Системный курьер - 2

Системный курьер - 2

Глава

Курьер с Рублевки

Том 2

Глава 1

Дверь подъезда закрылась за спиной знакомым тяжёлым щелчком доводчика. На первой ступеньке лестничная клетка медленно поплыла влево; я прижал локоть к стене и переждал головокружение.

«Три пролёта, — сказал я себе, берясь за перила свободной рукой. — Потом можно лечь. В моём нынешнем положении горизонталь ценнее денег».

— Ты живой вообще? — Тамара Витальевна высунулась из своей двери на втором этаже, в цветастом халате, с незажжённой сигаретой между пальцами. Вчера она держала её точно так же. — Третий день туда-сюда носишься, я гляжу.

— Живой, Тамара Витальевна, — я поставил термобокс на ступеньку и дождался, пока смогу договорить без паузы. — До квартиры доберусь. Просто лестница за сутки будто удлинилась.

— Лестница у нас всегда одна и та же, — она хмыкнула, окинула меня взглядом с ног до головы, задержавшись на марле, торчащей из-под кроссовка. — Это ты у нас удлинился, милок. Ты бы поел горячего, а не сухарями шуршал, как я слышу через стену.

— Учту, — сказал я. Пока она говорила, я уже перебирал остатки в холодильнике и решал, что приготовить прежде, чем позволить себе лечь.

— Стас твой заходил давеча, спрашивал про тебя, — добавила она, уже прикрывая дверь. — Сказала, что ты работаешь, не знаю, поверил или нет.

Я поднялся оставшийся пролёт. Острая резь в пятке за день притупилась, но теперь на каждой ступеньке в одну и ту же точку стопы словно приходился удар маленького молотка.

Дверь квартиры поддалась не сразу: замок заело на полповорота. Я по привычке толкнул полотно натёртым плечом и зашипел сквозь зубы.

— Твою ж мать, — сказал я вслух, в пустую прихожую, и в этом коротком ругательстве была вся усталость дня, спрессованная в два слова.

Я стянул термобокс с плеча и оставил у входа, не донеся до кухни. Обычно я бы сразу разобрал и вымыл снаряжение к следующей смене; сегодня опустился на банкетку прежде, чем успел отдать себе этот приказ.

Кухня встретила меня жёлтым светом лампочки без плафона и запахом вчерашней заварки. Из прежних запасов оставались семь яиц, полпакета кефира, полтора банана и подсохший край хлеба. Купленные по дороге гречка, тушёнка, лук, морковь и свежий ржаной батон лежали в термобоксе у двери. Я перенёс продукты на стол и понял, что арифметика вечера проста: сначала нормальная еда, потом переговоры, затем сон. Перестановка любого пункта превращала следующий день в ещё один заём у тела.

«Считаем, — сказал я себе, ставя сковороду на плиту. — Белок, углеводы, вода. Не ресторан. Зато после этого хватит сил вымыть бокс и договориться об утреннем выходе».

Пока гречка варилась, я обжарил на дне сковороды половину луковицы и тёртую морковь, добавил тушёнку и убавил огонь. Затем стянул кроссовки. Правый носок пристал к марле; я смочил ткань тёплой водой и отделил её без рывка. Потёртость оставалась чистой, края подсохли, кожа вокруг не горела, зато любой нажим отзывался ровной болью пройденных километров.

Из аптечного пакета, купленного час назад за триста восемьдесят рублей, я достал хлоргексидин, стерильную салфетку и широкий пластырь. Промыл пятку чистой водой, обработал края, высушил салфеткой и заклеил так, чтобы середина не пришлась под шов носка.

— Денёк был не сахар, — сказал я пятке, разглаживая пластырь. — Завтра обойдёмся без новых рекордов.

Плечо оказалось хуже: там, где лямка весь день ходила по одному участку, красная полоса стала ярче, кожа в центре блестела от начинающейся потёртости. Я вымыл руки, нанёс тонкий слой нового крема и вырезал из мягкой упаковочной прокладки накладку под лямку. Утром её предстояло закрепить на ремне, сместив давление ниже ключицы.

«Утром переставить лямку на другое плечо», — решил я и убрал мазь в шкафчик. Накладку положил сверху, чтобы не искать её спросонья.

Гречка была готова. Я смешал её с горячей тушёнкой и овощами, переложил половину в тарелку, вторую половину убрал под крышку на утро и заставил себя сесть. Есть стоя быстрее, зато сидя тело хотя бы на двадцать минут получало то, чего просило весь день: опору под спиной и неподвижные ноги.

Телефон на столе завибрировал — сообщение от Оксаны в общем чате: «Артём подтвердил: готов на завтра тестовый выход по твоему маршруту. Спрашивает время».

Я дожевал, отставил тарелку и набрал короткий ответ: «Завтра с утра свяжусь лично, спасибо».

Второе сообщение пришло следом, отдельным, личным: Виктор Аркадьевич, тот же номер, что звонил у подъезда, — «Жду звонка до полудня, как договаривались».

Я сел за стол и подтянул к себе гречку. Двенадцать человек, окно с половины первого до часа, неизвестный пока набор пищевых ограничений. До полудня мне предстояло превратить эти три строки в маршрут для конкретного исполнителя.

Я достал из магазинного пакета тонкую тетрадь за сорок девять рублей и ручку за пятнадцать — первая бумажная канцелярия моей новой компании пока помещалась между солью и хлебом. Телефон мог разрядиться в середине маршрута; бумага требовала только разборчивого почерка. На первой странице я написал имя Виктора Аркадьевича и время окна.

«Вопрос Виктору Аркадьевичу номер один, — написал я, — сколько времени в среднем занимает подъём на этаж: лифт грузовой или обычный, сколько человек одновременно можно поднять. Вопрос номер два: пропускная система бизнес-центра — нужен ли отдельный пропуск для курьера или можно провозить заказ через стойку охраны с предварительным уведомлением. Вопрос номер три: у кого из двенадцати есть особые требования к еде — аллергии, диеты, вегетарианство».

Я перечитал список и добавил ещё одну строку внизу: «Вопрос номер четыре: кто платит — компания одним счётом или каждый сам за себя».

В дверь постучали трижды, настойчиво и по-соседски. На пороге стояла Тамара Витальевна с алюминиевой кастрюлькой, укутанной полотенцем.

— Борщ у меня остался с обеда, куда мне одной столько, — сказала она, дождавшись, пока я отступлю от двери, и поставила кастрюльку на край стола. — Ты третий день носишься, а пахнет из квартиры одной гречкой. Гречка полезная, только разговаривает с человеком уныло.

— Тамара Витальевна, вы себя не обидите? — спросил я, хотя запах борща уже заставил мой желудок откликнуться голодным, почти постыдным урчанием.

— Обижусь, если откажешься, — она махнула рукой, отгоняя вежливый отказ. — Ты вот что, милок: неделю назад из этой квартиры только крики да бутылки слышались, а теперь кастрюля на плите и ты с утра уходишь работать. Держись за это. Соседи переменам верят медленно, зато запах жареного лука понимают сразу.

— Спасибо, — сказал я, и в этом слове было больше искренности, чем я ожидал от себя сам после дня, наполненного расчётами и переговорами. — Правда, спасибо.

— Да не за что, — она уже разворачивалась к выходу, но у двери притормозила. — И дверь закрывай до щелчка. Раньше ты приятелей впускал вместе со сквозняком, теперь работаешь — вот и береги, что заработал.

Когда дверь закрылась, телефон на столе показал пропущенный звонок от Артёма, сделанный двадцать минут назад. Я перезвонил, придерживая трубку плечом, пока наливал борщ в глубокую тарелку.

— Курьев, слушаю, — Артём ответил после двух гудков. На заднем плане хлопнула дверь подъезда. — Завтрашний тестовый выход — в башни или другой сектор? Оксана велела уточнить у тебя.

— Городской сектор, — сказал я, садясь за стол с тарелкой борща и тетрадью. — Возможная корпоративная обеденная доставка: один этаж, двенадцать человек, три выхода в неделю. Завтра планирую тест. Утром получу бюджет и состав заказа, после этого назначу тебе точную ставку, время и стандарт. До моего звонка слот с одиннадцати до двух не занимай.

— Двенадцать человек — это не один термобокс и не один рейс, — сказал Артём после короткой паузы, и я услышал в его голосе то самое, уже знакомое мне сегодня, взвешивание условий. — Это нужно понимать заранее: сколько заказов идут вместе одной партией, а сколько раскиданы по времени.

— Именно это я выясняю, — сказал я и отложил ложку, чтобы не говорить с полным ртом. — Позвоню, когда будет реальная картина. Если ставка и нагрузка тебя устраивают, принимаешь назначение. Если принимаешь, отвечаешь за свой груз и свой участок до последней подписи.

— Годится, — сказал он, и я почти услышал в этом слове одобрение — не восторженное, но настоящее. — Тогда до завтра. Только учти, я послезавтра занят другим заказом с утра, так что если это твоё тестовое выгорит в постоянку, график надо будет уже сейчас прикинуть.

— Учту, — сказал я, отключаясь, и подумал, что этот парень с его короткими, точными вопросами напоминает мне лучших логистов, которых я нанимал за столом переговоров двадцать лет назад — не тех, кто соглашался на всё, а тех, кто сразу считал цену вопроса.

Борщ Тамары Витальевны оказался густым, с крупными кусками мяса и щедрой ложкой сметаны, которую я не сразу заметил под слоем зелени, и я съел две тарелки подряд, чувствуя, как тепло от еды впервые за вечер начинает разливаться по телу вместе с чем-то похожим на спокойствие.

Телефон на столе завибрировал снова — на этот раз короткое сообщение от незнакомого номера, подписанного просто «Оксана (диспетчерская)»: «Кафе на Пресне подтвердило вопрос про держатели для стаканов, менеджер обещал заказать к четвергу. Спасибо, что подняли вопрос».

Я усмехнулся, набирая короткий ответ — «Хорошо, спасибо, что передали» — и отложил телефон в сторону, наконец позволяя себе просто сидеть за столом, ничего не считая, ничего не планируя, глядя в пустую тарелку так, будто в ней могло появиться что-то новое, если посмотреть достаточно долго.

Стас постучал через полчаса, когда я уже мыл посуду в раковине, перенося вес на левую ногу, чтобы разгрузить пятку. Я открыл ему и вернулся к воде.

— Слышал, ты трудоустроился окончательно, — сказал он, остановившись у кухонного порога. — Мужики говорят, зачастил туда-сюда с сумкой этой жёлтой.

— Трудоустроился, — подтвердил я, ставя последнюю тарелку в сушилку. — Причём настолько, что завтра, кажется, придётся ещё и нанимать людей.

— Ты? Нанимать? — Стас хмыкнул, усаживаясь на табурет без приглашения, но так, что это не выглядело наглостью — скорее привычной, простой доверительностью человека, который уже решил для себя, что я свой. — Два дня в курьерах, а уже нанимаешь.

— Одного уже нанял на пробный городской сектор, — сказал я, вытирая руки полотенцем и садясь напротив него. — Теперь ищу для него устойчивый объём, чтобы на маршруте работало не только моё собственное тело. Моё тело сегодня подало официальную жалобу на переработку и приложило к ней пятку как вещественное доказательство.

— Оно у тебя правильно жалуется, — Стас окинул меня взглядом, задержавшись на перевязанном плече, видном из-под ворота футболки. — Ты бы поспал уже, а не сидел тут, философствуя. Завтра рано вставать?

— Завтра рано вставать, — согласился я, чувствуя, как усталость последнего часа наконец берёт верх над остатками делового возбуждения, ещё теплившегося после звонка Артёма и Виктора Аркадьевича. — И встать нужно так, чтобы тело меня простило за сегодня, а не возненавидело окончательно.

Стас поднялся, хлопнул меня по здоровому плечу — коротко, по-мужски, без лишней сентиментальности, — и вышел, бросив на прощание что-то про то, что если понадобится помощь с чем-то тяжёлым, он рядом, всего через стену.

Я остался один в кухне, глядя на четыре вопроса Виктору Аркадьевичу, и дописал под ними: «Не обещать за двоих, пока Артём не принял условия. Узкий маршрут без срыва лучше широкого на честном слове».

Растяжку я сделал уже почти в темноте, при свете одной настольной лампы, потому что тело требовало этого не меньше, чем еды, — медленно, без резких движений, вытягивая по очереди каждую ногу, каждую руку, стараясь не тревожить лишний раз ни пятку, ни натёртое плечо. Плечо отзывалось глухой болью на каждое движение, и я останавливал растяжку раньше, чем боль становилась острой, — тот самый порог, который я за два дня научился ловить внутренним чутьём точнее, чем любой прибор.

Янтарное тепло поднялось вдоль позвоночника и собрало прожитый вечер в ясный итог: вода, две нормальные порции еды, обработанные потёртости, мягкая растяжка и вовремя законченная смена удержали второй день серии. На внутренней шкале остались прежние цифры: тринадцать доставок из двадцати, восемь тысяч девятьсот сорок рублей из двадцати пяти тысяч, два дня из десяти. До нового рабочего инструмента меня отделяли семь адресов, шестнадцать тысяч шестьдесят рублей и восемь дней.

В половине одиннадцатого я вымыл термобокс, повесил куртку так, чтобы натёртая лямка не касалась ткани, разделся и лёг. Будильник стоял на семь: впереди было восемь с половиной часов горизонтали, если я не украду их у себя ещё одним расчётом. Перед сном в голове осталось двенадцать фамилий в получасовом окне и один вопрос: как разделить груз, цену и ответственность так, чтобы Артём согласился на маршрут до выезда?

Глава 2

Ответа не было — только темнота и тяжёлый, без сновидений, сон человека, отработавшего два дня подряд на пределе того, что могло выдержать чужое, ещё не до конца своё тело.

Будильник на телефоне сработал в семь утра, и первые секунды после пробуждения я лежал неподвижно, проводя внутреннюю ревизию тела с той же методичностью, с какой раньше, в другой жизни, просматривал утреннюю сводку по компании перед первой планёркой.

Плечо отозвалось тупой, тянущей болью при первой же попытке приподняться на локте — не той резкой, что вчера вечером, но достаточной, чтобы напомнить: рана залечивается, но заживление не наступает по расписанию будильника. Пятка держалась лучше — марля не съехала за ночь, кожа вокруг не горела.

— Ну что, — сказал я вслух, глядя в потолок с трещиной, форма которой уже второй день напоминала мне очертания какой-то реки на карте, — сегодня без вчерашних подвигов. Сегодня — умный день.

Я сел на край матраса, свесив ноги, и позволил себе минуту простого сидения, прежде чем вставать полностью, — тот самый трюк, которому меня когда-то научил личный врач, приставленный советом директоров ко мне после сорока: не вскакивать резко, дать телу время понять, что день начался.

Растяжка утром далась чуть легче, чем вечерняя, — сон, борщ Тамары Витальевны и восемь с половиной часов горизонтали сделали своё дело, хотя до полного восстановления было ещё далеко. Я сделал десять медленных наклонов, размял поясницу, потянул руки над головой и остановился, когда натёртое плечо перешло от тугого сопротивления к боли.

Я выпил кружку воды небольшими глотками и отменил пробежку. Сегодня предстоял один адрес, но плечу было всё равно, записаны двенадцать обедов одной строкой или двенадцатью.

Янтарное тепло коротко прошло под ключицами и погасло. Система приняла отменённую пробежку не как отступление, а как условие, без которого сегодняшний груз мог оборвать серию.

Завтрак я собрал из оставшихся продуктов: два яйца всмятку, два ломтя свежего ржаного хлеба, половину банана и стакан кефира. После завтрака в холодильнике оставались пять яиц, один банан, четверть пакета кефира и закрытая порция вчерашней гречки с тушёнкой — готовый ужин на случай позднего возвращения.

Пока варились яйца, я снова открыл блокнот и перечитал вчерашние четыре вопроса, добавив к ним пятую строку, родившуюся уже сейчас, за завтраком: «Вопрос номер пять: есть ли у бизнес-центра требования к форме курьера, пропускам, времени прохода через охрану».

Телефон завибрировал в семь сорок пять — звонок от Виктора Аркадьевича, на полчаса раньше, чем я планировал сам набирать его номер.

— Лев Курьев слушает, — сказал я, отставляя чашку с чаем и хватая ручку.

— Доброе утро, — голос Виктора Аркадьевича звучал так же сухо и деловито, как вчера у подъезда, но в нём была лёгкая нотка нетерпения человека, привыкшего сам держать инициативу разговора. — Решил позвонить раньше, чтобы у вас было больше времени на подготовку. Записывайте детали, если готовы.

— Готов, — сказал я, придвигая блокнот ближе.

— Двенадцать человек на этаже, девятый этаж башни, окно с двенадцати тридцати до часа, — Виктор Аркадьевич говорил по заранее составленному списку. — После часа у нас видеосвязь с иностранными партнёрами, поэтому раздачу заканчиваем до тринадцати ноль-ноль. Оплата одной корпоративной заявкой через вашу службу, а не двенадцатью переводами. По еде: двое вегетарианцев, один человек с аллергией на орехи, остальные заказы обычные, но разные. Список пришлю сообщением.

— Принял, — сказал я, быстро записывая цифры и пункты в блокнот сокращёнными словами, которые сам же изобрёл ещё в прежней жизни для скорописи на летучках. — Пропускная система, лифты?

— Пропуск на разовый вход оформляется на ресепшене нижнего холла по паспорту курьера, занимает пять минут, если предварительно передать данные охране, — сказал он. — Лифтов три пассажирских и один грузовой, в обеденное время пассажирские загружены, грузовой свободнее, но им можно пользоваться только с разрешения администратора здания, я договорюсь заранее.

— Какой предел общей корпоративной заявки, включая еду, доставку и особую упаковку? — спросил я. — Мне нужно посчитать кухню, исполнителя и резерв до того, как я назову цену Оксане для счёта.

— Бюджет на человека — до восьмисот рублей за обед, включая доставку, — сказал Виктор Аркадьевич. — Если уложитесь в эту сумму с приемлемым качеством еды, контракт будет постоянным. Не уложитесь — будем искать другого подрядчика, извините за прямоту.

— Прямота — это то, что я уважаю больше всего в переговорах, — сказал я. — Дайте мне до одиннадцати утра, я подтвержу тестовый выход на сегодня и назову вам итоговую схему.

— До одиннадцати, — согласился он, и в трубке раздались короткие гудки отбоя.

Я отложил телефон и уставился на исписанную страницу блокнота, чувствуя, как цифры сами начинают складываться в голове в первую грубую арифметику: двенадцать заказов, восемьсот рублей на человека, итого до девяти тысяч шестисот рублей заказ целиком, минус стоимость самой еды в кафе, минус доставка курьеру — и где-то в этой разнице должна была уместиться моя прибыль, ставка Артёма и запас на форс-мажор вроде того самого держателя для стаканов.

Я набрал Артёма сразу. До одиннадцати оставалось слишком мало времени, чтобы сначала придумать за него удобный ответ, а потом поставить перед готовым решением.

— Колесников, — Артём ответил быстро, будто ждал звонка.

— Реальные цифры, — сказал я без предисловий. — Один корпоративный адрес, двенадцать именных обедов, окно раздачи тридцать минут. На тестовый городской сектор назначаю тебя исполнителем с одиннадцати сорока пяти до двух. Ставка за весь выход — тысяча пятьсот рублей, проводится через Оксану одной выплатой, независимо от того, станет заказ постоянным или останется тестом.

Артём молчал несколько секунд, и я почти слышал, как он считает в уме то же самое, что я только что записал на бумаге.

— Тяжело физически, — сказал он наконец. — Двенадцать заказов одним рейсом — это не один термобокс, это минимум два, а то и три ходки на этаж, если лифт занят. Плюс риск штрафа, если что-то перепутаем с заказами — там же, судя по твоим словам, у людей разные требования, аллергии эти.

— Ошибка схемы, состава или пропуска остаётся на мне: твою ставку за неё не режу. Твоя зона — принять шесть промаркированных контейнеров, сохранить их положение, сверять имя при передаче и сразу сообщить о расхождении. Если перепутаешь или повредишь груз после приёмки, возвращаешься и участвуешь в исправлении до закрытия карточки. Стандарт новый, ответственность настоящая.

— Тысяча пятьсот за тест принимаю, — сказал Артём. — Если маршрут станет постоянным три раза в неделю, хочу фиксированную ставку за выход и доплату за рост сверх двенадцати человек. Мне нужно заранее видеть график.

— Постоянную ставку назначу после сегодняшнего замера времени, веса и прохода через охрану, — сказал я. — Условие о росте учту. Сегодня: полторы тысячи, один этаж, шесть мест под твоей ответственностью, отчёт после последней передачи. Условия по ходу дня не меняются.

— Договорились, — сказал он. — Во сколько выезжаем?

— Кухню ещё утверждаю, — сказал я, глядя на список требований. — В течение часа пришлю точку сбора, распределение и номер корпоративной карточки. До подтверждения ничего сам не бронируй.

— Час у тебя есть, — сказал Артём и отключился, а я остался сидеть за столом, глядя на блокнот, исписанный уже с обеих сторон листа, понимая, что самая сложная часть утра — не переговоры с людьми, а выбор точки, откуда физически возьмётся еда для двенадцати разных заказов за тридцать минут до дедлайна.

До диспетчерской я добрался автобусом, держа вымытый термобокс за верхнюю ручку, чтобы накладка на лямке не тёрла плечо раньше работы. Старый велосипед ждал у стойки там, где я оставил его вчера. В шинах держался воздух, новые тормозные колодки не цепляли обод; я отстегнул трос, прокатил раму несколько метров и только потом вошёл внутрь. Диспетчерская встретила запахом картона и кофе из автомата. Оксана стояла у стеллажа и сверяла штрихкоды со сканером.

— Опять ты, — сказала она, не отрываясь от сканера. — Вчера же расстались красиво, звёздный бизнесмен. Что стряслось?

— Мне нужна кухня, которая приготовит двенадцать разных обедов за два часа и не облажается по маркировке, — сказал я, останавливаясь рядом и придерживая термобокс. — У тебя есть проверенный вариант ближе к бизнес-центру Виктора Аркадьевича, а не то кафе на Пресне с их вечными держателями для стаканов?

Оксана оторвалась от сканера, вытерла лоб тыльной стороной запястья и на секунду задумалась, явно перебирая в голове список заведений, с которыми служба работала не первый месяц.

— Есть «Атлант», это столовая при бизнес-центре соседнего квартала, они и так возят обеды для своих арендаторов, — сказала она. — Готовят быстро, порционно, штрихкоды на контейнерах ставят сами, но у них есть один минус: они привыкли к простым заказам, десять одинаковых бизнес-ланчей. Двенадцать разных позиций с аллергиями и вегетарианцами их может сломать, если заранее не предупредить в деталях.

— И мне нужна корпоративная карточка через службу, — добавил я. — Бюджет клиента девять тысяч шестьсот. Из него кухня, полторы тысячи Артёму, комиссия службы и моя координация. Никаких личных переводов от офиса.

Оксана отложила сканер, открыла на терминале форму сводной заявки и заставила меня назвать вслух то, что я уже считал в тетради: один адрес, двенадцать именных мест, одно окно, два исполнителя, плательщик — компания Виктора Аркадьевича. В карточке появился предел в девять тысяч шестьсот рублей. Кухне деньги уходили после приёмки партии, Артёму — после закрытия адреса, остаток за вычетом комиссии начислялся мне как организатору маршрута. До подтверждения клиентом ни один рубль не считался заработанным.

— Теперь у тебя есть заказ, а не разговор у подъезда, — сказала Оксана и отправила Виктору Аркадьевичу ссылку на подтверждение. Через минуту напротив заявки загорелась отметка оплаты. — Идём к Валентине. Если она назовёт кухню дороже шести с половиной тысяч, твоя арифметика начнёт есть сама себя.

— Предупрежу в деталях лично, — сказал я. — Адрес?

— Сама провожу, мне туда всё равно по пути, — Оксана сняла с крючка куртку. — Заодно посмотрю, как ты с их менеджером договариваться будешь. Люблю переговоры со стороны, когда мне потом не приходится чинить их последствия.

Дорога до «Атланта» заняла пятнадцать минут пешком. Я вёл велосипед рядом и перечитывал список Виктора Аркадьевича: двенадцать имён и двенадцать разных блюд. Марине Олеговне — вегетарианский плов. Дмитрию Сергеевичу с аллергией на орехи — куриное филе с отдельным гарниром, приготовленное на чистом участке. Игорю Руслановичу — острое блюдо, причём в пометке трижды повторялось слово «острое», будто одной приправы для него было мало уже на бумаге.

Столовая «Атлант» располагалась на первом этаже соседнего бизнес-центра, за стеклянной дверью с логотипом в виде колонны, и внутри пахло тушёной капустой и свежим хлебом — простой, честный запах места, где готовят много и быстро, а не изящно.

— Мне нужна Валентина, менеджер зала, — сказала Оксана женщине за раздаточной стойкой, и через минуту к нам вышла невысокая крепкая женщина лет пятидесяти в белом колпаке, вытирая руки о фартук.

— Оксана, привет, — сказала она устало, но без раздражения. — Опять что-то срочное?