Последний паром Заболотья

Он вновь завел мотор, приблизился к острову. Даже не совсем острову – со стороны обвала тоненькая песчаная полоска. Он слез прямо в воду и вытащил лодку на песок. Прям по завалу внутрь церкви бежала тонюсенькая утоптанная тропка – местные мальчишки проложили. У них целый ритуал: собираешься на рыбалку, обязательно на церковный остров заскочи, а то улова не будет. Или будет, но все мелочь, какую и кошке стыдно отдать. Мальчишки же внутри колокольни деревянную лестницу приставили и забираются по ней к ближайшему окошку. Сидят там и свистят на всю округу.

– По лестнице лучше не лазать, – предупредил Михаил туристов. – Самодел. Да и колокольня – не знаешь, в какой момент обвалится. Так что будьте аккуратны. Вот эта вот стена пять лет назад в один момент рухнула. Хорошо, никого рядом не было. Вы вообще как? Внутрь полезете?

Первое время Михаил не причаливал к церкви – обвозил вокруг нее, делал остановки на воде, давая возможность полюбоваться, сфотографировать, но все чаще и чаще его спрашивали: нельзя ли попасть внутрь? Михаил поначалу отказывал – боялся за туристов, потом не выдержал, сам залез, побродил, убедился, что если быть аккуратным, то не так и опасно, и с тех пор показывал церковь и изнутри. Удивлялся, что редко кто отказывался ползать по заброшенному.

Вот и сегодняшние туристы согласились. Едва оказавшись на песке, поползли по завалу, пробираясь внутрь. Михаил шел за ними.

От внутреннего убранства церкви не осталось ничего: ни росписей, ни иконостаса, даже где был алтарь, сразу не поймешь. В проемах верхних окон выросли кусты и две березки по разные стороны – как два стражника. Красиво и тоскливо одновременно. Заброшенное всегда наводит тоску, но здесь она особенная – светлая.

– Вообще, конечно, церковь рушится понемногу, – говорил Михаил. – Тут еще дно углубили, совсем рядом с островом, чтобы суда могли проходить. Белое озеро дак вообще когда-то было мелкое для крупных судов, а еще шторма часто случались, поэтому когда-то по нему только лодки-«белозерки» ходили.

– А сама церковь какого года? – спросила одна из женщин, вглядываясь в стены, выискивая на них остатки фресок.

Михаил плохо запоминал даты, поэтому незаметно для туристов глянул в буклет:

– Тысяча семьсот восемьдесят восьмого. Здесь когда-то и клуб был, и сено сушили, и колхозный склад устроили. А незадолго до затопления на колокольне установили маяк для судоходства, поэтому-то церковь и не снесли.

– Жалко, конечно, – сказала женщина. – Мы вот как-то по Тверской области ехали на Устюжну, там столько заброшенных церквей! Мы в одну заглянули, так там даже фрески сохранились до сих пор, хотя купол обрушился. Тоже красиво, и так хочется, чтоб восстановили!

– Это да, – согласился Михаил. – Вон волонтеры хотят восстановить эту, но пока непонятно как, что здесь будет. Вряд ли снова службы станут проводить. Попробуй-ка еще доберись досюда.

В колокольню Михаил с туристами не пошел: там разрушений меньше, за туристов спокойнее. Напомнил только, чтоб на лестницу не залезали. Сказал, что у них пятнадцать минут – и пора возвращаться. Вышел на руины, закурил. Ритуал, пока туристы осматривают церковь, – обязательно выкурить сигарету, глядя на реку, берега, заросшие осокой, крошечную точку парома, его и не видно толком, но Михаил знает, что он там. Ждет. За сегодня это уже третья сигарета на церковных руинах, но по-прежнему до того хорошо, что сердце замирает, словно во всем мире есть только Михаил, церковь Рождества Христова, затопленное Крохино, река Шексна и маленькая паромная переправа через нее. И чайка, что вновь раскричалась, сидя на колокольне.

Туристы вышли из церкви так тихо, что Михаил их и не услышал, заметил лишь, когда встали рядом. Женщины обычно не терпят табачного дыма, морщатся, а тут будто и не заметили вовсе. Без слов спустились к лодке, сели, Михаил оттолкнул ее от узкой полоски берега, запрыгнул сам. Мотор затарахтел негромко, тоже не хотел нарушать тишину.

На обратном пути Михаил медленно обошел на лодке затопленную церковь кругом, пассажиры притихли, только фотоаппаратом щелкают, и то неловко, чего-то стесняясь. Этот момент Михаил тоже любил, когда шумные туристы вдруг замолкали, погружались в свое. Он тогда чувствовал, что не зря свозил, что никто не будет жалеть о потраченной пятисотке. Прибавил оборотов и пошел обратно к переправе.

Туристы зажмурились от сильного ветра и брызг в лицо, но Михаил знал, что и это им нравится. Одна из женщин весело взвизгнула, подтверждая его мысли.

2. Васька

Паром работал до восьми. Последний рейс на противоположный берег, через двадцать минут – последнее возвращение. Как всегда, нашлись опоздавшие-недовольные. Высокая женщина в панамке не по возрасту – сняла с дочери – хлопнула дверью машины и поперла на паромщиков:

– Неужели сложно еще раз проплыть?

«Не проплыть, а пройти», – мысленно поправил Михаил.

– Расписание-то видите? – спокойно спросил его коллега, Илюха. – В восемь ноль-ноль последний рейс. Сейчас сколько?

– Сейчас я опаздываю к брату на юбилей! – взвизгнула женщина. Панамка съехала набок.

Муж ее сидел в машине, наблюдал за происходящим и, судя по скучающему виду, вмешиваться не собирался. Ему словно было все равно, попадут они к брату, не попадут, поднимут тост за его здоровье, не поднимут.

– Дак что ж вы не подумали? Приехали бы на двадцать минут раньше, и никаких проблем – успели бы и на юбилей, и в баню, и еще в тыщу мест.

Михаил говорил, а сам проверял, надежно ли пришвартован паром, крепко ли привязан, не возьмет ли над ним верх течение Шексны. Здесь важно не торопиться, не отвлекаться, но женщина нависла над паромщиками, накрыла тенью, зудела и зудела, зудела и зудела.

– Мне нужно в Липин Бор! Меня там ждут!

– И нас дома ждут! – ответил Илюха.

– Вы можете вокруг, – предложил Михаил. – Через Кириллов.

– Это на два часа дольше! – крикнула женщина. – Это я под конец банкета заявлюсь!

Муж не выдержал, высунулся в окно:

– Кать, поехали уже!

– Нет, ты понимаешь, – Катя стояла между паромом и машиной, размахивала длинными руками, взбивая бестолково воздух. – Им сложно еще один рейс сделать, услужить добрым людям.

– Не положено, – сказал Михаил, вставая перед паромом. Он все закончил, но боялся, что женщина прикажет своему безвольному мужу ехать прямо на палубу, будет потом кричать оттуда, чтоб везли ее на другой берег, а не то останется тут. – Мы вам услужим, а нам потом начальство по шапке.

– «Не положено»! – передразнила женщина.

– Кать, поехали! – повторил муж.

Недовольная женщина скинула наконец дурацкую панамку, прыгнула в машину. Взревел мотор, поднялась пыль. Дребезжа и посвистывая, старый «жигуль» увез Катю к брату на юбилей.

Михаил закрыл глаза, ожидая, пока посторонние звуки стихнут. Настала тишина – лишь перешептывание речных вод, отдаленные крики птиц, шорох прибрежных трав и ворчание Илюхи в сторожке. Хо-ро-шо. Михаил любил этот момент, когда паромная жизнь останавливалась. Оставалось лишь накормить Тузика, паромного пса, что сегодня вел себя подозрительно скромно, ни разу не высунувшись из будки, – жара, закинуть в рюкзак банку из-под съеденного супа, переодеться и домой.

Михаил выкатил из-за угла старенькую «Викторию», махнул Илюхе, прыгнул на велосипед и напрямки помчался по проложенной через луг тропинке к жене и дочери.

Но сначала – Васька.

Васька ждал Михаила посреди тропы через лес, по которой паромщик каждый день возвращался с работы. Здесь Михаил слезал с велосипеда и шел пешком, потому что по расчерченной еловыми корнями дорожке ехать невозможно – трясло так, что ладони отбивало.

Васька знал, что встречать соседа у парома нельзя – там будут над ним насмехаться. Остальные паромщики из других деревень Ваську не знают, но будто чуют, что на него можно и матом, и прогнать, и собаку науськать шутки ради. Михаил не будет в этом участвовать, но и заступаться не станет. Если же ждать на опушке, то до Заболотья всего ничего – пять минут и разошлись. Ваське же хотелось подольше побыть с Михаилом, пройти рядом: «Вот мы вдвоем. Я и сосед, идем, мы, мы, я и сосед, вдвоем, мы, мы».

Васька встречал Михаила с работы чуть ли не каждый день. Паромщик не гнал его, разве что иногда. Михаил был единственным, кто не смеялся над Васькой, не обзывал. Мог даже перекинуться с ним парой слов, спросить, как дела, выслушать ответ, кивнуть. А Ваське большего и не надо. Он привязался к Михаилу, потому что ему очень нужно быть хоть к кому-то привязанным, как собаке.

Никто не любил Ваську. И он в ответ никого не любил.

К деревенским дурачкам всегда относились снисходительно, подшучивали, но не обижали. Но Васька не совсем дурачок, он просто странный: болтливый, прямой – нес ерунду не думая. В Заболотье говорили: «Что у дурака на уме, то у Васьки на языке». За необдуманные слова ему не раз доставалось: то водой обольют, а то и, хоть и редко, кулаком по лицу.

Кличка Помело привязалась к Ваське глупо, но сразу и накрепко. Ему было четырнадцать, когда он пристал к баб Дуне, что шла в магазин за «Чайным» печеньем.

– Слыхали, хлеб теперь варгают из голубей? – выскочил он перед ней на тропинку. – А молоко теперь только верблюжье. И пряники не грабастайте, их все хают – в них мышиные хвосты.

Баб Дуня хохотнула:

– Мели, Емеля, твоя неделя!

Васька не останавливался:

– Вы обумляете, что вместо сахара теперь соль скидают? А вместо соли – песок из реки.

В магазин за баб Дуней зашел, там продолжил:

– В конфетах шоколадных – яд. Вместо водки воду ливают из колодца. Там уже и воды не осталось, так что водка скоро ссякнется.

Баб Дуня устала от Васьки, махнула на него рукой, будто назойливую муху отгоняя, на весь магазин крикнула:

– Ну и помело же ты!

Все, кто был в магазине, засмеялись. Нинка Петрова по прилавку ладонью шлепнула:

– И впрямь помело!

Так и разнеслось по Заболотью, так и пошло: Васька-Помело, помело этот наш Васька.

Васькина мама, Валентина Ивановна, так расстроилась из-за этой клички, что неделю с кровати не вставала, все стонала и компрессы холодные на голову себе клала.

Она еще в четыре Васькиных года поняла, что с сыном что-то не так: слишком шумный, слишком говорливый, слишком его много. Он заполнял собой весь дом, каждый угол гудел от него, стекла в окнах звенели от его криков. Едва просыпаясь, Васька начинал говорить-говорить-говорить без конца, умолкал лишь во сне. И то в дремоте бормотал бессвязное, неразборчивое.