Экономика без диплома. Что я хотел бы знать о деньгах в восемнадцать

Что успело сложиться к концу этого века

Соберём и эту цепочку. Крах биржи запустил спираль, которую рынок не остановил сам — государство вошло в экономику как постоянный игрок, не только судья. Опыт депрессии показал: тратить в трудные времена может и должно государство — тот же вопрос встал в куда большем масштабе, когда потребовалось оплатить войну. Оплата войны свелась к трём рычагам с разной ценой — печатный станок довёл Германию до денег, которые перестали быть деньгами.

Мир после войны договорился о новых правилах для денег — через четверть века выяснилось, что и эти правила держатся только на договорённости, которая может закончиться в одностороннем порядке. Свободные деньги встретились с нефтяным шоком — экономическая наука впервые публично ошиблась в том, во что верила со времён Кейнса.

Каждая из этих катастроф оставила после себя институт, который работает и сегодня: страхование вкладов, дефицитный бюджет как обычный инструмент в кризис, плавающий курс валют, привычку проверять любую экономическую теорию на прочность заново, а не верить ей всегда. Следующая глава — о том, что происходит, когда идею государства как игрока пробуют довести до предела и заменить рынок целиком.

Проверьте на себе (5 минут)

Найдите свежую новость про повышение налогов, размещение государственных облигаций или программу поддержки экономики через новые деньги. Определите, какой из трёх рычагов войны и кризиса использует государство в эту секунду и на кого в итоге ляжет цена: на сегодняшних налогоплательщиков, на будущих, или на всех, кто держит сбережения в этой валюте.

Рычагам почти сто лет, а слова вокруг них меняются каждое десятилетие.

Три тезиса

— Рынок не чинит себя сам мгновенно. Паника кормит сама себя: слух о проблеме банка создаёт настоящую проблему банка, даже если её не было. Страхование вкладов, спасение банков и дефицитные бюджеты в кризис существуют потому, что однажды без них экономика падала три года подряд и не могла остановиться сама.

— За большие траты государства всегда платит кто-то конкретный. Налоги, долг и печатный станок — три рычага с разной ценой и разным получателем счёта: сегодняшний налогоплательщик, будущий налогоплательщик или держатель сбережений в валюте. Бесплатного варианта среди них нет и не было.

— Правила денег — тоже договорённость, и она может закончиться. Золотой стандарт казался законом природы, пока не перестал им быть в один день 1971 года. Экономическая теория казалась разгаданной, пока стагфляция не доказала обратное. Полезная привычка — спрашивать, на какой договорённости это держится и что будет, если она перестанет выполняться, а не гадать, что произойдёт дальше.

Глава 4. Большие эксперименты

Что будет, если убрать рынок совсем

Прошлая глава закончилась на пороге вопроса: что происходит, когда идею государства-игрока пробуют довести до предела и заменить рынок целиком. На этот вопрос ответила целая страна, взявшая на себя роль полигона на целый век вперёд.

В 1917 году в России к власти пришли люди, всерьёз читавшие Маркса, включая тот самый вопрос из главы 2: кому достаётся пирог, если стоимость создаёт труд, а фабрикой владеет не рабочий. Частную собственность на заводы и землю убрали, а вместе с ней и рынок: решения по всей стране начал принимать один центр планирования, Госплан.

Пятилетка без сигнала

С 1928 года пятилетние планы подняли заводы и города там, где вчера была степь, и страна на глазах стала промышленной державой. Но у плана обнаружилась проблема, которую не лечит энтузиазм: в рыночной экономике цена работает как нервное окончание, сообщающее о нехватке. У планового хозяйства такого окончания нет, есть только отчёт, идущий по инстанциям месяцами — как если бы всю нервную систему тела заменили одним письмом от пальца к мозгу.

Деньги на заводы добывали изъятием зерна у деревни, а коллективизация забрала у крестьян право решать, сколько оставить себе. В 1932—1933 годах на Украине, в Казахстане и в хлебных областях России разразился голод; историки расходятся в оценках числа жертв кардинально, от нескольких миллионов до заметно более семи. У индустриализации, которую мир увидел в цифрах роста, была цена, и заплатила её деревня, а не город.

Дефект без ценового сигнала никуда не делся и десятилетия спустя: к восьмидесятым очередь за товарами повседневного спроса стала нормой жизни, а в 1991 году система остановилась сама, без единого выстрела.

Другой ответ на тот же вопрос

У соседнего эксперимента был похожий старт и другой финал. Компартия Китая пришла к власти в 1949 году с той же верой: план заменит рынок и справится лучше. К концу пятидесятых Мао Цзэдун довёл идею до предела похлеще советского: крестьян согнали в огромные коммуны и потребовали одновременно с полем выплавлять сталь в кустарных печах на заднем дворе. План требовал стали и зерна разом, а посчитать настоящую цену этого требования было уже некому. За три года, с 1959 по 1961-й, разразился голод. Оценки жертв у разных историков расходятся в разы, от пятнадцати до более сорока миллионов, но даже нижняя граница делает его самым тяжёлым подсчитанным голодом двадцатого века.

После смерти Мао в 1976 году к власти пришёл Дэн Сяопин и в декабре 1978 года сделал то, на что не решился советский эксперимент: признал ошибку и развернул курс, не тронув при этом политическую систему. Крестьянам разрешили после сдачи государственного плана продавать остаток урожая по своей цене: сюда наконец вернулся тот самый сигнал, о котором шла речь всей главой. В прибрежных городах вроде Шэньчжэня, на момент реформы — рыбацкой деревни, открыли особые зоны с льготным режимом и пустили туда иностранные деньги и заводы; сегодня это мегаполис с многомиллионным населением.

Результат виден в одной цифре: с 1979 по 2010 год экономика Китая в среднем росла на 9,9% в год, иногда замедляясь до нескольких процентов, иногда разгоняясь выше пятнадцати. По подсчётам Всемирного банка, за эти десятилетия из нищеты вышло свыше восьмисот пятидесяти миллионов человек — самое масштабное сокращение бедности за всю историю наблюдений.

У этого разворота тоже была цена, просто другая. Рынок вернули в цены и зарплаты, но не в избирательные бюллетени: политическая система осталась однопартийной, а несогласие с курсом на площади Тяньаньмэнь в 1989 году власти подавили силой. Разрыв между богатым побережьем и бедной глубинкой, который создал тот же рост, не закрыт и сегодня. Китайский эксперимент показал то, чего не показал советский: рынок можно вернуть по частям, не трогая власть, которая когда-то решила его убрать.

Третий путь без революции

Не всякая страна, увидевшая тот же вопрос про пирог и тех, кому он не достался, выбирала между советским и китайским полюсом. Швеция, Дания, Норвегия и Финляндия оставили рынок и частную собственность нетронутыми. Перестройке подвергли налоги: государство забирало у экономики почти половину произведённого и распределяло через бесплатное образование, здравоохранение и щедрые пособия. В Швеции эта доля доходила до половины ВВП, вдвое выше среднемирового уровня.

Рынок здесь оставили двигателем, а с прибыли, которую он создавал, государство забирало на общий стол максимально возможную дань. Взамен человек получал редкую по мировым меркам страховку: в Дании пособие по безработице годами покрывало до девяноста процентов последней зарплаты, а образование и медицина оставались бесплатными вне зависимости от дохода. У модели тоже нашлась цена: высокие налоги охлаждают часть предпринимательской инициативы, а сама Швеция в девяностые пережила собственный тяжёлый экономический кризис, который заставил урезать часть щедрости прежних десятилетий. Модель выжила, но не в том виде, в котором её хвалили в семидесятые.

Общий кошелёк без общего счёта

Есть эксперимент масштабнее советского и китайского: растянутый не на одну страну, а на целый континент, и до сих пор не завершённый. В 1999 году больше десятка европейских стран отказались от собственных валют ради одной общей, евро, и одного общего центробанка. Каждая при этом сохранила свой бюджет, свои налоги и право занимать в долг от собственного имени.

Представьте семью, которая ссыпает всю зарплату в один общий кошелёк на еду и коммуналку, но при этом каждый её взрослый свободно берёт кредитки на своё имя и тратит по своему усмотрению. Пока все ведут себя одинаково осторожно, разницы никто не замечает. Как только один член семьи набирает долгов больше, чем способен вернуть, вопрос, кто расплачивается, встаёт перед всеми сразу: кошелёк-то общий.

Единая ставка Европейского центробанка одинакова что для перегретой немецкой экономики, что для вялой греческой: тот же газ для машины, которая разгоняется под гору, и для машины, которая еле ползёт в гору.

Ровно это случилось в 2010 году с Грецией. У страны обнаружился госдолг, который она не могла обслуживать в валюте, по сути, чужой: снизить его девальвацией, как сделала бы страна со своей валютой, было нельзя, курс общий на всех. Соседям по еврозоне пришлось выбирать между спасением чужого долга своими деньгами и разрушением общего проекта. Выбрали первое, ценой жёсткой экономии для самой Греции на годы вперёд.

Этот разлом никуда не делся. Пока пишутся эти строки, в начале 2026 года президент Франции снова предлагает Евросоюзу занимать деньги совместно, только в этот раз на оборону и технологии, и снова встречает то же сопротивление Германии и северных стран, что и пятнадцать лет назад: делить чужой долг желающих находится немного. Спор о том, можно ли иметь одну валюту без одного правительства, идёт с начала века и, судя по всему, не закроется в обозримом будущем.

Что получилось у каждого эксперимента

Соберём цепочку. Советский эксперимент убрал рынок целиком; без ценового сигнала система разучилась справляться с простыми задачами и через семь десятилетий остановилась сама. Китайский эксперимент прошёл через собственный голод и сделал другой вывод: вернул рынок в цены и зарплаты, оставив нетронутой власть, и получил самый быстрый рост в истории ценой неравенства и молчания на площади. Скандинавский эксперимент оставил в покое и рынок, и власть. Перестроил он налоги — и заплатил за щедрость собственным кризисом. Европейский эксперимент всё ещё выясняет, можно ли поделить валюту, не деля бюджет, и ответ на этот вопрос пишется прямо сейчас, в XXI веке, у нас на глазах.

У каждой модели своя цена, и платит её кто-то конкретный: советский крестьянин, китайский диссидент, шведский предприниматель, греческий пенсионер. Ни одна из этих цен не отменяется тем, что в другой модели цена была другой. Держать в голове эти четыре цены полезно каждый раз, когда кто-то в новостях предлагает простое и как будто бесплатное решение: бесплатных решений в этой главе не нашлось ни одного.

Дальше в этой книге разговор — про механику, а не про идеологии. Начнём с вопроса, который так и не закрыт со времён шумерских табличек из главы 1: что вообще такое деньги, которыми эти четыре эксперимента в итоге распоряжались.

Проверьте на себе (5 минут)

Найдите свежую новость о стране, которая сейчас меняет свою экономическую модель: снижает или поднимает налоги, национализирует или приватизирует отрасль, вводит или снимает торговые барьеры. Определите, кто выигрывает от этого решения прямо сейчас и кто, скорее всего, заплатит его цену через несколько лет.

Экспериментам из этой главы было от полувека до века. Тому, что происходит сейчас, — несколько месяцев. Логика та же.

Три тезиса

— Рынок нельзя полностью заменить планом без потери сигнала о том, что нужно людям. Советский эксперимент заплатил за эту потерю голодом и десятилетиями дефицита, а его китайский предшественник при Мао — голодом ещё большего масштаба.

— Рынок можно вернуть по частям, не трогая власть, которая его когда-то убрала. Китайский разворот 1978 года показал это и заплатил за него неравенством и отсутствием права возражать.

— У любой экономической модели, от плана до налогового государства и общей валюты, есть цена, и платит её кто-то конкретный. Почти любая модель какое-то время работает — куда важнее, кто платит за то, что она работает именно так.

Часть II. Как устроены деньги

Глава 5. Что такое деньги на самом деле

Деньги, которые ничего не стоят

Возьмите любую купюру. Она весит несколько граммов, состоит из хлопка или полимера. Сама по себе, без обмена на что-то другое, она ни на что не годна: её нельзя съесть или надеть. Себестоимость печати банкноты в разы меньше её номинала. Вы это прекрасно знаете.

Но каждый день вы обмениваете часы своей жизни на эти листочки и на цифры в приложении банка — и это работает. Стоит спросить: почему?

Ответ прост. Деньги — это договор. Все, у кого они есть, — негласные участники этого договора — уверены, что эти бумажки, монеты и цифры на экране можно обменять на что-то реальное: хлеб, такси, час работы юриста. Форма этого договора менялась до неузнаваемости — ракушки каури, бруски соли, серебряные монеты, бумажные расписки на золото, а теперь строчка в базе данных банка. Технология доверия обновлялась много раз. Суть — никогда.

В тот момент, когда достаточно много людей перестаёт в этот договор верить, деньги превращаются обратно в бумагу. Ниже — история о том, как это произошло буквально, и что пришлось сделать, чтобы это остановить.

Три работы, которые должны делать деньги

Прежде чем говорить о доверии, закроем техническую часть — то, что на первом курсе экономического факультета вбивают в голову.

У денег три работы одновременно.

Мера стоимости. Деньги — линейка, которой вы сравниваете разное. Без неё вы не знаете, что дороже: час работы дизайнера или новая куртка. С ней сравнение занимает секунду — и то, и другое выражается в одних цифрах.

Средство обращения. Деньги — фишка в казино, которую примут за любым столом. Вам не нужно искать человека, которому нужна именно ваша куртка и у которого есть именно то, что нужно вам, — вы продаёте куртку за деньги и покупаете на них что угодно у кого угодно.

Средство накопления. Деньги — чемодан, в который вы складываете сегодняшний труд, чтобы открыть его через год. Поработали — сложили ценность в чемодан — потом достали и купили автомобиль. У этого чемодана есть дырка: инфляция понемногу высыпает часть содержимого — но это отдельный разговор, в следующей главе.

Хорошие деньги справляются со всеми тремя работами разом, и в них при этом верят. Бонусные мили авиакомпаний неплохо работают как мера и как средство обращения внутри своей программы, но для накопления годятся плохо: авиакомпания в любой момент может обновить правила или обесценить мили, и накопленное растает без вашего разрешения. Золото отлично копится, но плохо годится как мера повседневной цены — попробуйте отсыпать нужную дозу золотого песка за кофе. Деньги в вашем кошельке справляются со всеми тремя ролями сразу — вот почему в кошельке лежат именно они.

Почему нельзя просто напечатать всем

Вот отсюда стоит начать разговор о доверии — с истории, которая случилась не в древности, а сто лет назад, и у которой есть точная развязка.

После Первой мировой войны Германия — тогда её называли Веймарской республикой — должна была платить репарации и содержать страну, у которой почти не осталось экономики. Решение выбрали простое: печатать деньги. В 1914 году доллар стоил чуть больше четырёх марок. К осени 1923-го — уже несколько триллионов. Цены в Берлине в пике удваивались быстрее, чем раз в четыре дня. Зарплату носили домой в тачках, потому что кошелёк не вмещал нужную сумму бумажек. Кофе, заказанный утром, к моменту, когда его допили, официально стоил дороже — рестораны переписывали цены по несколько раз за день.

Механика простая, без формул: если товаров в стране осталось столько же, а денег стало в миллион раз больше, каждой денежной единице достаётся всё меньшая доля товара. Печатный станок не создаёт еду, дома и работу. Он только меняет число на ценнике.

Осенью 1923 года глава немецкого центробанка, всё это время печатавший деньги без остановки, умер на своём посту. Преемник сделал ровно то, чего экономика ждала: 15 ноября ввели новую валюту, формально обеспеченную землёй и недвижимостью страны — хоть эта обеспеченность была скорее символической. Старые марки обменяли по курсу один к триллиону. Гиперинфляция остановилась почти мгновенно. Золота и урожая в стране за одну ночь не прибавилось — прибавилось только одно: люди снова поверили, что новых денег без конца печатать не будут.

Реальные ресурсы страны в ноябре не изменились ни на грамм. Изменилось только то, во что люди согласились верить. Лучшего доказательства тезиса этой главы не найти.

В России этот урок прошли не по учебнику, а на собственной шкуре, и не один раз за одну жизнь: гиперинфляция начала девяностых, потом август 1998-го, уже разобранный в главе о ключевой ставке. Отсюда привычка, которая держится десятилетиями, — не хранить всё в одной валюте, лишний раз проверять надёжность банка, класть часть денег «под подушку». Это не суеверие. Это рациональная память поколения, которое видело, как договор о доверии рвался у него на глазах.

Раздать деньги напрямую: что показали эксперименты

Печатный станок вливает деньги в экономику через банки и рынки в надежде, что система сама разнесёт их по нужным местам. Раздать деньги напрямую конкретным людям — другая идея: минуя банки и рынки, деньги сразу оказываются у тех, кому решили помочь. Разницу проверяли не в теории, а на реальных людях.

Безусловный доход в экспериментах — это не печатный станок: деньги брали из бюджета или пожертвований, то есть перераспределяли существующее, а не создавали новое.

В Финляндии два года подряд две тысячи безработных получали фиксированную сумму без условий и требований искать работу. Занятость выросла едва заметно, а доверие к людям и институтам и ощущение финансовой защищённости — заметно сильнее, чем у тех, кто остался на обычном пособии.

В Кении, в самом крупном в истории эксперименте с безусловными выплатами — деньгами благотворительного фонда, а не правительства, — тысячи жителей нескольких сотен деревень получали регулярные суммы годами. Роста цен на местных рынках и трат на алкоголь, которых боялись экономисты, не подтвердилось: люди чаще открывали бизнес, а каждый доллар выплат оборачивался в местной экономике в заметно большую сумму совокупной активности.

В американском Стоктоне отобранным жителям два года платили фиксированную сумму без условий. Полная занятость среди участников выросла заметнее, чем в контрольной группе — предположение, что бесплатные деньги отучают работать, не подтвердилось и здесь.

Общий вывод: люди на бесплатные деньги не спиваются и не бросают работу — расхожий страх оказался в основном предрассудком. Но ни один пилот не отвечает на главный вопрос: что случится, если раздавать так не двум тысячам человек, а всей стране, годами, без конца, и кто за это платит. Ограничений у идеи хватает, но и потенциал настоящий — прежде чем испытать её на масштабе страны, ей предстоит пройти ещё немало таких пилотов.

Деньги без государства: криптовалюты

Если проблема денег — необходимость кому-то верить, логичный ход — построить деньги, которым не нужно верить никому конкретному. Именно так криптовалюты и задумывались.

В конце 2008 года, сразу после мирового финансового кризиса, когда доверие к банкам было на самом дне, кто-то под псевдонимом Сатоши Накамото опубликовал текст на девять страниц с описанием денег, которые работают без центробанка и без банков вообще — на сети компьютеров, проверяющих друг друга по правилам, записанным в код. Кто скрывается за псевдонимом, официально не подтверждено до сих пор: весной 2026 года громкое расследование The New York Times указало на вероятного автора — британского криптографа Адама Бэка, одну из самых известных фигур в криптосообществе и главу компании Blockstream. Сам он эту версию отрицает, а больше миллиона биткоинов, которые связывают с Сатоши, ни разу никем не потрачены — так что это остаётся обоснованной догадкой, а не подтверждённым фактом. Сеть запустили в начале 2009-го. Монета почти ничего не стоила первые годы: 22 мая 2010 года один человек отдал десять тысяч биткоинов за две пиццы — с тех пор этот день отмечают как День биткоин-пиццы. Тогда это было около сорока долларов; летом 2026 года — уже больше 600 миллионов, и эта цифра успеет устареть много раз, прежде чем вы дочитаете книгу.

Из практики

В 2013—2014 году я начал покупать биткоин и даже пробовал сам его майнить — тогда это было больше любопытством, чем инвестицией. Второе образование по защите информации давало о себе знать: хотелось разобраться, как эта штука работает изнутри, а не просто прочитать о ней в новостях.

Небольшая доля в криптовалюте у меня в портфеле осталась и сейчас, больше десяти лет спустя. Чуда от неё я не жду — индустрия по историческим меркам всё ещё совсем молодая, и чем она станет через десять лет, я, честно, не знаю. Это тот редкий случай, когда я говорю прямо: здесь у меня нет уверенного прогноза. Только наблюдение и небольшая ставка, которую не страшно потерять целиком.

Дальше идея, задуманная как альтернатива банковской системе, превратилась в нечто другое. К 2017 году на волне ажиотажа появились тысячи новых монет, многие из которых обесценились до нуля в течение года. В сентябре 2021 года Сальвадор первым в мире сделал биткоин официальным платёжным средством наравне с собственной валютой — идея денег без государства успела повзрослеть в статусе, даже если не в стабильности.

В 2022 году рухнула криптобиржа FTX, одна из крупнейших в мире: её основатель Сэм Бэнкман-Фрид использовал деньги пользователей совсем не так, как те думали, и получил двадцать пять лет. В том же году обвалилась и алгоритмическая монета TerraUSD, которая должна была всегда стоить ровно доллар, — и за несколько дней стёрла десятки миллиардов чужих сбережений. Крупнейшие стейблкоины, USDT и USDC, эту историю не повторили и работают до сих пор — крипторынок всё ещё дикий запад, где правила пишут по ходу дела.

Вот тонкость, которую стоит держать в голове: у криптовалют нет центробанка, но у центробанка есть не только печатный станок — у него есть обязанность отвечать перед обществом, страховать вклады, наказывать за обман. Убрать государство из денег — не то же самое, что убрать из них риск: вы просто меняете доверие к институту с именем и подотчётностью на доверие к анонимному коду и людям, которые его контролируют. Туда, где регулирования почти нет, охотнее всего идут те, кто хочет обмануть: открыть фиктивную биржу, продать историю про гарантированную доходность, исчезнуть с чужими деньгами — там, где никто не спросит документы и не будет суда.

Развилка (куда пойдут криптовалюты — и почему сюда же относятся квантовые компьютеры)

На горизонте есть технология, способная изменить весь разговор: достаточно мощный квантовый компьютер теоретически может взломать математику, на которой держится подпись биткоина и большинства старых криптовалют. Сегодняшние машины для этого слишком слабы — счёт идёт на годы, если не десятилетия, и первые устойчивые к угрозе алгоритмы шифрования уже приняты как официальный стандарт. Технологии, которые кажутся вечными, не раз оказывались временными.

Сценарий А — угроза остаётся далёкой, проекты успевают перейти на новую защиту без потрясений. Признаки: спокойные плановые обновления протоколов. Что делать: ничего специального, следить за новостями как за любой технологией. Сценарий Б — прорыв случается быстрее, чем проходит миграция, старые кошельки становятся уязвимы разом. Признаки: срочные обновления крупных монет, заморозка старых адресов биржами. Что делать: не держать значимые суммы на кошельках со старыми адресами. Сценарий В — угроза больше, чем крипторынок: под ударом вся система цифровой подписи, включая банки и госуслуги. Признаки: массовый переход банков и государств на новые стандарты шифрования. Что делать: ничего дополнительно — это решается на уровне инфраструктуры, а не вашего кошелька.