южный. — Заходи, заходи, садись! Я Зухра.

— Очень приятно, — я сажусь на табурет. — Вы здесь работаете?

— Работаю. Десять лет. Как Руслан дом купил, я с ним. — Она месит тесто, руки в муке, двигаются быстро, умело. — Он хороший человек, Лера. Справедливый.

— Вы знаете, что он похитил меня.

Зухра вздыхает. Отрывает кусок теста, скатывает в шар.

— Знаю. Я ему говорила: «Руслан, не надо, девушка испугается». А он: «Зухра, без неё мне жизнь не мила».

— И это оправдывает похищение?

Она ставит тесто в миску, накрывает полотенцем. Поворачивается ко мне.

— Ты пойми. У нас, в горах, по-другому. Мужчина, если полюбил — идёт до конца. Через горы, через запреты, через закон. Он два года за тобой смотрел. Два года, Лера. Ни одной другой женщины в доме не было.

— Это не любовь. Это одержимость.

— А какая разница? — Зухра пожимает плечами. — Чувство есть. Сильное. Он за тебя жизнь отдаст. Ты это ещё увидишь.

Я молчу. Она пододвигает ко мне пиалу с мятным чаем.

— Пей. Успокоишься. Руслан сказал , ты любишь мятный чай.

Я пью. Мята обжигает, мёд тает на языке.

— Зухра, ты знаешь, что за красной дверью?

Она замирает. Рука с ложкой застывает в воздухе.

— Не ходи туда пока, — говорит тихо. — Не надо.

— Что там?

— Не твоё дело. Прости, Лера, но пока не твоё. Если Руслан захочет, он сам тебе всё покажет.

Она возвращается к тесту, спиной ко мне. Показывая, что разговор окончен.

Я гуляю по территории.

Сад большой, ухоженный. Дорожки посыпаны мелкой галькой, клумбы с розами, фонтан с водой, в которой плавают золотые рыбки. Дальше — лес, а за лесом — забор. Высокий, каменный, с колючей проволокой.

Я подхожу к забору. Смотрю вверх — метров пять, не меньше. Поверху проволока, кое-где камеры. Охрана — я заметила двоих мужчин в форме, которые патрулируют периметр.

Бесполезно.

Сажусь на скамейку у фонтана. Жмурюсь на солнце.

Совсем недалеко птицы играют на свирели, и звук плывёт над горами, заставляя меня закрыть глаза.

Я вспоминаю Москву. Пробки, суету, лица людей, которые вечно спешат и при этом никуда не приходят. Свою квартиру с вечно текущим краном и соседом сверху, который играет на саксофоне по ночам. Галерею с Зинаидой Павловной и её багетами.

И вдруг понимаю: я совсем не хочу туда возвращаться.

Эта мысль пугает меня больше, чем запертая красная дверь.

Вечером я набираюсь смелости. Спускаюсь в гостиную, где Руслан сидит у камина с книгой.

В джинсах и футболке — своих, не сорочке. Я настояла, чтобы мне вернули мою одежду, и нубиец принёс джинсы, свитер, даже носки. Словно они всё это время лежали в шкафу.

Он поднимает голову. Кладёт книгу на колени.

— Хорошо выглядишь.

— Комплиментов не надо. — Я сажусь в кресло напротив. — Я хочу поговорить.

— Слушаю.

— Ты сказал, что отпустишь меня через месяц. Это правда?

— Правда.

— Если я сейчас скажу, что хочу уехать, ты меня отпустишь?

Он молчит. Долго. В камине потрескивают дрова, тени пляшут на стенах.

— Нет, — наконец говорит. — Сейчас не могу отпустить.

— Почему?

— Потому что ты ещё не готова.

— Готова к чему?

— К свободе. Ты привыкла, что тебя постоянно обижают. Но ты не знаешь, как это когда тебя любят.

— Ты не можешь меня любить, потому что совсем не знаешь.

Он закрывает книгу. Встаёт. Подходит ко мне, садится на корточки, так что наши глаза на одном уровне. Совсем как перед маленькой девочкой.

— Знаю, Лера. Твои картины — это ты. Я их вижу каждый день. В них — твоя душа. Твоя боль, твоя надежда, твоя ярость. Ты — лучшая из женщин, которых я встречал.

— Ты встречал многих? — горько усмехаюсь. — Которым платил за любовь?

— Я встречал женщин, которые хотели моих денег. Ты хочешь свободы и спокойствия. Это намного дороже.

Он протягивает руку. Кладёт ладонь на мою.

— Не бойся меня. Я никогда не сделаю тебе больно.

— Ты уже сделал. Ты меня украл из родного города. Я так и не смогла съездить к отцу.

— Это была вынужденная боль, которая излечит твои остальные раны.

Я выдёргиваю руку.

— Ты самоуверенный, — говорю. — И опасный.

— Я влюблённый, Лер. Это опаснее.

Он встаёт. Протягивает руку.

— Давай потанцуем?

Я удивлённо на него уставилась.

— Здесь нет музыки.

— Музыка везде.

Он подходит к стене, нажимает кнопку на панели. Из невидимых динамиков льётся джаз — саксофон, медленный, тягучий.

Я всё ещё не двигаюсь.

— Я не умею танцевать.

И это правда, я даже на выпускном в школе не танцевала.

— Я научу.

Его рука всё ещё протянута. Я смотрю на неё — широкую ладонь, сильные пальцы, чистые аккуратные ногти.

И вкладываю свою.

Он ведёт меня в центр комнаты. Кладёт руку на поясницу — чуть ниже, чем нужно, и я вздрагиваю. Вторая рука сжимает мою.

Двигаемся медленно. Я смотрю себе под ноги, чтобы не наступить ему на туфли.

— Смотри на меня, — говорит он.

Поднимаю голову.

Его глаза — чёрные, блестящие, как горные реки. От них невозможно оторваться.

— Ты красивая, — говорит он.

— Я в джинсах и без макияжа.

— Тем более.

Он кружит меня, и я чувствую, как его пальцы сжимают мою талию.

— У тебя руки холодные, — замечаю.

— У тебя горячие.

— Потому что ты меня разозлил.

— Злость греет. И любовь.

Он прижимает меня ближе. Моя грудь касается его груди, я чувствую тепло, мускулы под его одеждой, биение сердца — ровное, спокойное.

— Отпусти, — шепчу.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он не отпускает. Кружится медленно, и джаз льётся, и тени от камина пляшут по стенам, и я забываю, что я пленница.

Забываю всего на минуту.

Потом отстраняюсь.

— Всё, хватит.

Он отпускает. Убирает руки, делает шаг назад.

— Спокойной ночи, Лера.

— Спокойной ночи, Руслан.

Я ухожу к себе. Долго стою под душем, смывая этот танец с кожи. И его прикосновения.

Они не смываются.

Глава 4. Лера. Вода и кожа

Третье утро в горах начинается с того, что я перестаю просыпаться в панике.