Аудит Тракта

Гарв остановился у первой повозки. Руки лежали на ремне, пальцы сжимались и разжимались. «Лишние подсчёты тормозят. Каждый двор стоит денег». Голос звучал ровно, без подъёма. Рен кивнул, не поднимая глаз, и продолжил отмечать высоту укладки на седьмой телеге.

Доски седьмой повозки прогибались сильнее остальных. Пальцы скользнули по щели, где металл связок касался дерева. Вес не соответствовал отметкам от погрузки: избыток появился уже после выхода из Карсана. Строка осталась в уме, без записи на виду.

Усталость накапливалась в мышцах шеи. Плечи сводило, взгляд на мгновение расплывался. Расход овса по одному переходу пропустили, цифра в уме сдвинулась на полтора ведра. Когда Гарв подошёл ближе, Рен показал ему дощечку и признал ошибку прямо. «Перепутал расход. На полтора ведра».

Дощечка опустилась на край борта. Ладонь скользнула по шершавой поверхности, где смола ещё держала тепло. Пальцы нащупали трещину, набитую мелким песком; зерна вдавливались в ноготь при каждом движении. Запах овса из мешка рядом смешался с потом, пропитавшим рубаху, и каждый вдох тянул во рту горечь. Вес переместился на левую ногу, колено упёрлось в ступицу, дрожь от долгого стояния перешла в бедро.

Гарв удержал взгляд на строке. Ремень на поясе скрипнул от движения пальцев. Рен провёл ладонью вдоль борта, ощущая, как смола цепляется к коже, и отметил высоту укладки на седьмой телеге: лишние полтора пуда не совпадали с отметками погрузки, но строка уже лежала ровной. Ребро ладони почувствовало тепло дерева, накопленное за долгую дорогу, а трещина под ногтем расширилась от давления.

Дощечка вдавилась в ладонь глубже при перекладывании. Расход овса сдвинулся в уме на полтора ведра, и цифра легла на дощечку с лёгким дрожанием пальцев. Рен показал строку Гарву, назвал ошибку прямо. Кожа у суставов побелела, а в висках стучало в такт шагам лошадей. Гарв не отводил взгляда, воздух между ними сгустился от запаха пота и овса.

Рен провёл ладонь под связками седьмой повозки. Дерево отдавало избыточное тепло прямо в кожу, доски прогибались глубже, чем на остальных, а трещины расходились шире под весом. Гарв приблизился, ремень скрипнул. Рен указал на высоту укладки, сравнивая с отметками погрузки. Цифра на дощечке отличалась на полтора пуда. Пальцы сжались на угле, кожа побелела у суставов, а в висках стучало в такт шагам лошадей. Гарв удержал взгляд на строке, не отводя его. Рен назвал расхождение коротко, не добавляя, что избыток возник после выхода из Карсана.

Рен провёл ладонь под связками седьмой повозки. Гарв приблизился, ремень скрипнул. Рен указал на высоту укладки, сравнивая с отметками погрузки. Цифра на дощечке отличалась на полтора пуда. Гарв удержал взгляд на строке, не отводя его. Караван подошёл к первому двору. Копыта врезались в сухую землю, оставляя глубокие лунки; пыль поднялась клубами и осела на ремнях, въедаясь в поры кожи. Хозяин вышел, череп блестел влагой, пальцы сжимали край фартука так, что ткань трещала. Платформа весов стояла под наклоном, одна доска ниже другой на ширину ногтя. Гири в ящике имели сточенные грани, цифры стёрлись до борозд, где скапливался жир. Рен опустил дощечку вдоль бедра. Край дерева врезался в ткань, уголь крошился на ступни. Запах ржавчины ударил в нос, смешавшись с овсом из мешка. Гарв подошёл, ремень скрипнул под ладонью. Рен коснулся ремня, ощущая тепло тела, и сказал низко: «Попросим переставить на ровный настил у сарая». Платформу сдвинули. Доски легли ровно, скрип исчез. Повторное взвешивание дало полтора фунта больше. Хозяин развёл руками, монеты перешли в ладонь Гарва — три медяка и мешок овса. Пальцы сжались на меди, кожа побелела у суставов. Рен отошёл к весам, не касаясь гирь. Пальцы нащупали край платформы: дерево отдавало прохладой, металл — остатком тепла. При лёгком наклоне гиря скатывалась к нижнему краю, оставляя тонкий след пыли. Гарв велел выгрузить часть железа. Связки легли на платформу, доски скрипнули, наклон усилился. Цифра показала на два фунта меньше. Хозяин развёл руками: «Тара впитала влагу». Рен сохранил испорченную бирку. Пальцы коснулись края: дерево треснуло, знак — три черты в круге — остался под ногтем. Запах ржавчины и жира остался на коже. Караван встал в переполненном дворе. Люди спали на телегах, лошади теснились у кормушек, запах навоза висел густо. Гарв подошёл к Рену у первой повозки. Ремень скрипнул, когда он протянул руку. «Считай так и дальше. Только без лишних остановок». Пальцы коснулись дощечки, оставляя влажный след.

Когда Гарв потребовал убрать лишние подсчеты, Рен показал дощечку и признал ошибку прямо: «Перепутал расход». Котелок коснулся борта, влага проступила сквозь ткань и коснулась пальцев. Маря не ушла сразу, звук шагов по гравию остался в ушах ровным стуком, давящим на плечи.

Ремень на поясе врезался в ладонь, оставляя влажный след. Пальцы сжались на дощечке, кожа побелела у суставов. Гарв приблизился вплотную, взгляд не отпускал строку. Рен провёл пальцем по краю, ощущая, как трещина расширяется. Гарв вернул дощечку и ушёл к следующей телеге.

Ладонь скользнула вдоль борта седьмой телеги. Доски прогибались глубже остальных, металл связок отдавал тепло прямо в ладонь, трещины в дереве расходились шире под весом. Высота укладки легла на дощечке без подъёма глаз. Расхождение по седьмой повозке названо коротко. Ремень скрипнул под пальцами Гарва, кожа издавала тихий звук.

Запах варева ударил резче обычного, смешиваясь с горечью во рту. Шаги по гравию остались в ушах ровным стуком, давящим на плечи. Дощечка переложена в другую руку, ребро ладони прилипло к дереву. Состояние тары на четвёртой повозке отмечено без паузы.

Ремень коснулся пальцев, кожа сжалась и разжалась. Расхождение по седьмой телеге названо без упоминания причины. Пальцы на дощечке дрогнули, оставляя влажный отпечаток. Взгляд сузился до трещины, где набился песок. Короткий кивок, ремень отпущен, след запаха пота остался в воздухе.

Караван остановился у первого постоялого двора перед закатом. Пыль осела на колёсах, лошади переступали на месте, копыта оставляли глубокие отпечатки в сухой земле. Хозяин двора вышел навстречу, бритый череп блестел от пота, руки вытерты о фартук. Он указал на весы у края навеса: платформа наклонена, одна сторона ниже другой на ширину пальца. Гири лежали в деревянном ящике, края сточены, цифры на них стёрты до полустёртых борозд.

Рен опустил дощечку вдоль бедра. Край дерева врезался в ткань, оставляя влажный след, а угольная крошка посыпалась на ступню. Лошадиные копыта били по сухой земле, каждый удар отдавал в колени через подошвы сапог. Хозяин стоял у наклонной платформы, пальцы его сжимали фартук так, что ткань натягивалась между костяшками.

Гарв подошёл ближе, ремень на поясе скрипнул под ладонью. Рен коснулся ремня, ощущая тепло тела сквозь ткань, и провёл пальцем по кожаной петле. «Попросим переставить весы на ровный настил у сарая. Там щель в досках уже отмечена утром». Голос вышел низким, без подъёма. Гарв удержал взгляд на хозяине, не поворачивая головы. Ильмар остался в стороне, руки за спиной, взгляд скользнул по гирям и вернулся к накладной.

Хозяин возразил, голос ровный, но пальцы сжались сильнее, оставляя влажные отпечатки на фартуке. Спор длился коротко: слова о таре, о дороге, о равнине. Платформу перенесли. Доски легли ровно, скрип прекратился. Повторное взвешивание дало полтора фунта больше. Хозяин пожал плечами, развёл руками, монеты перешли в ладонь Гарва. Три медяка и мешок овса. Пальцы караванщика сжались на меди, кожа побелела у суставов.

Рен отошёл к весам, не касаясь гири. Пальцы нащупали край платформы: дерево отдавало прохладой от тени, металл гирь — остатком дневного тепла. При лёгком наклоне гиря скатывалась к нижнему краю, оставляя на платформе тонкий след пыли. Запах ржавчины и старого жира ударил в нос, смешавшись с запахом овса из мешка на ближайшей повозке.

Гарв велел выгрузить часть железа для повторного взвешивания. Связки легли на платформу, доски скрипнули, наклон усилился. Цифра на весах показала на два фунта меньше, чем отметка в накладной. Хозяин развёл руками: «Тара впитала влагу».

Округлённые цифры Ильмара по седьмой повозке отмечены на дощечке: лишние полтора пуда не вписывались в отметки погрузки, но строка уже лежала ровной. Ребро ладони почувствовало тепло дерева, накопленное за долгую дорогу. Мышцы шеи напряглись, под лопаткой возникла тупая тяжесть, не отпускавшая при смене ноги. Линия под расхождением проведена углем без произнесения имени.

Рен переложил дощечку, край вдавился в ладонь глубже, чем раньше. Усталость собралась в мышцах шеи, и взгляд на мгновение потерял чёткость, когда он отметил расход овса. Бирка на железе имела знак, повторяющийся в книге Ильмара чаще, чем должен был.

Гарв велел выгрузить часть железа для повторного взвешивания. Связки легли на платформу, доски скрипнули, наклон усилился. Цифра на весах показала на два фунта меньше, чем отметка в накладной. Хозяин развёл руками: «Тара впитала влагу. На равнине всегда так». Голос звучал ровно, без подъёма, но пальцы его сжались на фартуке, оставляя влажные следы.

Рен подошёл к Гарву, ладонь коснулась ремня на поясе караванщика, кожа ощутила тепло тела через ткань. «Попросим переставить весы на ровный настил у сарая. Там щель в досках уже отмечена утром». Гарв кивнул, не отводя взгляда от хозяина. Ильмар стоял в стороне, руки за спиной, взгляд скользнул по гирям и вернулся к накладной.

Хозяин возразил, но после короткого спора согласился. Весы перенесли, платформа легла ровно. Повторное взвешивание дало полтора фунта больше. Хозяин пожал плечами: «Особенности тары. На дороге всегда так». Компенсация составила три медяка и мешок овса. Гарв взял монеты, пальцы сжались на них, кожа побелела у суставов. Ильмар отвернулся к повозкам, не произнося ни слова.

Рен сохранил испорченную бирку. Пальцы коснулись края: дерево треснуло от давления, знак на металле — три короткие черты, пересекающие круг, — остался под ногтем. Запах ржавчины и старого жира остался на коже, не смываясь от пота. Караван встал на ночлег в переполненном дворе: люди спали на телегах, лошади теснились у кормушек, запах навоза и пота висел густо, не рассеиваясь до утра.

Гарв подошёл к Рену у первой повозки. Ремень на поясе скрипнул, когда он протянул руку. «Считай так и дальше. Только без лишних остановок». Пальцы коснулись дощечки, оставляя влажный след. Рен принял её, ощущая, как край вдавливается в ладонь. Ильмар прошёл мимо, не останавливаясь, но взгляд его задержался на бирке в руке Рена на мгновение дольше, чем требовалось.

Бирка лежала в сумке, знак на ней — три черты в круге — повторялся в записях Ильмара чаще, чем встречался на других дворах. Запах ржавчины и старого жира остался на пальцах, не отпуская до следующего перехода.

Ось с перекосом

Ростик присел у заднего колеса седьмой повозки. Ладонь легла на обод, и тепло пробилось сквозь кожу сразу — резче, чем от солнца. Металл отдавал жар в запястье неровными толчками. Под пальцами обод был сухим, шершавым, в мелких заусенцах; нагретая смола размягчилась и липла к коже. Из-под колеса тянуло железной пылью и старой древесиной, рядом поскрипывали ремни, а между повозками ходил влажный ветер.

Рен подошёл ближе и опустился на одно колено. Край ступицы упёрся ему в бедро. Дерево под ладонью прогибалось неравномерно: с внешней стороны сильнее, чем с внутренней. След колеи уходил вправо, глубокий край отпечатка держал воду, хотя дождя не было уже несколько дней. Пыль там сбилась в плотную серую корку.

— Седьмая опять тянет наружу, — сказал Рен.

Ростик провёл пальцами по оси, не нажимая. На горячем металле остался влажный след с ладони. Лошадь впереди мотнула головой; упряжь звякнула, и вся цепь повозок ответила коротким деревянным скрипом.

У первой повозки Ильмар развернул накладную. Бумага затрепетала на ветру, но он придержал её большим пальцем. Острый ноготь оставил на краю тонкую борозду.

— Переправа через два дня, — произнёс он. — Задержка сорвёт срок.

Голос оставался ровным, только ремень на животе натянулся, когда Ильмар повернулся к Гарву. Гарв стоял возле середины обоза, ладонь лежала на рукояти кнута. Пыль осела на его сапогах до голени, под подошвой похрустывали мелкие камни.

Рен снова приложил руку к ступице. Жар не ослаб. Внутри узла что-то отзывалось тяжёлым сухим щелчком — не при каждом движении, но всегда после толчка колеса. Рен присел ниже, вытянул шею и посмотрел вдоль оси. Нижний край уходил на долю пальца ниже внешней стороны. Для глаза перекос почти исчезал в тени кузова, зато колея повторяла его без ошибки.

— Сколько везём? — спросил он.

Ильмар поднял накладную, не подходя.

— По записи — полный груз.

— Это не вес.

— Запись для того и существует, чтобы не взвешивать каждую связку на дороге.

— Звук не читает записи, — сказал Рен. — И ось тоже.

На мгновение слышны стали только мухи у лошадиного уха да мягкое похлопывание холщового края о борт. Ильмар опустил лист. Рот его дёрнулся, но ответ задержался.

— Ты отвечаешь за расчёты, — проговорил он. — Не за каждую щепку.

— Без разрешения Гарва я узел не разберу.

Эта фраза осталась между ними. Гарв перевёл взгляд с накладной на колесо. Подошёл, поставил сапог у внешнего следа и надавил носком. Пыль осела вокруг подошвы, но колея не расправилась. Тогда Гарв положил ладонь на ось.

Тепло ударило ему в кожу. Пальцы сжались, суставы побелели.

— Снимаем часть груза. Сейчас.

— До переправы два дня, — быстро сказал Ильмар. — Если оставить железо здесь, его придётся охранять. Потом за ним возвращаться. Потеряем и время, и прибыль.

— Если не оставить, — ответил Гарв, — вернёмся за повозкой вместе с лошадьми.

Ильмар шагнул к седьмой телеге. Подошва скользнула по уплотнённой пыли, но он удержался и перехватил накладную обеими руками.

— Сколько снимать?

Гарв посмотрел на Ростика.

— Верхние две связки с внешней стороны. Нижний ряд не трогать, пока не увидим, что под ним.

Ростик кивнул. Вместе с двумя возчиками он расстегнул ремни. Кожа была жёсткой от соли и пота, пряжка не хотела проходить в петлю. Пришлось поддеть её ножом. Ремень лопнул с сухим хлопком, и внешний край груза просел. Дерево борта застонало.

Первая связка сдвинулась тяжело. Железные полосы ударились друг о друга, глухой звон прошёл через руки в плечи. Под связкой обнаружилась вдавленная щель: доска потемнела от старого жира и разошлась по волокнам. Вторую связку сняли следом. Её опустили на расстеленную у обочины рогожу, затем первую положили сверху. Теперь на повозке остался один нижний ряд, прижатый к настилу и внутреннему борту.

Гарв сам проверил счёт.

— Две связки здесь. Остальные в кузове.

— Кто останется? — спросил Ильмар.

— Тарек и Мел. До вечера сторожат двор у переправочного двора. После нашего прохода хозяин пришлёт телегу. Запишешь отдельной строкой: временное хранение, без выдачи.

Ильмар посмотрел на лист, потом на две связки под рогожей.

— А если хозяин не пришлёт?

— Тогда убыток будет его, — сказал Гарв. — Не человеческий.

Рен провёл ладонью по внутренней стенке ниши. После снятия верхнего ряда доска поднялась почти незаметно, но щель стала ровнее. Пыль, зажатая между настилом и бортом, осыпалась ему на рукав. С внешней стороны осталась широкая вмятина, внутренняя же поверхность почти не несла следов давления.

— Ремонтировать надо до движения, — сказал Ростик.

Он лёг боком у колеса, чтобы плечо вошло под край кузова. Узкое место сдавило куртку; рукав зацепился за торчащую щепу. Ростик выдернул ткань, оставив на ней длинную светлую царапину, и нащупал расшатанный хомут. Крепёж отошёл от доски на толщину ногтя. При каждом толчке оси хомут бился о дерево.

— Полоса есть? — спросил Гарв.

Ростик указал на обломок старого обруча, лежавший возле задней подножки. Железо покрылось рыжими пятнами, но середина оставалась целой.

Пока Ростик искал молоток, Рен удерживал край доски обеими руками. Дерево давило на пальцы; под ногтями выступила тёмная кровь из старой трещины. Он сменил хват, упёрся локтем в землю и прижал доску к хомуту. Положение повозки изменилось всего на волос, но щель перестала расходиться.

Ростик уложил железную полосу поперёк соединения. Края ещё хранили солнечный нагрев, металл обжёг кожу через рукавицу. Первый удар молотка был коротким. Полоса дрогнула, и отдача прошла в удерживающую руку Рена до плеча.

Второй удар расплющил ржавый край. Третий загнал его под выступ хомута. Щепки вылетели наружу и посыпались на землю. Ростик сменил угол, придержал полосу коленом и ударил ещё раз. Дерево ответило глухим треском, затем соединение осело. Хомут прижался к доске, не оставив прежнего зазора.

— Ещё один, — сказал Рен.

Ростик поднял молоток. Последний удар прошёл через кузов, колесо дрогнуло, а лошадь впереди дёрнула ушами. Полоса легла плотно. Рен отпустил доску не сразу: сначала убрал левую ладонь, проверил, не расползается ли щель, затем правую. Кровь на пальце смешалась с древесной пылью и стала чёрной.

Гарв присел у оси.

— Теперь звук?

Рен постучал костяшками по ободу. Ответ получился глухим, но ровным. Он попросил Ростика придержать колесо, сам взялся за ступицу и нажал с внешней стороны. Поверхность осталась горячей, однако прежнего резкого отдающего толчка не было. Колея под колесом сохранила старый след, но новый край отпечатка уже не углублялся.

— До переправы дойдёт, — сказал Рен. — Если не вернуть верхние связки.

— Их и не вернут, — отрезал Гарв.

Ильмар стоял в двух шагах, у рогожи с оставленным железом. Лист накладной был сложен пополам; ноготь продавил бумагу в месте, где стояла цифра общего веса.

— На дворе за хранение попросят плату, — сказал он.

— Запишешь.

— А если поставщик предъявит претензию?

— Покажешь ему ось.

Ильмар посмотрел на горячий металл, потом отвёл глаза. Ветер поднял край рогожи. Под ней блеснули две снятые связки; ровные полосы железа отражали свет, не обращая внимания ни на срок, ни на расчёт прибыли.

После ремонта Гарв велел проверить нижний ряд. Ростик снял старый клин, которым связки удерживались у внутреннего борта. Клин вышел легко — слишком легко. Его торец был гладким, без свежих сколов. Рен подался вперёд, но не коснулся груза.

Нижний ряд лежал не поперёк настила, а с уклоном наружу. Три связки упирались концами в борт, четвёртая лежала на них с небольшим сдвигом. Между железом и внутренней стенкой оставался зазор в два пальца. С внешней стороны зазора не было вовсе: полосы давили одна на другую и вдавили в дерево прямоугольные следы.

— Почему нижний ряд не пошёл вместе с верхним? — спросил Гарв.

Ростик просунул деревянный щуп в зазор. Щуп вошёл до середины и упёрся в короткую распорку. Её поставили не вдоль кузова, а поперёк, под внешними концами связок. Распорка удерживала железо в смещённом положении.

Рен взял накладную у Ильмара. Тот не сразу выпустил лист. Бумага натянулась между пальцами, край загнулся.

— В записи указана ровная укладка, — сказал Рен. — Нижний ряд должен лежать по центру.

— В записи не указана каждая распорка, — ответил Ильмар.

— Зато указано число связок.

Рен положил лист на борт и прижал его камнем. Потом достал дощечку с расчётом, исписанную углём. На ней стояли длина оси, ширина настила и распределение веса. Цифры не сходились с тем, что лежало перед глазами. Перекос давал наружному краю лишнюю нагрузку; снятые две связки убрали часть давления, но сама укладка осталась прежней.

— Если бы груз просто съехал на дороге, распорку выдавило бы к борту, — сказал Рен. — Она стоит ровно. Её поставили до того, как затянули ремни.

Ростик поддел распорку пальцами. Дерево вышло из-под связок, оставив в пыли четыре свежих вмятины. На одном торце виднелись следы ножа. Срез был чистым, без дорожной грязи.

Ильмар наклонился к кузову. Его рука потянулась к распорке, но Гарв перехватил запястье.

— Не трогай.

— Я только хотел—

— Смотреть можно. Перекладывать нельзя.

Ильмар медленно убрал руку. Бумага под камнем шевельнулась; угольная пыль с дощечки осела на её белой полосе.

Рен сопоставил отметку веса с фактическим положением связок. Внешняя сторона получала лишние полтора пуда. Не весь груз был тяжелее записи — его разместили так, чтобы перегрузить именно слабое соединение. Это превращало ошибку в порядок действий: сначала изменить накладную, потом поставить распорку, затем затянуть ремни. Случайный сдвиг оставил бы рваные следы и смятый клин. Здесь всё держалось слишком аккуратно.

Гарв поднял взгляд.

— Можешь доказать?

Рен коснулся пальцем угольной цифры. Грифель оставил на коже чёрную полосу.

— Пока только по последствиям. Расчёт совпадает с тем, что ось получила на внешнем краю. Но кто переписал накладную и зачем, из этого не следует.

— Значит, не называй виновного.

— Я и не называю. Я говорю, что запись скрывает нагрузку.

Ильмар расправил накладную. В его пальцах бумага больше не шуршала — он держал её неподвижно, всеми фалангами.

— Если убрать распорку, груз сдвинется внутрь, — сказал он.

— Да, — ответил Рен. — Но тогда ремни придётся затянуть заново.

— А если ось нагреется снова?

— Остановимся до переправы.

Ильмар резко втянул воздух. Грудь поднялась под рубахой, на виске проступила тонкая жила.

— Мы не можем останавливаться всякий раз, когда ему не нравится цифра.

Рен повернул к нему ладонь с кровью и щепками.

— Это не цифра распустила хомут.

Гарв поднялся. Сапоги заскрипели по гравию. Он указал на снятые связки.

— Внешний ряд остаётся у двора. Нижний перекладываем по центру. Ростик, распорку выбросить. Поставишь две короткие планки внутри, чтобы связки не ходили. Рен, пересчитаешь нагрузку после укладки.

— По накладной? — спросил Рен.

— По накладной и по тому, что видишь руками.

Фраза прозвучала просто, но Ильмар поднял голову.

— Он не грузчик.

— Нет, — сказал Гарв. — С этого дня он проверяет не только цифры. Перед каждой переправой — оси, крепления, настил. Если запись спорит с деревом, останавливаешь обоз и зовёшь меня.

Рен вытер кровь о внутренний край рукава. Ткань сразу потемнела.

— Понял.

Работа заняла меньше времени, чем спор. Ростик вынул из ниши распорку, отпилил от неё ровный участок и расколол его вдоль. Две планки вошли между связками и внутренним бортом. Железо пришлось приподнять ломом; под тяжестью связок дерево застонало, а лопатка Ростика упёрлась в край настила. Рен удерживал ремень, пока тот проходил под нижним рядом. После затяжки он дважды дёрнул пряжку. Кожа скрипнула, но не поползла.

Две снятые связки остались на рогоже у обочины. Тарек и Мел получили от Гарва короткий приказ: до темноты не отходить от двора, не позволять никому трогать железо и дождаться телеги хозяина. Ильмар записал это отдельной строкой. Сумма за хранение уменьшала прибыль, а задержка обратной телеги отнимала ещё один день, но спорить он не стал.

Когда нижний ряд встал по центру, повозка поднялась с внешней стороны. Не намного — борт распрямился на ширину ногтя, однако глаз заметил разницу. Ростик снова приложил ладонь к ступице. Тепло сохранялось, но стало равномерным. Рен присел у следа колеи и провёл по пыли двумя пальцами. Новый отпечаток вышел одинаковой глубины с обеих сторон.

Гарв взялся за борт.

— Трогаемся.

Лошади напряглись. Верёвки натянулись, узлы скрипнули. Седьмая повозка двинулась последней; колесо сначала провернулось на месте, потом вытолкнуло из-под себя рыхлую пыль. Ось отозвалась низким ровным гулом. Не было прежнего сухого щелчка.

Рен шёл рядом ещё несколько шагов. Под колёсами менялся грунт: от пыли к гравию, от гравия к твёрдой дороге. Каждый переход давал новый толчок в ступицу. На первом повороте внешняя сторона колеи снова продавилась, но не глубже внутренней. Ремонт выдержал.

Ильмар догнал Гарва у шестой повозки.

— Если к вечеру не успеем к переправочному двору, срок всё равно сорвётся.