Ты потом разберёшь

И вот однажды он проходит мимо и коротенько, на секунду, трогает мой рукав. Не меня. Рукав.

Я даже головы не повернула. У меня в тот момент по всей спине пошло, до затылка, и я сидела с каменным лицом и пересыпала свою манку, потому что если бы обернулась и обрадовалась — всё бы кончилось.

Через сколько-то он стал класть ладошку мне на плечо сзади. Всегда сзади, всегда со спины: ему так было можно.

Вот это моя работа. Не оладушки.

*

Насчёт «работы», кстати, я всегда спотыкаюсь.

Мне говорят: тяжело же с ними целый день, да ещё с такими. Тяжело. Ноги к вечеру не мои, стою я криво, стульчики у нас на детский рост, ведро с водой я теперь прошу поднять кого-нибудь, потому что взрослая девочка научилась не геройствовать. Обувь я выбираю дольше, чем люди выбирают квартиру, и это тоже про то же самое, только я тебе про это в другой раз.

Но словом «работа» у меня язык не поворачивается. Работа — это когда ты что-то отдал и тебе за это заплатили. А тут родители отдают мне утром своего человека, целиком, и до вечера он мой. Это не сделка.

Меня, кстати, регулярно просят посмотреть. По-дружески, мимоходом: у знакомых мальчик, глянь одним глазом, скажи, что думаешь. Я не гляжу. Одним глазом я не умею: чтобы сказать про ребёнка хоть что-нибудь, смотреть надо не минуту и не в гостях. А поиграть с ним и накормить — это сколько угодно, и это совсем другое дело.

С праздниками у меня отдельное хулиганство. Когда группа заваливается — а она заваливается, у детей это видно сразу, они делаются тусклые и как-то все врозь, — я объявляю праздник. Какой? Да любой. День круглых вещей. День варенья. День, когда все ходят задом наперёд.

Печём, втыкаю свечки. Свечки — гениальное изобретение: маленький живой огонь, все замолкают и смотрят, у всех лица снизу подсвечены, и в комнате на минуту делается тихо и тепло, как под одеялом.

Мне за это доставалось. Приходили и спрашивали, что за самодеятельность, по какому поводу. По никакому. Ребёнку тревожно, а тревога — она в животе, её словами не выковыряешь, надо через другое. Через тёплое, через сладкое, через огонёк, через «все вместе смотрим в одну точку».

Обычно потом соглашаются. Не всегда.

Одна мать не согласилась. Забрала девочку в тот же день. Сказала, что у них дома это нельзя — свечки, огонь, и вообще они так не отмечают, и что я могла бы спросить. Я стояла и объясняла ей, какая это ерунда, что это не про праздник, что это про то, чтобы все замолчали и посмотрели в одну точку.

Она меня выслушала. Очень вежливо. И увела ребёнка.

Я потом недели две носила это в себе и складывала оправдания одно на другое, а потом кто-то — не она, посторонний совсем — сказал мне мимоходом одну вещь. Что я не спросила. Просто не спросила, и всё. Я, которая никого не трогает без предупреждения, залезла к ребёнку в дом со своим огоньком, не постучавшись.

И вот с этим я до сих пор не разобралась. Потому что я и сейчас считаю, что девочке было бы лучше со свечкой. И одновременно знаю, что мать была права. Оба знания лежат во мне рядом, не мешают друг другу и не мирятся.

*

Чему я у них учусь — раз уж ты всё равно спросишь.

Они не притворяются. Совсем. Если ребёнку с тобой плохо, он не станет улыбаться из вежливости, он просто отойдёт. И если хорошо — тоже сразу, целиком, всем телом: они не умеют любить наполовину, у них нет такой опции.

И ещё они мгновенно перестраиваются. Взрослый будет неделю доказывать, что он прав, и заработает себе спазм между лопаток. Ребёнок — реветь навзрыд, а через минуту хохотать, и в теле у него ничего не осталось. Чистенько.