А если это ошибка

— А почему они ещё раньше не поняли? — спросила она. — Ну, когда ребёнок был в животе. Если бы они знали заранее, им бы не пришлось его сбрасывать.

Я почувствовала, что моя рука снова лежит на животе, и убрала её. Медленно, чтобы никто не заметил.

— Они не могли знать заранее. Никто не мог заглянуть внутрь. Ребёнок был тайной, пока не родится. Девять месяцев никто не знал — мальчик это или девочка, здоровый или нет, будет ли он вообще жить.

— Совсем никто?

— Совсем.

Сара задумалась. Потом сказала очень серьёзно:

— Это, наверное, было очень страшно.

— Наверное, — сказала я. — А может быть, и нет. Может быть, они к этому привыкли. Люди ко многому привыкают.

— Я бы не привыкла, — сказала Сара и вернулась к рисунку.

Я подумала о Марте. О том, что она мне ещё не рассказала, но расскажет — я была уверена, что расскажет, если спросить. И о том, что «тайна» и «страх» в моей голове вдруг оказались очень близко друг к другу. Как два слова, которые всю жизнь стояли на разных полках, а потом кто-то переставил их рядом.

* * *

Дальше всё пошло так, как идёт всегда, когда шестиклассникам дают тему, в которой есть смерть. Милан спросил, с какой высоты сбрасывали и выживал ли кто-нибудь. Ава сказала, что это отвратительно и она не хочет это обсуждать, а потом обсуждала больше всех. Кто-то нашёл на своём экране реконструкцию ущелья Апофеты и вывел её на общую стену — серые скалы, сосны, туман, всё очень красиво, как в рекламе горного курорта. Лео сказал, что спартанцы были просто тупые, раз не понимали, что из слабого мальчика может вырасти кто-то полезный.

— Например? — спросила я.

— Ну, не знаю. Он мог бы стать… — Лео задумался. — Ну, ему бы нашли траекторию.

Он сказал это так просто. Ему бы нашли траекторию. Как будто траектория — это свойство мира, как воздух. Как будто у любого человека она есть по умолчанию, и её только нужно найти, а находить — это чья-то работа, не его.

— А если не нашли бы? — спросила я.

Лео посмотрел на меня с искренним удивлением.

— Так не бывает.

— В Спарте бывало. В Спарте была одна траектория. Воин. Всё. Если ты не годился в воины, тебе не было места.

— Это очень неэффективно, — сказал Ноа.

— Это плохая оптимизация, — поправил Джун, потому что Джун всегда поправляет. — Они отбрасывали людей, которые могли быть полезны в других задачах. Это ошибка в функции цели.

Несколько человек засмеялись, потому что это прозвучало очень по-взрослому. Джун покраснел, но был доволен.

А я подумала, что он, в сущности, прав. Он описал Спарту точнее, чем я на своём первом курсе. Ошибка в функции цели. Спартанцы оптимизировали одну вещь — способность полиса воевать — и всё, что не помогало этой одной вещи, было для них лишним. Дети. Женщины, которые не могли родить воинов. Старики, которые больше не могли держать щит. Илоты — целый народ, который они держали в страхе, чтобы те кормили их, пока они воюют.

Только Джун считал, что это ошибка. А спартанцы считали, что это выживание. И были, вообще говоря, очень успешны. Двести лет никто не мог их победить.

— А кто решал? — спросила Сара, не поднимая головы от рисунка. На этот раз без руки. — Ну, кого сбрасывать.

— Старейшины. Самые старые мужчины рода.

— Они были самые умные?

— Они были самые старые.

Класс засмеялся. Сара тоже улыбнулась, но не подняла глаз.

— А если бы они ошиблись? — спросила она. — Если бы ребёнок был нормальный, а им показалось?

Я открыла рот и не знала, что сказать. Потому что ответ был — «тогда они сбросили бы здорового ребёнка, и никто никогда бы об этом не узнал». И это была бы правда. И это было бы слишком для шестиклассников в десять утра во вторник. И для меня тоже, как выяснилось.

— Давайте я вам кое-что расскажу, — сказала я вместо этого.

И рассказала про археологов. Про то, как несколько десятилетий назад группа учёных спустилась в то самое ущелье, которое сейчас висело у нас на стене в виде красивой реконструкции. Как они нашли там кости — много костей. И как все они оказались костями взрослых. Мужчин от восемнадцати до тридцати пяти. Ни одного младенца.

— Подождите, — сказал Милан. — То есть их не сбрасывали?

— Может быть, сбрасывали где-то в другом месте. А может быть, не сбрасывали вообще. Может быть, это легенда.

— А зачем тогда Плутарх это написал?

— Плутарх жил через семьсот лет после Ликурга. Он писал то, что рассказывали. А рассказывали это сами спартанцы. С удовольствием.

— Зачем? — Ава даже привстала. — Зачем рассказывать про себя такое, если это неправда?

И вот это был лучший вопрос за весь урок. Я ждала его. Я каждый раз жду его, когда рассказываю про Апофеты, и каждый раз он приходит от кого-то нового.

— А как вы думаете? — спросила я.

Двадцать четыре человека молчали. Я видела, как некоторые машинально тянутся к экранам, чтобы спросить, — и останавливаются, потому что это общее время, а в общее время экраны для вопросов закрыты. Это единственное правило, которое я ввела сама.

— Чтобы их боялись? — сказал наконец Ноа.

— Чтобы самим себе казаться сильными, — сказал Джун.

— Чтобы все думали, что они готовы на всё, — сказала Сара. — Даже если не готовы.

— Вот, — сказала я. — Иногда люди рассказывают о себе страшные вещи не потому, что делали их. А потому, что хотят быть теми, кто мог бы.

Сара посмотрела на меня. Впервые за урок — прямо.

— А сейчас бы так никто не сделал, да? — спросила она. — Ну, сбрасывать.

— Нет, — сказала я. — Сейчас бы так никто не сделал.

Прозвенел мягкий сигнал — общее время кончилось. Двадцать четыре человека встали, разошлись по своим тихим пространствам, к своим траекториям. Реконструкция ущелья погасла на стене.

Я сидела в пустом круге и думала, почему мне так не понравился мой собственный ответ. Он был правильный. Он был абсолютно правильный.

* * *

Домой я ехала той же дорогой, и на мосту снова посмотрела вниз. Ступени были на месте. Новые, светлые, с тёмной полосой ила. Вечером, против заходящего солнца, полоса казалась чёрной, как черта, которую кто-то провёл по линейке: здесь была вода. Внизу у самой реки стояли двое подростков и бросали камешки. Камешки не долетали и падали на сухой ил, на то место, где ещё весной надо было бы прыгать по воде. На экране в шаттле бегущая строка:

«…министр сельского хозяйства заявил, что запасов зерна достаточно, и призвал граждан не поддаваться панике…»

Я не видела никакой паники. Я видела, как женщина напротив меня закрыла глаза и улыбнулась чему-то в своём наушнике. Как мужчина у двери листает что-то с картинками котов. Как два студента делят пополам один сэндвич. Никто никуда не бежал и ничего не скупал. Город был тихий, хорошо смазанный, и шаттлы шли друг за другом, как бусины на нитке.

Странно, подумала я, что министр говорит «не поддаваться панике», когда паники нет. Это как если бы тебе на улице сказали «не волнуйтесь» — и ты бы сразу начала волноваться.

* * *

Тим сидел в своём углу и не повернулся, когда я вошла. Это было нормально — когда он смотрит на экраны, он не поворачивается, это у нас давно решено и не обидно. Я сняла обувь, налила себе воды из-под крана — и вдруг остановилась со стаканом в руке. Посмотрела на воду. Обычная вода. Прозрачная.

— Тим, — сказала я. — Сколько это в сантиметрах?

— Что?

— Ступени. У моста. Там стало видно семь новых ступеней. Сколько это в сантиметрах?

Он повернулся. Посмотрел на меня, потом на стакан.

— Ты смотрела на ступени?

— Я каждый день мимо них езжу.

— Метр десять, — сказал он. — Примерно. Если ты про уровень реки с апреля.

Метр десять. Я стояла посреди кухни и пыталась это представить. Метр десять — это мне почти по пояс. Это стол. Это ребёнок лет четырёх.

— Это много?

— Для реки? — Он улыбнулся. — Нормально. Бывало и ниже. Пару лет назад было ниже. Река — она дышит. То поднимается, то опускается.

— А водохранилище?

— Минус четыре в неделю. Я же говорил утром.

— Ты говорил «ничего страшного».

— Ну вот. Ничего страшного.

Я подошла к нему и встала за его плечом. На левом мониторе — та же схема района, синие вены. Но кое-где синий стал бледнее. Почти голубым. На правом мониторе — график: длинная линия, которая шла ровно, потом чуть вниз, потом снова ровно, потом снова чуть вниз. Как лестница. Как ступени у моста.

— Это что?

— Давление в северной зоне за месяц.

— Оно падает.

— Оно снижается, — поправил он. — Это разные вещи. Система снижает его специально, чтобы экономить. Когда давление меньше, меньше потерь в трубах. Это нормальная практика. Никто даже не замечает.

— Я заметила. Утром, в душе.

— Ну вот, а ещё десять человек на весь север, — сказал он. — Остальные не заметили.

Он сказал это легко, но свернул на правом мониторе окно с графиком, и под ним оказался рабочий чат. Я видела, как он это сделал. Он сделал это, наверное, машинально, как машинально прикрывают ладонью письмо, когда кто-то подходит сзади.

— Тим.

— Ань. — Он развернулся ко мне вместе с креслом и взял меня за руки. — Всё в порядке. Правда. Воды хватит. На город хватит точно, у нас три водохранилища и подземные горизонты, и система управляет этим лучше, чем любой человек мог бы. Лучше, чем я. Она видит всё сразу: погоду, потребление, каждую трубу. Она перераспределяет, экономит, планирует на год вперёд. Если бы был риск — я бы знал. Первым.

— А если она… ошибётся?

— Она не ошибается.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал Тим. — Вот так — бывает. Посмотри: за семь лет, что я тут работаю, она ни разу не ошиблась. Ни одной аварии, которую она бы не предсказала. Ни одного района без воды. Ни разу. Люди ошибались — раньше, до неё, постоянно. А она — нет.

Я молчала.

— И потом, — сказал он мягче. — Переговоры же идут. Договорятся. Восемнадцатый раунд, девятнадцатый — какая разница. В итоге всё равно договорятся, потому что выбора нет. Всё решится, Ань. Всё всегда решается.

— Мой преподаватель говорил так же. Про первый раунд.

— И что?

— И ничего. Восемнадцать раундов.

Тим посмотрел на меня долго. Потом положил ладонь мне на живот — так же, как утром, на то место, где ещё ничего не было.

— Тебе теперь вообще нельзя об этом думать, — сказал он. — Это я буду думать о воде. Это моя работа. А ты думай вот об этом. Хорошо?

Это было очень нежно. И я согласилась, потому что это было нежно. И только потом, уже в душе, под слабой водой, поняла, что он сделал. Он разделил: вот это — твоё, а это — моё. Ребёнок — тебе, вода — мне. Как будто ребёнок будет пить что-то другое.

* * *

Я проснулась в три часа ночи. Не знаю почему. Может быть, это было оно, зёрнышко, — говорят, в первом триместре спишь то как убитая, то вообще никак. А может быть, меня разбудило отсутствие. На половине Тима было пусто и прохладно, одеяло откинуто аккуратно, как он всегда делает, когда старается не разбудить.

Я вышла в гостиную. Он сидел в своём углу. Свет не горел — только три монитора, и от них на его лице лежал синий отсвет, как от воды в бассейне. На левом мониторе — схема района. На правом — тот самый график. Он не свернул его. Он сидел и смотрел на него — не работал, не печатал в чат, не переключал окна. Просто смотрел. Как смотрят на человека, который спит, и прислушиваются, дышит ли.

Линия на графике шла вниз. Ступенька. Ровно. Ступенька.

Я стояла в дверях, и он меня не замечал. Я хотела спросить, что случилось. Я хотела сказать: Тим, ты же говорил, что всё в порядке. Я хотела подойти и положить руку ему на плечо. Вместо этого я сказала:

— Тим.

Он вздрогнул. Обернулся. И сразу, ещё до того, как увидел меня толком, — улыбнулся.

— Спи, — сказал он. — Всё в порядке. Я просто проверял.

— Что проверял?

— Ночные цифры. Ночью потребление минимальное, лучше всего видно, как сеть себя ведёт. Обычная работа. Иди спи, Ань. Тебе нельзя не спать.

Он встал, выключил мониторы — все три, по очереди, — и пошёл со мной в спальню. Лёг. Обнял меня со спины, положил ладонь на живот. Через пять минут он уже дышал ровно, как спят люди, которым нечего бояться.

А я лежала в темноте и думала про Сару. Про то, как она спросила: «А если бы они ошиблись?» И про то, как Тим сказал: «Она не ошибается».

И ещё я думала, что у него очень хорошо получается улыбаться сразу. Ещё до того, как он видит, кому.