Альфа-принц

— Ты вчера ничего не понял? — спросил Гриш, подходя.

— Понял, — сказал я. — Рёбра болят.

Он остановился. Посмотрел на меня. Я видел, как он думает: «Бить или не бить?» — и как в голове у него взвешиваются две вещи: привычка и что-то новое, что он во мне не узнавал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Работай.

И ткнул мотыгой в мою сторону полосы. Мы работали до полудня. Я — медленно, неуклюже, с непривычки. Мотыга в моих руках была инструментом, которого я не знал; я привык к клинку, к пульту управлению крейсером, к перу который лишает жизни и награждает герое. Каждый удар мотыги отдавался в плечах сильной болью, и к третьему часу я понял, что такое настоящая усталость: не та, что после тренировки, а та, что после тренировки, которую ты не выбирал а выбрали за тебя.

Гриш работал рядом. Он не помогал, но и не мешал. Иногда поглядывал.

— Ты вчера какой-то был, — сказал он вдруг.

— Какой?

— Не такой. — Он пожал плечами. — Раньше ты ныл как девчонка. А вчера — молчал как рыба.

Я не ответил лишь развел руки. Мне нечего было сказать: я не знал, каким был Тим раньше. Меня и не интересовал владелец моего тела. Теперь оно мое и мне хватало этой информации.

К полудню я закончил свою полосу и сел на межу. Гриш и его компания ещё работали. Я смотрел на поле и думал.

Вот ручей. Вот канава. Если углубить её на пол-локтя и пустить воду по двум отводам, дальние полосы получат столько же, сколько ближние. Урожайность вырастет не потому, что земля станет лучше, а потому, что вода дойдёт. И это не сложно сделать.

Вот межи. Если перерезать их и нарезать полосы заново — не по привычке, а по рельефу, — можно добавить процентов десять пашни без всякой магии.

Вот почва. Её не меняли, наверное, лет двадцать. Если пустить по полю скот после уборки, земля отдохнёт.

Это были простые вещи. То что должны знать все. Я знал их из курса планетарной логистики — не потому, что я гений, а потому, что так работала Империя Вечных Огней: если система неэффективна, её перестраивают, иначе она падет и сгниет.

Только вот, — подумал я, — в Империи я мог отдать приказ, и его исполняли. А здесь я могу только предложить. И то не факт, что выслушают. И вообще за такую дерзость меня могут и поколотить.

— Тим.

Я обернулся. Староста стоял на дороге с палкой в руке.

— Иди сюда.

Я подошёл. Он смотрел на меня с тем же выражением, что утром: мебель которая не имеет ни каких прав а только обязанности.

— Ты вчера на налоговиков пялился, — сказал он.

— Пялился.

— Зачем?

Я подумал, стоит ли врать. Врать я умел лучше, чем пахать.

— Странно, — сказал я, — что мы отдаём им зерно, а воду в канаве починить не можем. Канава — наша. Вода — наша. А зерно — их. Не правильно все это.

Староста молчал. Потом сказал:

— Ты бы помалкивал.

— Я помалкиваю перед ними. Я вам говорю.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— А толку? — спросил он. — Канаву починить — это работа. Работа — это руки. А руки — это еда. А еда — это зерно. А зерно — это налог. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — сказал я. — Вы бедные, потому что бедные. И это круговорот жизни.

— Вот именно, — сказал он, будто я наконец сказал что-то умное. — Вот именно.

И ушёл.

Я смотрел ему вслед и думал: «Нет. Это не „вот именно“. Это замкнутый круг, и у него есть разрыв. Просто он не там, где вы ищете».

Через день вечером я пришёл к ручью.

Не чтобы работать — чтобы посмотреть и обдумать будущее. Я сел на камень, опустил руку в воду и почувствовал, как холод забирает усталость из пальцев, не зря вода целебной силой славилась. Устав висел перед глазами, если я о нём думал: сила два, ловкость три, выносливость два.

— Покажи, — сказал я, — что можно сделать с этими параметрами.

Доступно: «Имперская стойкость» (пассив).

Требование: выносливость ≥ 3. Текущая: 2.

Доступно: «Тактический анализ» (пассив).

Требование: интеллект ≥ 10. Текущий: 12. Статус: доступно.

Я замер.

— Активировать «Тактический анализ».

Мир мигнул.

Не сильно — будто кто-то наложил на него вторую картинку. Я смотрел на ручей и видел одновременно ручей и схему: скорость течения, угол наклона берега, точку, где канава осыпается, и ещё три точки, где она осыплется, если ничего не делать.

Я смотрел на поле и видел всходы — и понимал, где они гуще и почему. Прекрасное чувство знания. Мой разум как будто стал шире и я увидел мир лучше.

Это было не ясновидение. Это был просто взгляд. Тот самый, который у меня был всегда, но в Империи я применял его к флотам и бюджетам, а здесь приходилось применять к картошке и урожаю.

И всё равно это работало.

Двенадцать интеллекта, — подумал я. — Вот что у меня есть. Не сила. Не магия. Голова. Разум который всегда лучше грубой силы.

Я встал. И в этот момент сзади раздался голос:

— Ты чего тут сидишь?

Я обернулся. Девушка. Лет восемнадцати-девятнадцати, в простом платье, с сумкой через плечо. Тёмные волосы собраны в узел, руки — не крестьянские: чистые, с коротко стриженными ногтями. На поясе — маленький мешочек, из которого торчали сушёные травы. Приятная на вид. Такая бы легко украсила бы собой мой гарем в Империи Вечных Огней.

— Отдыхаю, — сказал я улыбаясь как идиот.

— У тебя губа разбита, — сказала девушка. — И ты сидишь у ручья, как будто собираешься в нём утопиться. Этого делать нельзя. Воду отравишь своим трупом. Деревня зачахнет.

— Собирался утопиться после вчерашнего. Но вот тебя увидел и передумал. И еще вода холодная, боюсь замерзну.

Она фыркнула. Потом подошла, села на корточки рядом и без всякого разрешения взяла меня за подбородок.

— Открой рот.

Я открыл.

Она посмотрела, покачала головой, достала из мешочка щепотку травы и приложила к губе. Трава защипала.

— Это ты вчера с Гришем подрался? — спросила она.

— Я не дрался. Меня били.

— А, — сказала она. — Тогда извини. Не поняла всю картину. Ты не сопротивлялся я вижу.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на губу своими милыми голубыми глазами в которых я утонул.

— Ты лекарь?

— Я Лина, — сказала она. — Дочь барона Роха.

Я, наверное, моргнул.

— Дочь барона, — повторил я. — И лечишь крестьян у ручья.

— Бывшего барона, — сказала она спокойно. — У отца отобрали землю три года назад. Мы живём в Золотых Ключах, потому что больше негде.

Она убрала руку и посмотрела на меня.

— А теперь ты скажи, кто ты.

— Тим, — сказал я. — Сын Марты.

— Тим, сын Марты, — повторила она, — вчера вечером сказал старосте, что канаву можно починить. Староста рассказал об этом на площади. Ты знаешь, что в этой деревне никто не говорил про канаву лет десять?

— Не знал.

— Я так и поняла. — Она встала и отряхнула платье. — Ты говоришь как лорд, а пашешь как крестьянин. Кто ты?

Я смотрел на неё. В голове было пусто и ясно одновременно. Она умная и привлекательная девушка таких в деревне я не видел.

— Тот, — сказал я, — кто ещё не решил кем он хочет быть в жизни.

Лина помолчала. Потом кивнула, будто этот ответ её устроил.

— Ладно, — сказала она. — Тогда совет: не говори про канаву при Грише. Он и так на тебя косится.

— Почему?

— Потому что ты странный. А он боится странного. Странное опасно так у нас говорят. У нас скоро турнир провинции, так что можешь и ты участвовать. Через три месяца. Победишь станешь кем хочешь. Дают награду золотом. А с ним ты сам себе хозяин. Может и на службу к себе возьмут. А там вообще кем угодно можно подняться. Дочь короля на тебя дурака влюбиться и станешь принцем.

Она смеясь ушла. Я остался сидеть у ручья и думал о ее красивых ножках в дали.

Боится странного, — подумал я. — Значит, странность надо либо объяснить, либо спрятать. Объяснить не могу они все равно не поймут что я из другого мира, а примут за демона и сожгут на костре. Буду прятать странности. Запомню вывод.

Устав мигнул.

Задание: «Восстановить физическую форму».

Прогресс: 3/100.

Примечание: прогресс учитывает только нагрузку выше текущего предела. Работа в поле — не считается.

— Ну конечно, — сказал я вслух. — Конечно, не считается.

Ночью я не спал.

Не из-за боли — рёбра уже ныли глуше. Из-за мыслей. Я лежал на соломе, смотрел в потолок и считал.

Тридцать домов. Двадцать человек трудоспособных. Один ручей. Одна канава. Один налог. Один лорд.

Чтобы пройти турнир провинции, мне нужно тело. Чтобы было сильное тело, нужно есть. Чтобы было есть, нужно, чтобы деревня производила больше еды. Чтобы деревня производила больше, нужно починить канаву, перерезать межи и убедить тридцать человек, что это не блажь дурака. А то что всем поможет жить в достатке.

Тридцать человек. Это была первая политическая задача в моей новой жизни. И она была сложнее, чем казалась: в Империи Вечных Огней я приказывал, и мне подчинялись из страха все. Здесь страх работал против меня — я был никем, и меня никто не боялся. А я т.е. Тим боялся всех.

Значит, не страх, — подумал я. — Значит, выгода. Покажи им выгоду, и они пойдут за тобой сами. Это логично, но как убедить глупых крестьян что им выгодно после дня тяжелой работы еще пол дня работать ради того чего они не понимают.

Я уже почти заснул, когда услышал голоса.

Тихие. За стеной. Двое знакомые голоса.

— …говорит, канава. А сам кто? Никто. Ни кола, ни двора.

Гриш.

— Может, и правду говорит, — второй голос, тот, что с палкой.

— Правду, — фыркнул Гриш. — Знаешь, что про него староста сказал? Что он на налоговиков смотрел косо, как будто прикидывал, как их убить.

— Да ну.

— Точно тебе говорю. А ещё он по ночам во дворе стоит и с воздухом разговаривает.

Пауза.

— С воздухом?

— С воздухом. Я сам видел. Стоит и говорит. И как будто ему отвечают.

Второй голос засмеялся, но как-то неуверенно.

— Может, он того. Головой тронулся после того, как его мы отделали. Это может быть так батя мне рассказывал.

— Может, — сказал Гриш. — Только знаешь что? Если лорд Хорт узнает, что у нас в деревне живёт пиздюк, который по ночам разговаривает с воздухом и смотрит на налоговиков косо, — он не будет разбираться, тронулся тот головой или нет. Всех плетью накажет. А я и так после последнего наказания спать на спине не могу.

Тишина.

— Ты это… — сказал второй. — Ты чего.

— Ничего, — сказал Гриш. — Я просто говорю.

Шаги удалились.

Я лежал в темноте с открытыми глазами.

Вот оно, — подумал я. — Первое предупреждение.

И, как ни странно, я не почувствовал злости. В Империи я бы уже отдал приказ, и к утру Гриша бы не было. Здесь я лежал на соломе, с разбитой губой и силой два, и понимал, что Гриш прав. Не морально — практически. Я вёл себя как человек, которому есть что скрывать, и он это заметил. Он не злодей. Он просто испуганный парень, который увидел странность и решил, что от неё надо избавиться.

Значит, — подумал я, — надо сделать так, чтобы странность стала выгодной.

Устав мигнул в темноте.

Новая цель: получить поддержку деревни.

Прогресс: 0/1.

Награда: «Имперская стойкость» (пассив) — досрочно.

Я сжал кулак под соломой.

— Ладно, — сказал я тихо. — Начнём с канавы.

И закрыл глаза.

Глава 3. Устав

Я начал тренироваться в лесу за деревней, потому что не хотел, чтобы Гриш видел, как я отжимаюсь.

Это было не малодушие. Это была стратегия. Человек, который по ночам говорит с воздухом, — странный. Человек, который по ночам говорит с воздухом и ещё до рассвета качает силу, — опасный. Разница между этими двумя состояниями для деревни была примерно как между «дурак» и «колдун», и второе мне не нравилось. И меня за колдовство могут казнить, а жить так хотелось.

Лес начинался в двухстах шагах от крайнего дома деревни. Дальше шла поляна — кривая, с поваленным деревом посередине, — и я решил, что это мой тренировочный зал.

Первый день был унизительным для принца но прогрессом для парня из деревни.

Я знал, как тренируются. Знал по себе: программа, циклы, восстановление, контроль пульса. Имперская школа давала тело, которое слушалось, потому что его строили с детства. Мне же досталось тело, которое не строилось вообще никогда. Я попробовал отжаться — сделал четыре раза и упал лицом в мох. Попробовал подтянуться на ветке — сделал полтора. Попробовал пробежать круг по поляне — пробежал половину и остановился, потому что в ушах застучало.

— Два, — сказал я вслух. — Сила два. Выносливость два. Ловкость три.

Устав отозвался мгновенно, будто ждал:

Носитель: Тим. Уровень 1.

Сила 2. Ловкость 3. Выносливость 2. Интеллект 12.

Прогресс физической формы: 3/100.

— Три из ста, — сказал я. — Замечательно.

Я лёг на спину, уставился в небо и попытался понять, что именно мне мешает.

Не тело. Точнее, не только тело. В Империи меня учили, что сила — это результат: правильное питание, правильный сон, правильная нагрузка, правильное восстановление. У меня не было ни одного из четырёх. Я ел похлёбку из репы, спал на соломе, работал в поле до полудня и тренировался на голодный желудок.

Это было не «тяжело». Это было неправильно. С точки зрения логистики я пытался разогнать машину без топлива.

— Устав, — сказал я. — Как мне поднять выносливость быстрее?

Рекомендация: нагрузка выше текущего предела с последующим восстановлением.

Ограничение: при недостатке питания восстановление замедляется.

Прогноз: при текущем рационе — 100 единиц формы за 60–80 дней.

Два месяца. Два месяца до того, как я смогу просто нормально тренироваться. Три месяца до турнира, до титула, до всего.

Я закрыл глаза и посчитал.

— Нет, — сказал я. — Не годится.

Альтернатива: прямое поглощение магической энергии для ускорения восстановления.

Требование: доступ к источнику. Текущий статус: отсутствует.

Магия. Ну конечно.

В Империи магии не было совсем. Была технология, были импланты, были корабли, которые двигались быстрее света. Магия была для нас мифом — чем-то, что изучают в академиях на окраинных планетах, чтобы потом защитить диссертацию и забыть. И получить гранты от бюро паранормального для анализа.

А здесь она была везде. Я чувствовал её, если честно признаться, ещё с первого дня: тонкое покалывание в кончиках пальцев, будто воздух был чуть более плотным, чем должен быть. Я списывал это на нервы. Теперь понял: это был мир, который работал на других принципах.

— Ладно, — сказал я и встал. — Тогда начнём с простого.

К концу первой недели я делал десять отжиманий. К концу второй — двадцать. Прогресс шёл медленнее, чем мне хотелось, но шёл. Устав фиксировал: 11/100. 18/100. 24/100.

За это время я успел узнать деревню.

Старосту звали Пров. Ему было шестьдесят три года, он ходил с палкой не потому, что хромал, а потому, что палка была символом должности. Он был не глуп — просто устал. Усталость у него была не в теле, а в голове: он двадцать лет считал, сколько зерна отдать, сколько оставить, и двадцать лет у него не сходилось.

Марта работала с утра до ночи и почти не разговаривала. Я понял почему на третий день: у неё был ещё один сын, младше Тима, и он умер два года назад от лихорадки. Лина тогда ещё не жила в деревне. Марта не винила никого. Она просто перестала говорить о том, что было до.

А Гриш… Гриш был интереснее, чем я думал.

Я наблюдал за ним исподтишка — так, как привык наблюдать за людьми в Империи: не глядя прямо, а краем глаза, запоминая и анализируя. Он был не глупым парнем. Он был злым и говнистым парнем, и это была разница. Злой человек хочет, чтобы у другого было хуже. Гриш хотел, чтобы у него самого было лучше, и не знал, как потому что не видел выхода из тупика. Отсюда — палка, насмешки, желание поставить кого-то ниже себя, чтобы самому казаться выше.

Я его понимал. Я видел таких при дворе. Только при дворе они носили шёлк и улыбались. Но сжатый кулак в кармане и меч в ножнах наготове всегда и хотели убить но не могли.

— Ты почему в лес ходишь? — спросил он меня однажды утром.

— Дышу.

— Дышишь, — повторил он. — В лесу воздух лучше?

— В лесу никто не смотрит. И ник то не издевается.

Парень замолчал. Посмотрел на меня. И — я увидел это ясно, как через «Тактический анализ», — в голове у него щёлкнуло: «Он не хочет, чтобы его видели. Значит, ему есть что скрывать».

— Ладно, — сказал Гриш. — Дыши. Но не забывай оглядываться. Тут в лесу небезопасно всякое с таким как ты может случиться магические звери загрызут или разбойники придут. Твои кости и не найдут никогда.

Это было второе предупреждение. Первое я получил ночью под стеной.

И ушёл улыбаясь пиная камушки на дороге. Понятно что он против меня, но что сделать что бы он был за меня я не знал.

Лина нашла меня на поляне на девятый день.

Я как раз заканчивал подтягивания — сделал целых пять раз, что было личным рекордом, — и висел на ветке, пытаясь отдышаться, голова кружилась и пульс бил в висках..

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она.

— Спасибо. Хоть ты видишь меня таким какой я есть на самом деле.

— В смысле — хуже, чем вчера. Ты недоедаешь.

Она подошла и села на поваленное дерево. В сумке у неё, как всегда, торчали травы.

— Я принесла тебе кое-что. — Она достала небольшой свёрток. — Хлеб. С маслом.

Я посмотрел на свёрток. Потом на неё.

— Почему?

— Потому что ты таскаешь воду на всю деревню и при этом худеешь. Это глупо.

Я взял хлеб. Он был тёплый — она несла его завёрнутым в тряпку, чтобы не остыл. Я съел всё. Не спеша, но всё. И это было, честно говоря, вкуснее всего, что я ел за последние две жизни.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Она помолчала. — Ты сказал Прову про межи.