Его Веснушка

Никита медленно провёл большими пальцами по её бёдрам — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже Ксюши пробежала волна мурашек. Он наклонил голову и прижался губами к её колену.

Эти поцелуи отличались от всего, что было раньше: в них таилась страсть, но не та, что сжигает дотла, а другая — тонкая, как паутинка, лёгкая, как дыхание, такая же чистая и светлая, как сама Ксюша.

Медленно поднимаясь выше, он добрался до середины бедра, а затем перенёс свои ласки на вторую коленку, повторяя ту же нежную последовательность — лёгкие, почти воздушные поцелуи, каждый из которых оставлял на коже невидимый след желания.

Ксюша, не в силах сдержать нахлынувшие ощущения, откинулась спиной на спинку дивана. Блаженство разливалось по телу от его губ, скользящих вдоль кожи, и пальцев, едва ощутимо поглаживающих бёдра. Дыхание стало прерывистым, а сердце забилось в такт этим завораживающим движениям.

— Я хочу сделать всё правильно, — выдохнул он хрипло, на мгновение замер, упираясь лбом в её кожу. — Не хочу торопиться, но… Твоя красота, твоя скромность… Они сводят меня с ума. Мне так трудно сдерживать свои фантазии… и эти руки, которые так и тянутся к тебе.

Ксюша медленно выпрямилась и, едва касаясь, положила ладонь на его голову, нежно поглаживая короткие, чуть колючие волосы. В каждом движении сквозила нежность, давно таящаяся в глубине её души.

Никита не прекращал говорить — шёпотом, в котором слышалась неподдельная мука:

— Как я могу искупить свою вину перед тобой? Что мне нужно сделать, чтобы ты больше не боялась меня… чтобы простила за всю ту ненависть, что я когда‑то к тебе испытывал?

Он поднял голову и посмотрел на неё — взгляд был полон искреннего раскаяния.

Таким Ксюша его ещё не видела: без привычной жёсткости, без защитной брони, — открытым и уязвимым. Он осторожно поднял руку и коснулся её всё ещё пылающей щеки.

Она невольно прикрыла глаза и чуть наклонила голову, наслаждаясь теплом его большой, чуть шершавой ладони. Сердце таяло, словно лёд под первыми лучами весеннего солнца.

В этот миг она отчётливо почувствовала: тот Никита из её детства вернулся. Тот, кто когда‑то был её верным другом, опорой и частью её самого светлого прошлого.

Они скользили по щекам, оставляя за собой след облегчения.

Заметив их, Никита резко поднялся с колен, присел рядом и крепко обнял её, бережно прижимая к груди. Он ласково гладил её по волосам, а Ксюша, не сдерживая эмоций, тихо всхлипывала у него на плече.

Эти слёзы были символом всего, что они пережили: долгой разлуки, обид, боли, недопонимания — и того долгого пути, который привёл их сюда.

Без слов они дали друг другу негласное обещание: больше никогда не отпускать, быть рядом, стать неразлучными.

Ксюша, не скрывая волнения, подняла голову и произнесла, чуть запинаясь:

— Я тебя простила уже давно… Я тебя…

Ей было страшно обнажить душу, выложить перед ним все те чувства, что так долго хранила в глубине сердца. Рана, нанесённая когда‑то, постепенно затягивалась, но шрам всё ещё давал о себе знать, напоминая о прежней боли.

Никита понимал её состояние без слов.Он не торопил, не настаивал — просто молча ждал, давая ей время собраться с силами. Затем мягко, но уверенно пересадил девушку к себе на колени и, склонившись, зарылся носом в изгиб её шеи, обжигая кожу горячим прерывистым дыханием.

— Такое нельзя прощать, Веснушка, — глухо проговорил он. — И я никогда не прощу себя за то, как поступил с тобой. За то, как ранил тебя.

Ксюша замотала головой, ещё крепче обнимая Никиту, словно пытаясь этим объятием стереть все прошлые обиды, все ошибки, все горькие слова.

— Алла меня научила прощать… — тихо произнесла Ксюша, и её голос зазвучал мягче, увереннее. — Она говорила, что прощение — это освобождение. Не для того, кого прощаешь, а для себя. И когда я простила её за те посты с видео и фотографиями… почувствовала, как с души будто камень свалился. Стало так легко, словно впервые за долгое время смогла свободно вздохнуть.

Никита замер, затем едва заметно покачал головой.

Парень не стал озвучивать свои мысли — в них смешались вина, благодарность и трепет перед силой её души.

Он ценил её прощение больше, чем мог выразить словами, даже если понимал, что рана ещё не до конца затянулась.

Её слова проникли глубоко внутрь, коснулись самой кровоточащей раны его совести и словно приложили к ней целительный бальзам — осторожно, нежно, но уверенно.

— Я изменюсь, Ксюша, — произнёс Никита твёрдо, почти хрипло, возобновляя поцелуи на её шее. — Я никогда больше тебя не обижу, обещаю.

Его прикосновения стали глубже, осмысленнее, каждое словно несло в себе клятву искупления. Ксюша, почувствовав искренность в его голосе, слегка наклонила голову, давая понять, что принимает его извинения, что готова поверить в эти перемены.

Никита резко, но бережно обхватил её за талию, приподнял и плавно опустил на диван. Он навис сверху, опираясь на руки по обе стороны от её головы, и на мгновение замер, словно ища в её глазах подтверждение, что она готова идти дальше вместе с ним.

— Расслабься, моя Веснушка, и наслаждайся, — тихо произнёс он, склоняясь к ней. Его губы коснулись её губ — мягко, неторопливо, словно растягивая каждое мгновение, даря ощущение абсолютной безопасности и нежности.

Руки Никиты вновь заскользили по её телу, пробуждая трепетные волны тепла, растекающиеся по венам.

Внезапно Ксюша осмелела. Её пальцы робко коснулись края его худи, потянули наверх, пытаясь снять. Никита чуть приподнялся и сам стащил с себя вещь, отбросив в сторону.

Глаза Ксюши заблестели — сначала от восхищения при виде его обнажённого торса, крепкого и подтянутого, а затем ещё ярче — когда взгляд упал на руку, сплошь покрытую замысловатыми татуировками. Каждая линия, каждый символ манили прикоснуться, разгадать их скрытую историю.

Никита замер, давая ей время рассмотреть себя, впитывая её реакцию — смущение, любопытство, нарастающее желание.

Ксюша, поддавшись внезапному порыву, провела пальцами вдоль его руки, ощущая под кончиками пальцев шероховатость чернил и живое тепло кожи. Татуировки казались ей посланиями из его прошлого — загадочными, чуть мрачными, но оттого ещё более притягательными.

Лишь он знал истинный смысл этих татуировок, но две надписи Ксюша прочла отчётливо: «высечь боль» и «она моя». Девушка задумалась над их значением — и внезапно ощутила укол ревности.

«А если эта надпись когда‑то была посвящена Лизе, его бывшей?» — тень прошлого скользнула по её мыслям, омрачая миг близости.

Никита мгновенно уловил перемену в её настроении. Он стремительно наклонился к ней, их носы соприкоснулись, а взгляды встретились — в его глазах читалась готовность открыть любую тайну, лишь бы развеять её тревогу.

Парень хотел что‑то произнести, но Ксюша опередила его. Мягко, но уверенно она прижалась губами к его губам, даря поцелуй, полный нежности и решимости.

Этим прикосновением она словно шептала: «Не нужно слов. Не нужно прошлого. Есть только мы — здесь, сейчас, в этом мгновении».

— Никита, ты меня слышишь? Прочти договор внимательно и подпиши! — голос ректора прорвался сквозь пелену его воспоминаний, прозвучав резко и требовательно.

Никита на мгновение замер, возвращаясь в реальность.

Он провёл ладонью по бумаге, ощущая её гладкую поверхность, и кивнул, стараясь выглядеть собранным.

Не вникая в договор, он поставил решительную подпись — с этого дня он перешёл на заочку.

Глава 76

Плач девочки разорвал тишину дома, и Ксюша снова проснулась — уже который раз за эту бесконечную ночь. Она едва успела провалиться в сон, как подскочила на кровати. Старшая сестра укачивала младшую, шептала что‑то успокаивающее, но облегчение длилось недолго: стоило Ксюше положить девочку в кроватку, как плач начинался заново.

— Ты, наверное, думаешь, что родители тебя оставили? — тихо, почти неслышно произнесла Ксюша. — Я тебя хорошо понимаю.

Она так и не решилась открыть отцу душу. Что она могла ему предъявить? Что его эмоциональная дистанция стала особенно болезненной после смерти матери, когда Ксюша искала опору в единственном оставшемся родителе? Прошлое не исправить — оно уже стало частью её истории.

Теперь, в настоящем, она утверждала, что не нуждается в его заботе. По крайней мере, так говорила себе Ксюша — но сердце порой шептало иное.

Ксюша вглядывалась в сморщенное личико сестры и вдруг ощутила пронзительную тоску по своему детству — по тем дням, когда мама ещё была рядом, а папа дарил настоящую, искреннюю любовь. В глазах защипало. Она проморгалась, вдохнула полной грудью — и оставила воспоминания там, где им место: позади. Маленькая девочка нуждалась в ней — здесь и сейчас.

Поменяв подгузник, Ксюша снова начала убаюкивать малышку, мягко покачивая её на руках. Усталость давила на веки, глаза жгло, но она заставляла себя оставаться бодрой.

Она знала, что не может дать Ане той любви, которую та заслуживала — той, что должен получать каждый ребёнок просто по праву рождения. И в этом была горькая ирония: не всякий способен дарить тепло, если сам когда‑то его недополучил…

Ксюша мотнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Она не собиралась искать оправданий отцу, не хотела представлять, каково ему было в детдоме. Боль от его холодности не утихла до сих пор — и мысль о том, что Аня может испытать то же самое, резанула по сердцу.

Посмотрев на спящую сестру, Ксюша осознала: она хочет для неё другого будущего. Будущего, где родители живы и любят её по‑настоящему. И пусть она не родная мать Ане, она готова стать для девочки опорой.

— Я постараюсь полюбить тебя, — негромко сказала Ксюша. В душе теплилась надежда — пусть она пока не знала, как именно это сделать, но была готова учиться.

Уложив малышку, Ксюша вернулась к себе — на кровать, где когда‑то проливала слёзы. Но сон не шёл — мысли блуждали, пока не замерли на образе Никиты. Лёгкий жар разлился по телу, согревая изнутри.

Ксюша откинула одеяло и подняла глаза к потолку. Рука невольно скользнула к низу живота, пальцы задвигались едва ощутимыми круговыми движениями. Эти новые, волнующие ощущения пробудил в ней Никита — и теперь они возвращались всякий раз, стоило лишь вспомнить его имя.

Комната тонула в полумраке, лишь отблески уличного фонаря скользили по стенам. В тот вечер они перестали бороться — притяжение, копившееся месяцами, наконец вырвалось на свободу, заполнив собой всё пространство.

Его пальцы скользили по её коже — медленно, изучающе, уверенно. Каждое прикосновение оставляло за собой след жара, заставляло вздрагивать и задерживать дыхание. Ласки были откровенными, почти вызывающими, и от этого стыд разливался по телу горячей волной. Но она не могла оттолкнуть — тело само изгибалось навстречу.

— Веснушка, — его голос звучал глухо, прерывисто. — Ты для меня самая красивая. Самая желанная. Единственная. Не смей сомневаться.

Поцелуй следовал за поцелуем, каждый — глубже, жарче предыдущего. Его руки больше не знали запретов — они скользили, гладили, будили жар в самых укромных уголках её тела.

Никита был внимателен и нежен. Он целовал её медленно, исследуя каждый сантиметр кожи: губы, шею, плечи, спускаясь всё ниже и ниже. Чуть прикусывал, тут же смягчая укус нежным поцелуем.

Когда он опустился к самому запретному месту, Ксюша замерла, дыхание перехватило. Волна чувств захлестнула её с головой — сердце билось так часто, что казалось, вот‑вот вырвется из груди. То, что он собирался сделать, лишало её способности дышать, оставляя лишь трепет и сладкую дрожь.

— Тшш, Ксюш, дыши, — мягко произнёс Никита, приподнимаясь на локте и заглядывая в её глаза. В тусклом свете лампы его взгляд казался особенно глубоким и проникновенным.

— Я ничего плохого тебе не сделаю. Я хочу подарить тебе удовольствие такое, какого ты ещё не знала.

Ксюша не могла выдержать этого дурманящего взгляда — она откинула голову на спинку дивана и зажмурилась, прикрыв глаза ладонями. Затаила дыхание, замерла, ожидая его следующего движения.

Никита усмехнулся уголком губ и снова склонился к её бёдрам. Медленно, почти невесомо, коснулся губами внутренней стороны бедра — сначала одного, затем другого. При каждом лёгком прикосновении Ксюша невольно выгибала спину, но напряжение в теле не отпускало — оно лишь нарастало, смешиваясь с нарастающим волнением.

Когда Никита наконец коснулся губами её плоти, Ксюша невольно сжалась, затаила дыхание. Он старался двигаться нежнее, сдерживая собственное возбуждение — оно пульсировало в висках, требовало вырваться наружу, но её скованность не давала ему расслабиться.

Подняв глаза, он увидел, что Ксюша всё так же лежит с закрытыми глазами, напряжённая, будто застывшая в ожидании. Тогда он приподнялся, мягко, но настойчиво перехватил её запястья и бережно убрал ладони от лица.

— Тебе не понравилось? — прошептал он, и в его голосе прозвучала искренняя забота, тревога за неё, за то, что она чувствует.

Ксюша отчаянно замотала головой.

— Значит, не понравилось? — переспросил Никита, слегка отстраняясь, и в его голосе скользнула тень обиды.

— Нет, понравилось! — тут же воскликнула она, испугавшись, что оттолкнула его. Резко распахнув глаза, она вцепилась в его шею, настойчиво притянула к себе.

Никита всмотрелся в её глаза, ища в них подтверждения словам. Он не понимал, что делает не так, и это ударило по его самолюбию, оставив горький привкус во рту.

Ксюша заметила, как он задумался: брови сошлись на переносице, взгляд стал отстранённым. Её охватила волна тревоги.

— Прости, — прошептала она едва слышно.

— Не извиняйся, — мягко остановил он. — Я слишком тороплю события и давлю на тебя. Это я должен просить прощения.

— Ты не давишь… — Ксюша сглотнула. — Это во мне проблема. Я не могу расслабиться… — Она запнулась, голос сорвался, и она замолчала, уткнувшись ему в плечо.

— Я хочу сделать тебе подарок, — тихо произнёс он, осторожно беря её руку в свою. — Но для этого нужно время… В тот день я мечтаю, чтобы ты стала моей. Всецело, Веснушка.

Он на мгновение замолчал, взгляд потемнел от внутренней борьбы.

— И пусть я сгораю изнутри, не имея возможности сейчас полностью обладать тобой... Я больше не причиню тебе боль.

Слова Никиты застали Ксюшу врасплох — они взволновали, смутили, заставили сердце затрепетать. Она растерялась, не нашла подходящих слов и инстинктивно прильнула к нему, крепко обхватив руками его горячий, твёрдый торс.

Осознав, что это и есть её ответ, Никита едва заметно улыбнулся.Нежно поцеловав девушку в макушку, он прикрыл глаза и уткнулся носом в её медовые волосы.

Губы, что дарили столь дерзкие, непозволительные ласки, навсегда сохранили в памяти сладостные ощущения. И хотя Ксюша стеснялась и не могла пока полностью ему довериться, Никита проявил терпение и чуткость. Ему было непривычно так поступать, но ради неё он стремился стать лучше — стать тем партнёром, которого заслуживала Ксюша: надёжным и внимательным.

Это воспоминание стало для неё особенно ценным. Возвращая в реальность, Ксюша осторожно провела пальцами по чувствительной коже, словно это были его прикосновения, будто она вновь ощущала жар его дыхания и терпкий мужской запах. Тело отозвалось дрожью, по венам разливалась сладкая истома, наполняя душу трепетом.

На следующий день Никита пришёл, как и обещал, чтобы подменить Ксюшу. Девушка переживала, оставляя сестру на попечение парня, но выбора не было: пропускать учёбу она не хотела — даже с поддержкой подруги учёба давалась ей с огромным трудом.

На парах сосредоточиться не получалось. Каждую перемену Ксюша звонила Никите и уточняла, как обстоят у них дела.

По окончании занятий она поспешила домой. Ранее они с отцом договорились: вместо того чтобы везти сестру к себе на съёмную квартиру, Ксюша на этот период переедет к ним.

Возвращаться в старый дом, где скопилось столько тяжёлых воспоминаний, совсем не хотелось — но иного выхода не было. Её студия не подходила для ребёнка, и, переступив через собственный дискомфорт, Ксюша решила поселиться у отца, чтобы не тревожить малышку.

Добравшись до места, она торопливо влетела в квартиру — как раз в тот момент, когда Никита укачивал ребёнка. Он шикнул на неё, призывая к тишине, а затем, ещё пару раз аккуратно покачав девочку, бережно положил её в кроватку.

— Как прошла учёба? — закрыв дверь в комнате, Никита подошёл к Ксюше и заключил её в объятия.

— Не очень, — устало ответила девушка. — Все мысли были здесь, с вами. А скоро экзамен, а я до сих пор не разобралась в теме. Даже не представляю, как буду сдавать.

— Это поправимо, — нежно поглаживая её по спине, спокойно произнёс Никита и поцеловал в висок. — Я тебе помогу.

— Но ты же ничего не понимаешь в этой дисциплине, — слегка рассмеявшись, Ксюша прильнула к его груди, словно лань, и замерла, наслаждаясь теплом и родным запахом.

— Ничего страшного. Интернет в помощь, — улыбнулся Никита, демонстративно приподняв подбородок. — Да и мой IQ не подведёт.

Ксюша не удержалась: она шутливо подняла руку над его головой и поправила воображаемую корону. Оба рассмеялись.

Вскоре Никита действительно принялся объяснять непростой материал. Ксюша внимательно слушала, стараясь запомнить каждое слово. Но взгляд то и дело скользил по его лицу, задерживался на подбородке с лёгкой щетиной, потом переходил к рукам — жилистым, с проступающими венами, — уверенно державшим телефон и ручку.

— Ксюша‑а‑а, ты отвлекаешься, — усмехнулся парень, глядя на тетрадь и лишь боковым зрением замечая, как она невольно подаётся ближе.

Девушка побагровела — её поймали с поличным! Смущение обжигало щёки, но что‑то внутри — то ли вызов, то ли внезапная смелость — заставило её вскинуть подбородок и выпалить:

— Ты меня отвлекаешь, знаешь ли… Наверное, этой своей симпотной мордашкой ты и сводишь с ума других девчонок!

Едва слова сорвались с губ, она тут же пожалела о сказанном.

Никита медленно развернулся к ней. Его глаза сверкнули — в них вспыхнул азарт, смешанный с восхищением.

Затем, резко сменив темп, он обхватил её за талию и одним уверенным рывком усадил к себе на колени. Ксюша взвизгнула от неожиданности, у неё перехватило дыхание.

— Значит, я тебя отвлекаю своей симпотной мордашкой? — повторил Никита, и его голос, прежде шутливый, стал глубже, бархатистее.

Он склонился ближе, едва касаясь губами её виска, и добавил с хищной усмешкой:

— Я тут пытаюсь вдолбить в твою прелестную головку учебный материал, а ты бесстыдно разглядываешь меня вместо тетради. Совсем непослушная ученица, Веснушка…

Ксюша захлопала ртом, не зная, что сказать. Возмущённо фыркнув, она растерялась — слова куда‑то подевались, а мысли разлетелись в разные стороны. Никита не упустил момента.

Он обхватил её лицо ладонями и тут же поцеловал — быстро, дерзко, без предупреждения. Поцелуй получился порывистым, словно он больше не мог сдерживаться.

Не разрывая поцелуя, Никита подхватил её под бёдра и ловко усадил на стол. Тетрадь полетела на пол, но ни он, ни она даже не обратили на это внимания.

Парень встал между её коленями и начал расстегивать пуговицы на блузке. Когда последняя пуговица наконец поддалась, Никита на секунду замер. Он взглянул на девушку— её щёки пылали, глаза расширились от смеси смущения и восторга.

Затем его губы скользнули вниз: сначала к шее, потом к ключицам, а дальше — к груди. Он осторожно обхватил грудь ладонью, склонился и мягко коснулся губами кожи. Потом чуть сильнее — и вот уже его рот накрыл сосок.

Ксюша не сдержала протяжного стона. Звук вырвался сам собой — искренний, полный наслаждения. Инстинктивно она обхватила Никиту ногами за торс, прижимая его к себе ещё ближе.

Звук открывающейся двери вывел Никиту из забытья. Он выпрямился и встретил испуганный взгляд Ксюши. Та соскочила со стола и стала лихорадочно застёгивать блузку.

Никита заслонил её спиной — он уже знал, кто вошёл. Момент страсти был безнадежно испорчен.

— Какого хера ты забыл в моём доме?! — рявкнул отец Ксюши, появившись на кухне.

Глава 77

Ксюша, сгорая от стыда, стояла за спиной Никиты и с тревогой думала: увидел ли отец, чем они занимались? Пальцы дрожали, пока она застёгивала пуговицы на блузке. Наконец, справившись с ними, девушка робко выглянула из‑за спины парня — и тут же поймала на себе тяжёлый, грозный взгляд отца.

Никита рядом напрягся всем телом, будто готовился дать отпор.

— Я ещё раз спрашиваю: что этот пиздюк делает в моём доме?! — мужчина начал закипать, голос задрожал от ярости.

— Сбавь тон, дядя, — голос Никиты похолодел и огрубел, в нём зазвучала угроза.

— Я в своём доме и буду говорить как захочу! — рявкнул мужчина, резко шагнул к Никите, схватил его за плечо и с силой потянул в прихожую, гневно рыкнув: — Пошёл вон!

Никита не сдвинулся с места.

— Убирайся! — мужчина ткнул пальцем в сторону двери.

— И чтоб я больше не видел тебя в этом доме — и к дочери моей даже не смей приближаться, сопляк! — Он резко толкнул Никиту в грудь.

Парень отшатнулся, но устоял на ногах.

Слова, брошенные в лицо, окончательно взбесили Никиту, который до этого с трудом сдерживался. Он молниеносно перехватил руку мужчины, резко заломил её за спину — до отчётливого хруста костей — и с размаху ткнул его лицом в кухонный стол.

Ксюша в ужасе отпрыгнула назад, прижав ладони ко рту. Мысли в её голове заметались, как испуганные птицы в клетке.

Никита наклонился к его уху и сквозь зубы произнёс:

— Не надо меня бесить, мужик, иначе…

Он резко остановился, услышав доносящийся из соседней комнаты плач ребёнка.

— Ксюша, иди к Анечке, мы тут сами… разберёмся, — шипя от боли, сказал отец, пытаясь вырвать руку. Но Никита крепко удерживал его на месте.

Ксюша не шевельнулась. Страх сковал её: оставлять двух взбешённых мужчин было опасно. Она помнила, на что способен Никита. Если он хоть как‑то навредит отцу… Мысль оборвалась — в голове мгновенно вспыхнули пугающие картины: суд, решётка, разлука.

А плач девочки в соседней комнате нарастал, становился всё более надрывным.

— Веснушка, иди. Мы поговорим с твоим батей на улице, — он постарался произнести это мягче, но раздражённые нотки всё равно прорвались в голосе.

Ксюша сглотнула, не понимая, как ей правильно поступить. Под словом «поговорим» могло подразумеваться что угодно — и ничего хорошего.

— Дочь, ну не стой столбом! Успокой сестру, — рявкнул отец, и голос его, искажённый неудобной позой, прохрипел.

Девушка сильно сжала кулаки и заставила себя сдвинуться с места. Неуверенными шагами она дошла до двери комнаты, остановилась и, прежде чем войти, снова оглянулась.

Никита рывком выпрямил мужчину, удержал за руки, развернул и потащил в прихожую. Поймав взгляд Ксюши, он коротко кивнул — мол, всё будет нормально.

Она вошла в комнату и машинально принялась успокаивать сестру, но мыслями была не здесь. Всё её внимание было приковано к тому, что сейчас происходило между мужчинами за пределами комнаты.

Никита между тем вывел её отца на улицу и только там отпустил его.Мужчина недовольно, выразительно простонал — затекшие конечности давали о себе знать. Махнув руками, он размял предплечья, хрустнул шеей и, лишь почувствовав облегчение, повернулся к Никите.

Тот стоял молча, не торопил, не наседал — но в его позе читалось напряжение, смешанное с прежним раздражением.

— Да ты совсем берега потерял, сосунок?! Какого чёрта ты меня трогаешь?! — вновь взорвался отец Ксюши.

— Я буду относиться к вам точно так же, как вы ко мне — и ровно так, как вы этого заслуживаете, — Никита, засунув руки в карманы, смотрел исподлобья, не скрывая откровенной неприязни к собеседнику. Впрочем, та была взаимной.

— Я тебя ещё помню, когда ты ссался в штаны! Твоё появление в жизни моей дочери испортило её! Она начала плохо учить уроки, домой являлась чёрт‑те когда, совсем не слушала меня и огрызалась постоянно! А на твой дебильный рисунок молилась, будто это какая-то грёбаная икона! — Сплюнув с явным отвращением рядом с ботинками Никиты, он, буравя его разъярённым взглядом, рявкнул: — А потом этот её скул по ночам… Она, дура, рыдала ночами, и я точно знаю: во всём виноват ты, сволочь!

Голос мужчины всё больше хрипел от напряжения. Люди, проходившие мимо, невольно оборачивались, но ни один из мужчин не обращал на них внимания: они стояли лицом к лицу, поглощённые своей враждой.

Детали из прошлого Ксюши заставили сердце Никиты болезненно сжаться. Он осознал, сколь многое упустил, не заметил вовремя — и теперь терзался чувством вины.

— Если я и виноват перед Ксюшей, то уж точно не больше тебя, — твёрдо произнёс Никита. — Ты даже не попытался выяснить, куда в тот день сбежала твоя дочь, где она жила, была ли в безопасности. Тебе было абсолютно похуй! А вспомнил о ней лишь затем, чтобы она присмотрела за младшей сестрой — на которую тебе, кстати, тоже наплевать!