Аудит Тракта

Рен отошёл от воды к третьей повозке. На доске осталась его кровь — тёмная полоса, распущенная влагой. Он вытер ладонь о внутреннюю сторону плаща, но ткань сразу прилипла к коже. Каждый сгиб большого пальца отзывался болью, и это мешало удерживать ремень. Рен перехватил его другой рукой, затянул узел на тенте и проверил, не ослабла ли стойка.

Гарв остался у Тошека.

— Повтори.

— Даты стоянок. Неверная цифра — только по приказу. Никому не говорить о разговоре.

— Кому передашь?

— Посреднику с лодки. Если он не появится, оставлю записку под камнем у сваи.

— Время?

— После второй смены караула.

— Нет, — сказал Рен. — После третьей. Перед рассветом вода поднимется, следы на берегу расплывутся. Гарв и Ростик будут на местах раньше тебя.

Тошек кивнул.

Ильмар задержался рядом с Реном, пока остальные расходились.

— Ты действительно веришь в эту цифру? — спросил он.

— Нет.

— Тогда во что?

Рен посмотрел на дальний берег. В камышах не было огня, только тонкие движения верхушек под ветром.

— В то, что человек, который собирает сведения, использует не одну ошибку. Если он ждёт веса, он проверит цифру. Если ему нужны сроки, он проверит стоянку. Если ему нужен маршрут, он заставит нас выбрать между мостом и бродом.

— А если он уже всё проверил?

— Тогда утром мы увидим не его, а след.

Ильмар провёл пальцами по ножнам.

— Слишком дорогая проверка.

— Поэтому я отвечаю за неё.

— Ответственность не остановит стрелу.

— Но остановит нас от удара вслепую.

Ильмар ничего не ответил. Он отступил к четвёртой телеге и занял место, откуда просматривались костёр, тенты и береговая тропа. Маря убрала миски под навес. Ростик ушёл в тень за последней повозкой. Гарв посадил Тошека на ящик и встал напротив, скрестив руки.

Ночь сгустилась.

Вода перестала блестеть. Лодка у сваи медленно разворачивалась на натянутой верёвке, носом к течению. Под скамьёй, прижатая камнем, лежала первая записка. Никто не подошёл к ней. Ни шагов по отмели, ни всплеска весла не появилось.

Тошек сидел неподвижно. Его челюсть двигалась: он жевал кусок хлеба, который Маря сунула ему перед уходом. Рен смотрел на этот медленный труд зубов, на то, как хлеб исчезает, как горло поднимается и опускается. В миске у костра остывали щи, на поверхности застыл жир.

Гарв не спускал глаз с возчика.

— Если заснёшь, — сказал он, — Ростик разбудит.

— Не засну.

— Это уже говорил.

За тентом скрипнуло седло. Лошадь повернула голову, ремень натянулся, железная пряжка стукнула о дерево. Ростик появился на краю света и поднял два пальца: на берегу ничего не было.

Рен кивнул.

Так прошёл первый час. Потом второй. Дым опустился ниже, одежда напиталась копотью. Холод прошёл через сапоги, поднялся к коленям. Маря укрыла котелок крышкой. Гарв сменил положение, но не отошёл. Тошек не попросился наружу.

Перед рассветом Рен поднял его.

— Теперь.

Гарв встал первым. Ростик уже ждал у тёмной стороны последней повозки. Они двинулись без огня: Гарв держался за Тошеком на расстоянии двух шагов, Ростик уходил шире, к кустам и тропе. Рен пошёл следом до сваи, затем остановился у края воды. Порез на руке снова раскрылся, когда он отодвинул мокрую ветку, но боль теперь была ровной и терпимой.

Тошек достал второй свёрток. Рен заранее дал ему бумагу и уголь. На листе стояла та же ложная цифра — восемьдесят пудов для партии железа. Ни слова о маршруте, ни отметки о составе обоза.

Возчик просунул бумагу под камень. На этот раз лодка оставалась пустой. Верёвка была обмотана вокруг сваи дважды; узел затянули недавно, волокна ещё не разбухли. Тошек коснулся его пальцами, но не развязал.

В камышах хрустнула ветка.

Гарв поднял руку. Ростик присел за корнями и прижал ладонь к топорищу, не вынимая оружия. Тошек застыл у воды. Рен слышал собственное дыхание: короткий вдох, пауза, выдох. Затем в камышах плеснула рыба, и круги разошлись по чёрной поверхности.

Никто не вышел.

До рассвета они вернулись к стоянке. Тошек сел под тентом третьей повозки. Гарв занял место у колеса. Ростик остался на дальней стороне, где береговая тропа уходила к камышам. Рен проверил порядок телег, ремни и следы у костра. Ложная цифра лежала у воды, а настоящая оставалась только в его ведомости.

Свет пришёл бледный, с запахом сырой травы и золы. На дальнем берегу проступили камни, корни и полосы ила. Лодка исчезла. Верёвка свисала с кола в воду, конец её был обрезан чисто, без распущенных волокон.

— Её забрали ночью, — сказал Ростик.

На отмели виднелась цепочка следов. Три отпечатка уходили от воды к камышам, затем обрывались на влажном песке. Дальше земля была покрыта тонкой рябью, оставленной подъёмом реки.

Гарв посмотрел на Рена.

— Записки нет.

Под сваей остался только камень. Его нижняя сторона была мокрой, на песке темнел свежий след пальцев.

Ильмар подошёл последним. Он остановился у края воды и поднял взгляд к дальнему берегу.

В камышах, выше по течению, на сером прибрежном камне появилась отметка. Две короткие черты пересекались под острым углом; рядом темнела точка, поставленная углём или смолой. Вчера вечером камень был чист.

Ростик наклонился, но не ступил в воду.

— Это не от лодки, — сказал он.

Гарв ничего не ответил.

Рен сжал повреждённую руку. Пальцы сомкнулись не полностью: боль остановила движение на середине. За спиной просыпался караван — поднимались тенты, звенели удила, Маря раздувала погасший костёр. Перед ним на дальнем берегу стояла новая отметка.

Получатель не пришёл.

Рен мог лишь предположить, что записка дошла. Кто-то прочёл её — либо хотел, чтобы они так подумали.

Груз, который нельзя намочить

Рен опустил ладонь на край тюка. Шерсть под пальцами отозвалась холодной липкостью: нити сцепились в плотные комки, вода забралась между ними и осталась на коже тонкой плёнкой. К лицу поднялся запах плесени — кислый, тяжёлый, с железной горечью ржавчины. Большой палец прошёл по шву. Под наружным слоем ткань хлюпнула, и на ногтевой пластинке выступила мутная капля.

Вторая рука лежала на соседнем бочонке. Под железным обручем соль набухла белой коркой; мелкие кристаллы с сухим шорохом осыпались на доски повозки. Там, где они падали, грязь разбегалась тонкими ручейками. Дерево темнело под ними, впитывая солёную воду.

Гарв стоял у первой телеги и проверял крепление. Кожаный ремень проходил у него между ладонями, натягивался, поскрипывал. Рен приблизился, не убирая руки с груза. Холод поднимался от мокрых досок через подошвы, забирался в колени. Пальцы левой руки дрожали мелкой частой дрожью; пришлось прижать их к шерсти, чтобы они не сдвинули край ткани. Один участок за другим проступал под ладонью: мокрый шов, суховатая середина, снова мокрый низ.

Сукно на второй повозке потемнело по нижнему краю. В третьей железные полосы покрылись рыжими точками. Стоило провести по ним ногтем, и на коже оставался красный порошок. У одного соляного бочонка у самого дна блестела тонкая струйка. Она текла медленно, беззвучно, растворяя пыль на досках и оставляя после себя извилистые белые края.

— Три часа на осмотр и первую просушку, — сказал Рен. — На весь груз нужно четыре. Если не остановить влагу, соль растворит обручи, а сукно может потерять до трети веса.

Гарв не повернул головы. Ремень в его руках натянулся, пряжка коротко ударила по дереву.

Рен ждал ответа. Ветер прошёл между повозками, забрался под ворот мокрого плаща и прижал ткань к спине. Под рубахой кожа сжалась от холода; плечи сами потянулись вверх. Нога скользнула на влажной доске, каблук упёрся в край, удерживая тело. Отступать Рен не стал.

— Три часа, — повторил он тише. — Потом дорога.

Гарв затянул ремень ещё на одну дыру. Металл заскрежетал по пряжке.

— Дорога не ждёт.

— Груз тоже.

Между ними остался запах мокрой шерсти. Гарв поднял подбородок к лесу. Тёмная полоса деревьев начиналась за стоянкой; ветви там шевелились разом, и оттуда уже тянуло влажной землёй. Через три дня этот груз должен был выйти с другой стороны. На первом же переходе вода доберётся до середины тюков, если оставить всё так.

Маря подошла с ведром. От воды ещё шёл пар. Тёплый влажный воздух коснулся лица, смешался с запахом мокрого железа и солёной древесины. Маря поставила ведро у борта, придерживая ручку двумя пальцами, чтобы не расплескать воду на доски, и ушла обратно к костру.

Костёр потрескивал за её спиной. В котле что-то тяжело переворачивалось, крышка подрагивала на ободке. Маря наклонилась к огню, подбросила полено, потом расправила на камне полосу ткани. Её челюсть двигалась медленно и ровно. Рен задержал взгляд на её руках. Маря жевала, не прекращая работы, и прижимала ткань к шву, выгоняя воду. Он передвинулся ближе и освободил ей место у тюка.

Рука опустилась в ведро. Тепло проникло под ногти, раздвинуло холод в суставах. Вода пахла золой и кипячёной тканью. Рен вынул ладонь, стряхнул капли и вытер её о край тюка. Шерсть сразу забрала влагу, но не всю: поверхность стала чуть мягче, глубинная сырость осталась.

Из-за пояса появился костяной стержень. Конец был заточен; на белой поверхности сохранились следы прежних оттисков — тонкие борозды, белевшие под серым небом. Рен зажал стержень между большим и указательным пальцами, прижал к шерсти и повёл прямую черту.

Кость цеплялась за волокна. Сначала линия вышла неглубокой, потом стержень провалился в мокрый слой. Рен изменил нажим, вывел дугу и замкнул её в овал. Пальцы правой руки уже не слушались с прежней точностью. В запястье застряла тупая боль, от неё мелко подрагивал локоть.

Контур не замкнулся с первого раза. Между концами осталась узкая щель.

Рен провёл по ней ещё раз. Кость скользнула, оставила рваный след. На шерсти выступила тёмная влага, смешанная с белёсой пылью от стержня.

На соседнем бочонке он вывел второй овал. Железный обруч упирался в ладонь неровным краем, холодным и шершавым. Давление пришлось увеличить. Кость скрипнула. Соль под обручем осела с сухим хрустом.

Третий оттиск прервался. Стержень соскользнул в сторону, и в оболочке осталась короткая царапина вместо линии.

— Сколько нужно? — спросил Гарв.

Ремень всё ещё лежал у него на плече. Он подошёл ближе, остановился у колеса, не касаясь тюка. На его сапоге темнела полоса грязи, под каблуком хрустел солью влажный песок.

— Четыре часа на все тюки. И место, где нет ветра.

— Три часа. Только на часть груза.

Рен кивнул.

— Тогда часть.

— Остальное пойдёт в лес как есть.

Рен развернул ладонь над тюком. Между пальцами и кожей шерсти осталось несколько вершков воздуха. Холод просачивался через трещины на костяшках; суставы свело, большой палец едва согнулся. Костяной стержень снова лёг на ткань.

Прямая черта. Поворот. Дуга. Замыкание.

Тепло пошло от кости в шерсть медленно, узкой дорожкой. Влажный ворс темнел, затем светлел, распрямлялся. Сухая полоса шириной в два пальца вытянулась под контуром. Плесень подняла к лицу кислый пар. В горле защипало, к металлической горечи ржавчины прибавился вкус старой золы.

Правая рука дрожала. Рен зафиксировал запястье левой ладонью и продолжил вести стержень. Дуга сомкнулась. Внутри овала шерсть осталась сухой только у края; середина сохраняла холодную тяжесть воды.

— Так не пойдёт, — сказал Гарв.

— Пойдёт для части.

— Остальное?

— Обычная упаковка.

Маря вернулась с сухой тканью. Полоса была выжата не до конца; при каждом движении с неё падали тёплые капли. Маря положила ткань на край тюка и прижала ладонью, выгоняя воду к нижнему шву. Рен передвинулся, освобождая ей место.

— Не на печать, — сказал он.

Маря посмотрела на костяной стержень, потом на ведро.

— Для рук?

Кивок вышел коротким. Рен опустил ладонь в воду. Тепло проникло под ногти, размягчило корку соли на коже. Он вынул руку, вытер её о шерсть, и на ткани остался влажный отпечаток пальцев.

Маря забрала ведро ближе к тюку. Пар закрыл её лицо до бровей. Сквозь него видны были только тёмные ресницы и край щеки; костёр позади мерцал жёлтыми пятнами. Она не спрашивала, откуда взялся приём. Рен тоже не объяснял. В Карсане Рен освоил этот приём и там же получил костяной стержень, подходящий для таких контуров. Карсан остался за дорогами, за дождями, за чужими стенами. Здесь ему требовались только четыре слова, сказанные Гарву: время, материал, силы, предел.

Следующий контур лёг на бочонок. Кость вошла в шероховатую поверхность обруча, оставляя светлый след. Рен нажимал медленно, не позволяя линии уйти в сторону. Внутри бочонка соль оставалась сухой; снаружи последние кристаллы продолжали падать на доски. Белые дорожки пересекались под его сапогами.

Гарв вернулся к первой телеге. Ремень снова оказался у него на плече. К стойке ремень ходил натянуто: Гарв проверял его, отпускал и снова затягивал. Пряжка каждый раз ударяла по дереву с одинаковым сухим звуком.

Рен закончил второй контур. Тепло от кости прошло по краю ткани, оттесняя сырость наружу. Запястье налилось тяжестью. Боль протянулась к локтю, пальцы начали терять чувствительность один за другим: сначала мизинец, затем безымянный, затем средний. Указательный ещё удерживал стержень.

Маря накрыла сухой тканью следующий край. Полоса легла поверх шерсти, скрыла часть пятна, но вода уже выступила через неё тёмными точками. Она прижала ткань локтем, освободив обе руки, и потянула край к себе. Сукно натянулось. Капля сорвалась с нижней складки и упала в соль на доске.

Промежуточные промывания слились в один мокрый ритм: рука уходила в ведро, смывала серую пыль, вытиралась о плащ или край тюка и возвращалась к контуру. Вода быстро остывала, кожа белела, а соль снова забивалась под ногти. К следующему тюку пальцы уже не различали тепла ведра.

Маря поставила ведро ближе. Вода в нём успела остыть, и ветер разбивал её поверхность мелкой рябью. От края ведра тянуло железом, мокрой золой и травой. Рен опустил руку, вытер ладонь о внутреннюю сторону плаща и подвинулся к седьмому тюку.

Сукно под пальцами было холодным и тяжёлым. Влага сидела в нём не поверхностью: она забралась между нитями, набухла там, отдавала кислым запахом плесени. Костяной стержень оставлял на шерсти бледную вдавленную дорожку. Рен замкнул овал, задержал наконечник на месте соединения и дождался, пока тепло разойдётся от линии к середине.

Край просох. Центр остался тёмным.

Рен провёл по контуру большим пальцем. На коже выступили мелкие капли. Он вытер их о плащ, снова взял стержень и повёл по уже проложенной линии медленнее, не отрывая наконечника. Пальцы правой руки почти не слушались. Каждый сустав приходилось устанавливать отдельно: согнуть указательный, прижать большой, удержать средний, чтобы тот не соскользнул на мокрую шерсть. От костяного стержня к запястью поднималась тупая тяжесть, дальше она расползалась к локтю.

С края тюка пахнуло гниющей травой. Рен не отстранился. Вдавил линию глубже, дождался, когда сырая полоса сузится, и только после этого убрал стержень.

Маря сняла с плеча сухую ткань и протянула ему. На ней держалось тепло от огня, тонкое, но настоящее. Рен принял лоскут левой рукой, накрыл им просохший край и прижал ладонью. Ткань сразу потемнела. Влага перешла в неё, оставив на сукне матовую сухую дугу.

— Не всю ночь же ты будешь с каждым возиться, — сказала Маря.

Она говорила о тюках. Взгляд её оставался на его пальцах.

Рен перевернул ткань чистой стороной и промокнул следующий участок.

— Всю ночь не хватит.

— Гарв сказал, до рассвета не трогать упряжь.

— Значит, хватит на часть.

Маря поджала губы и отошла к костру. Её сапог увяз в размокшей земле, подошва с хлюпаньем высвободилась. Через несколько шагов она вернулась с другим лоскутом, уже выжатым, и молча положила его на борт повозки.

Ветер прошёл между телегами. Мокрый плащ прилип к спине, рубаха сжалась под лопатками. Рен переставил ногу и упёрся коленом в колесо, чтобы не качаться вместе с повозкой. Железный обод отдал в сустав холодом.

Следующий тюк оказался суше. Контур замкнулся с первого раза, но тепло расползалось медленно, с остановками. Рен держал наконечник на каждом изгибе, пока волокна под ним не меняли цвет. Линия должна была быть непрерывной. Стоило оставить просвет шириной с ноготь, и влага возвращалась в ткань: сначала тёмным пятном, затем холодной тяжестью под ладонью.

Он не пытался охватить весь тюк. Проводил овал только вокруг складки, где сукно прилегало к доскам и принимало на себя воду. На дальней стороне ткань всё равно оставалась мокрой. Через неё уже проступала тень верёвки.

Первый тюк высох по краю. На втором печать удержала только верхний слой. У третьего сырость отступила от линии, но собралась в центре, превратилась в цепочку капель и скатилась к нижней обвязке. Четвёртый дал лучший результат: шерсть под пальцами стала сухой и жёсткой, а запах плесени исчез из узкой полосы, которую охватил контур.

Бочонок с солью стоял под самым бортом. Его обруч блестел от воды. Рен провёл по железу ногтем: под рыжими точками металл крошился, оставляя на коже красноватую пыль. Из щели между досками сыпались кристаллы. Они ложились на настил белыми дорожками и тут же темнели от сырости.

Костяной стержень лёг на обруч. Рен надавил. Холод железа сначала не поддавался, затем под пальцами появилась сухая шероховатость. Линия медленно повторяла изгиб обруча под его рукой. Соль внутри не потекла, но новые кристаллы продолжали осыпаться. Один застрял в складке кожи у ногтя и обжёг её мелкой, едкой болью.

— Соль оставь, — сказала Маря от костра. — Её всё равно не укроешь целиком.

Рен не поднял головы.

— Целиком и не выйдет.

— Тогда зачем тратишь на неё руки?

Он сменил нажим, чтобы не сломать стержень на ржавом месте.

— Чтобы не потерять то, что уже осталось.

Маря больше не спорила. За её спиной потрескивали сырые поленья. Дым стлался низко, забирался под воротник и щипал горло. От костра тянуло жареным луком; запах был густым, сладким, неуместно домашним среди мокрого дерева и кислой шерсти. У огня кто-то двигал котелок. Крышка постукивала о край, выдерживая один и тот же ритм.

Рен замкнул печать на бочонке и подождал. Рыжие точки не исчезли. Просто перестали влажно блестеть. Обруч стал сухим, шершавым, но дерево под ним продолжало отдавать сыростью. Соль была удержана, не спасена.

Он вытер стержень о ткань, оставив на ней бело-рыжую полосу, и взялся за соседний тюк.

К этому часу стоянка сузилась до круга в несколько шагов: борт повозки перед лицом, колесо у колена, костёр в стороне, ведро у локтя. За кругом жили голоса, лошади и лес, но каждый звук приходил приглушённым. Влажные ветви тёрлись друг о друга. Где-то коротко звякнула пряжка. Лошадь ударила копытом, и брызги с земли легли на край настила.

Рен видел только шерсть под наконечником.

Новая линия легла неровно. Стержень застрял в плотном комке, дёрнулся и прорезал борозду поперёк овала. Рен остановил руку. В запястье ударила боль, от неё на миг сжались зубы. Наконечник остался в ткани, а пальцы не разжимались.

Пальцы разошлись по одному. Сначала большой. Потом указательный, оставивший на стержне белый след. Кисть дрожала мелко, без размаха. Рен перехватил кость ближе к концу и снова поставил её в исходную точку.

— Хватит, — сказала Маря.

Голос оказался рядом. Она стояла у колеса, держа сухой лоскут обеими руками.

— Ещё один, — ответил Рен.

— Ты уже говорил.

— Этот не закончен.

— Тюк не убежит.

Рен провёл стержнем по повреждённому месту. Вдавил волокна, выровнял край, снова замкнул овал. Ткань под линией начала сохнуть неравномерно: сначала справа, где шерсть была тоньше, затем возле нижней складки. В середине осталось тёмное пятно.

Маря накрыла его лоскутом, не спрашивая. Тёплая ткань легла на руку и забрала часть влаги. Её пальцы придерживали край тюка; под ногтями виднелась чёрная земля.

— Дай просохнуть, — сказала она.

— Если просохнет.

— Тогда хотя бы не порви.

В этих словах остался только тюк. Рен убрал ладонь и позволил ей удерживать ткань. Сам перенёс стержень к соседнему участку. У него получилось замкнуть короткий контур вокруг обвязки, но середина снова не поддалась. Волокна вздулись, выпустили запах плесени.

Маря вернулась с ведром, поставила его у борта и молча отошла к следующей повозке. Вода дрогнула у краёв, пахнула золой и железом. Рен опустил в неё руку, смыл с ладони серую пыль от стержня, вытер кожу о край тюка. Сукно тут же напитало влагу, потемнело под пальцами.

На пятом тюке контур держался. Полоса шириной в ладонь просохла от края к центру, шерстяные нити разошлись, выпустив кислый дух плесени. Под ногтем осталась холодная влажность. Рен провёл по линии ещё раз и убрал стержень к шестому тюку.

Там кость упёрлась в плотный комок. Кончик застрял, дёрнулся и оставил в сукне разрыв. Линия оборвалась. Рен не стал вести её от начала: прижал стержень к самому разрыву, выждал, пока пальцы снова найдут нужный нажим, и медленно протянул черту дальше. Воск на кости скребнул по ткани. Сухой звук растворился в ветре.

Сукно начало темнеть пятнами. Сначала по краю, затем под самой линией. Влага уходила неровно, оставляя в середине тяжёлый мокрый ком. Рен повторил контур. Каждый поворот требовал остановки: указательный палец не слушался, большой сводило под ногтем, запястье ныло до локтя. На третьем проходе полоса наконец сомкнулась, но середина тюка осталась сырой.

Пальцы правой руки потеряли чувствительность. Рен разогнул их по одному. Мизинец поднялся сразу, безымянный задержался, средний согнулся рывком. Большой палец пришлось прижать к ладони другой рукой. Только после этого стержень снова лёг между пальцами.

У костра Гарв не показывался. Там говорили вполголоса; слова распадались в дыму, отдельные согласные цеплялись за мокрые поленья. Лошади переступали в грязи, вытягивали шеи к кормушкам. Рен различал движение челюстей у ближайшей гнедой: медленное, ровное, терпеливое. Сухое зерно хрустело между зубами. Весь лагерь мог двигаться, а эта челюсть продолжала работу, не меняя ритма.

У седьмого тюка стержень лёг на край. Тепло кости почти исчезло. Раньше оно переходило в ткань сразу, теперь задерживалось под ладонью, тонкой жилкой уходило в мокрую шерсть и там гасло. Рен прижал инструмент сильнее.

Линия пошла вниз.

Сукно вздулось под кончиком, продавилось и расправилось. Влага отступала от черты, но в центре тюка сохранялась сырая полоса. Плесень подняла из ткани густой кислый запах. Кашель вошёл в горло и ободрал его изнутри.

Рен остановил руку. Перед глазами осталась только рыжая точка на железной скобе. Точка росла, расплывалась по краям, собирала на себе весь свет от костра. Ветер ударил в повозку, где-то лязгнула цепь, лошадь коротко фыркнула, но рыжая точка не двигалась. На ней выступила крошечная капля. Она скользнула вниз и остановилась у ржавого края.

Стержень остался прижатым к ткани.

Запястье отозвалось болью. Рен провёл линию ещё раз, уже с усилием. Мышцы предплечья свело; суставы побелели под кожей. Контур замкнулся с третьей попытки. Сырая полоса не исчезла, но перестала расползаться к краям.

Восьмой тюк принял печать хуже. Сукно просохло по бокам, середина осталась влажной и тяжёлой. Под ладонью шевельнулись холодные волокна. Рен проверил край, затем второй, затем середину. Там вода не ушла: она сидела в ткани плотным, неподатливым слоем.

Стержень скользнул и оставил лишний крюк. Пришлось стереть его большим пальцем, снова выстроить угол и провести черту поверх старой. Кость стала гладкой от работы, пальцы — чужими. Рен перестал различать прикосновение материала; давление доходило до руки через запаздывающий толчок.