Зона умолчания

Каждый год в начале лета Лизе становилось плохо. Как будто кожу прогрызал худой черный зверь и укладывался в ее животе. Зверь дрожал и теснил желудок, от голода жрал Лизин мозг и грыз Лизины кости. Ни с того ни с сего мир мог потемнеть, и тогда Лиза начинала задыхаться. Иногда Лизе становилось некомфортно в своем теле, как в колючей одежде, ей хотелось вылезти из кожи и оставить все зверю. В такие моменты она начинала ходить по комнатам и наваливаться на стены, косяки и мебель.

Когда Лиза больше не могла выносить тревогу и собственное тело, на нее опускалось толстое мутное стекло. Зверь засыпал, вот только Лиза начинала все делать как попало. Не могла вспомнить, зачем пришла на кухню, забывала пароль от телефона, заносила иглу над кожей и не понимала, что делать дальше. Однажды Лиза шла по улице, и вдруг все превратилось в вязкую, молочную жижу. Не в силах идти дальше, Лиза остановилась посреди тротуара и поняла, что не помнит о себе ничего. Но потом позвонил папа, и его голос потянул за собой все, из чего состояла Лиза: одинокую тридцатилетнюю жизнь, Пятигорск, четверть дома в аренде и молчаливые походы в горы с отцом.

А еще Лизе снились кошмары: почти каждую ночь она видела странные тихие сны, в которых ничего не происходило, но Лиза будто оказывалась в них всем телом. Чувствовала легкий ветер и пыль на коже.

Внутри сна воняет гарью. Лиза видит серую сетку кирпича и большое окно. С подоконника свисает белая ткань, она не похожа на штору и напоминает тяжелый белый язык.

Наваждение спадало в последнюю неделю июня. Лиза не становилась счастливой: весь год она чувствовала тревогу и неясный страх, много чего не делала и жила уединенно, но хотя бы управляла собой и телом. Лиза не знала, почему все это происходит, а папа советовал продираться через июнь как через бурелом и жить дальше. Лиза продиралась.

Лиза снимала четверть старого пятигорского дома: у нее было свое крыльцо, крохотный участок, лужайка и виноградник, который рос сам по себе и щупал все, до чего мог дотянуться. В начале осени виноградник просовывал черные тяжелые гроздья в забор к соседям, предлагал себя прохожим через калитку и бросался ягодами в Лизу, но сейчас вел себя скромно и просто таращился в небо. Под ним была густая тень, и лужайка не зарастала, так что Лиза ничего с виноградником не делала, хотя папа советовал обрезать.

В первый день лета к Лизе пришла Света, и они сели на веранде в плетеные кресла: пили холодный лимонад из бутылок и смотрели на макушку горы Машук с воткнутой в нее телебашней. Лиза чувствовала, как зверь внутри тычет когтем в ее сердце и играет с легкими: фитнес-часы показывали повышенный пульс. Голова болела, потому что вечернее солнце плевалось в глаза. Лиза отрывала от перил куски засохшей краски и растирала между пальцами.

– Лизок, сходила бы ты к врачу, – сказала Света. – К неврологу для начала.

– Я не хожу к врачам, – Лиза закрыла глаза.

– Но почему?

– Да не люблю эти больницы, не могу туда ходить.

– Лизок, даже я могу, даже после всего. А ведь меня в юности связали и увезли в психушку.

– Ну, ты крутая, получается.

– При чем здесь крутая? Просто может так случиться, что тебе будет необходимо лечиться в больнице, ты же взрослеешь. Надо потихоньку начинать все-таки.

– Взрослеешь? – Лиза открыла глаза и уставилась на Свету.

– Ну а как еще сказать?

– Ой, отвали, а. Давай не сейчас хотя бы.

Через рабицу просматривался соседский двор: тоже маленький, но ухоженный. Он так же, как и Лизин, лип к квартире на земле, только в соседнем доме. В том дворе часто что-нибудь делала Мария, учительница рисования на пенсии, которая когда-то давно преподавала у Лизы в художке. Мария вышла из дома, аккуратно прикрыла дверь и спустилась к своему мольберту. Всегда опрятная и с тяжелыми серьгами в ушах – малахит, агат, бирюза, – Мария на людях носила приталенные платья и белые воротнички, во двор надевала красивые ситцевые сарафаны и соломенную шляпу. Лиза и Света молча наблюдали, как Мария уверенно шлепает краску на разрисованный жирным карандашом холст.

Раньше Лиза часто встречала Марию на рынке и несла ее сумки домой. Они болтали о чем-нибудь, и Мария сокрушалась, что Лиза занялась татуировкой. Еще они пересекались в магазинах, скверах, махали друг другу в кофейне. В последние месяцы Лиза встречала Марию все реже, а ее платья часто выглядели мятыми, иногда Мария забывала вдеть в уши серьги. Лиза поняла из путаных объяснений ее внучки Наташи, что огромный мир за пределами двора начал разваливаться для Марии, как большой лего-дом, от которого отдирают лесенки, оконца и стены. Мир все больше пугал Марию, но иногда, в моменты помутнения, затягивал в свое жуткое и неясное нутро. Тогда Мария хотела уйти, и дочь с внучкой пытались ее удержать.

В апреле Лиза работала над эскизом на кухне и вдруг подпрыгнула: ее испугал долгий и прерывистый автомобильный сигнал, за ним последовал детский вопль. Лиза выскочила наружу, там была небольшая толпа и что-то интересное за ней. Лиза вышла на дорогу и увидела ее: Мария стояла прямо на дорожной разметке, растопырив руки, и смотрела внутрь себя. Дрожащие кисти Марии были перемазаны черной краской, на бежевом платье – темные пятна и полосы. Мальчик кричал: «Ведьма! Ведьма». Девочки верещали. Водитель вышел из машины. Лиза подошла к Марии, взяла за локоть и увела домой. На следующий день Лиза вышла покурить и с крыльца увидела Марию в любимой соломенной шляпе.

– Лизонька, здравствуй! – Мария помахала рукой. – Ты бы курить бросала, девочка!

Папа жил через три улицы в отдельно стоящем доме из белого кирпича. Лиза собиралась занести ему пирог с вишней, который испекла ночью в приступе тревоги и бессонницы. Сама Лиза в июне почти ничего не ела из-за тошноты: половину яйца на завтрак, потом бутерброд с адыгейским сыром, что-нибудь острое, на ужин – горсть тутовника или черешни. Но раз соседи отдали вишню, с ней надо было что-то делать.

Лиза надела большие наушники и включила «Кровосток»: монотонный голос приминал тревогу и не пускал раздражающие звуки снаружи. Зелень выделяет по ночам озон, светает рано. Лиза прошла под тутовой веткой, отшагнула от нее и дернула за ягоду. Когда не знаешь, как быть, будь как в клане Сопрано. На асфальт упали другие ягоды и разбились в маленькие черные плевки. Лиза прожевала свою ягоду и протолкнула через горло. Даже если ты не Сопрано, будь как в клане Сопрано. Затем спустила наушники на плечи и толкнула калитку.

Двор папы был большой, ладный и разделенный на зоны, каждая для чего-нибудь предназначена. Три грядки с помидорами, огурцами и зеленью, четыре плодовых дерева, мангальная зона, аккуратная стриженая лужайка. На бетонной площадке, где папа часто что-нибудь чинил или приваривал, в ряд лежали его палатки: видимо, снова прибирался в гараже. Лиза подошла и молча чмокнула папу в щеку, он прижал ее голову к плечу.

– Дочь, пойдешь со мной в Безенги?

– Пап, июнь же.

– Ну, вдруг…

– В июле пойду, сейчас не пойду.

Папа протянул Лизе сноп коротких металлических палок и показал на любимую ярко-желтую палатку:

– Так, это… а давай соберем?

– Зачем?

– Всю зиму пролежала, мало ли.

Лиза кивнула и начала быстро собирать палаточные дуги. Она поочередно вставляла друг в друга трубки, нанизанные на веревку, а когда управилась, папа уже разложил на лужайке внутреннюю палатку. Лиза воткнула конец дуги в землю через дырку в углу палатки, папа подхватил дугу с другой стороны и сделал то же самое. Потом они повторили все это со второй дугой и нацепили на металл палаточные крючки. Палатка поднялась, сверху папа надел тент.

– Пап, давай колышки не будем вбивать? Видно же, что все нормально.

– Ну давай. Просто достану их и посмотрю.

Лиза подняла пакет с пирогом и пошла в дом. На кухне было по-каталожному прибрано, уютно и чисто. Посреди стола папа воткнул вазу с садовыми цветами. Лиза подвинула ее и поставила пирог. Он выглядел симпатично, но у папы всегда получалось лучше. Лиза прошла через гостиную и коридор в самый конец, где спал папа. Там была их фотография втроем: трехлетняя Лиза, темноволосая красивая мама, смешной и очень юный папа. Лиза маму совсем не помнила, а папа больше не женился. Лиза даже не видела его с другими женщинами, хотя понимала, что они были. Папа говорил, что мама умерла от рака, а родственников у нее не было. Лиза сфотографировала снимок на телефон, быстро вышла на улицу и села на ступеньку. Закурила.

– Дочь, бросала бы, – папа взглянул на Лизу и отвернулся к своим палаткам.

– Пап…

– М?

– Я написала в пятигорский роддом и в горбольницу, и мне сказали, что у них нет документов на маму. То есть, типа, ее там никогда не было.

– В смысле? Зачем ты писала? – Папа повернулся и сделал пару шагов к Лизе. – Что случилось?

– Ничего на самом деле… просто недавно я прочитала, что так можно. И что есть закон, по которому мне предоставят всю медицинскую информацию о маме. Там в двадцатом году внесли какие-то правки, ну, и так я узнала…

Папа отошел от Лизы, сел на корточки, стал снова что-то делать руками.

– Пап, ты же мне ничего не говоришь.

– Говорю.

– Нет, пап, не говоришь.

Папа снова развернулся к Лизе. Когда он волновался, его глаза становились как у пятиклассника, который потерял все карманные деньги.

– Дочь, я тебя обидел чем?

– Пап, почему даже в роддоме нет маминой медкарты?

– Откуда я знаю? Потеряли.

Папа встал и ушел в гараж. Лиза решила: пора домой. Уже у калитки она сказала, что испекла вишневый пирог. «Спасибо, дочь», – сказал гараж папиным голосом.

Жара и пыль заталкиваются в горло, нос дышит коротко и сбивчиво, воняет мочой и потом. До Лизы кто-то дотрагивается, она вздрагивает.

Лиза висит где-то над землей и видит, как из окон начинают выпадать белые тяжелые языки. Воняет гарью. Лиза приближается к окну, внутри черно, и Лиза смотрит на белую ткань. Смотрит и смотрит. Ткань шевелится, как будто под ней есть мышцы.

Во вторую неделю июня всегда становилось хуже. Лиза проснулась и села в кровати. В комнате было тепло и золотисто, как в кружке с травянистым чаем. Лиза надела фитнес-часы и увидела, что ее сердце бьется 142 раза в минуту. Она коснулась холодного паркета ступнями и начала шевелить пальцами. В животе бесился зверь и вязал узлы из кишок.

Лиза попыталась вспомнить, что нужно делать дальше. Когда Лиза догадалась зайти в ванную и сесть на унитаз, выяснилось, что у нее полный мочевой пузырь. Лиза попила воды и вернулась в кровать. Там она играла в шарики на телефоне. Когда все жизни истратились, Лиза скачала такую же игру, только с кристалликами. В начале всегда легкие уровни, должно хватить надолго.

В Лизину дверь постучали. Она подпрыгнула, сердце начало ломиться в череп. Кто может стучать в дверь, когда у Лизы есть дворик и калитка? Лиза вышла в прихожую и выглянула в окно. На крыльце стояла Наташа, туповатая внучка Марии, младше Лизы лет на десять. Лиза открыла дверь.

– А давай мы договоримся, что ты никогда не будешь заходить сюда без приглашения? – Лиза выкрикнула в Наташу свою панику. – Это частная территория, ты поняла?

– Блин, прости, пожалуйста!

– Я ментов вызову в следующий раз, ясно?

– Прости-прости, умоляю! Тут просто треш, если честно!

Наташа была розовая и припухшая, ее чокер-пружинка перечеркивал красные пятна на шее. Наташа сказала, что выгуливала бабушку, потому что мама заставила ходить с ней по улицам, типа, так разминается мозг или что-то такое, потом Наташа попросила ее посидеть у подъезда всего пять минуточек, ну буквально, пока она заберет заказ на вэбэ и занесет подружке на пятый этаж, ну и примерить еще вместе, короче, бабушка куда-то делась, и теперь мать ее точно убьет.

– И я подумала, что ты же так нашу бабушку, типа, любишь и должна помочь… – Наташа закончила рассказывать и зарыдала.

– Кто-то еще ищет Марию?

– Друзья…

– Мне надо одеться и почистить зубы хотя бы.

– Да-да, конечно, я пойду тогда, а ты приходи потом на Крайнего, где больница.

Органы внутри Лизы снова задрожали, будто с ними играли когтистой лапой, а легкие стали уменьшаться и выталкивать из себя воздух. Лиза с трудом дошла до кровати, легла, сделала несколько долгих вдохов и выдохов, пульс замедлился, число на часах поменялось с трехзначного на двухзначное. Легкие расправились, Лиза немного успокоилась. Продолжая лежать, она набрала Свету и попросила ее тоже прийти на Крайнего. Потом Лиза умылась, оделась, ничего не съела и выкатила красный горный велосипед: дорогой подарок папы, иногда они катались вместе под горой Бештау.

Подъезжая к месту, Лиза почувствовала, что в поясной сумке вибрирует телефон. Она решила доехать и, если что, перезвонить. Потом Лиза увидела кучку двадцатилетних, среди них – Наташа, она как раз кому-то звонила и перестала, как только показалась Лиза. Лиза уложила велосипед на траву и заметила Марию, она хмурилась и смотрела в себя. Белый воротничок сбился, в ухе не хватало серьги.

– Мария, вы как? – Лиза взяла ее за руку.

– Люся? – спросила Мария шепотом.

– Нет, Лиза, ваша соседка.

Наташа рассказала, что они даже не успели начать поиски: Мария вышла к ним сама, только слегка потрепанная. Наташа сказала спасибо Лизе и пообещала, что доведет бабушку домой сама. Лиза посмотрела на Наташиных друзей, и все они показались ей чересчур юными. В этот момент подошла Света и положила руку на Лизину спину.

Когда все разбрелись, Лиза и Света пошли вниз по улице. Один раз Света остановилась, чтобы сфотографировать Бештау. Лиза катила велик рядом с собой и все время спотыкалась. Они подошли к старому пятигорскому особняку: в детстве Лиза не замечала его, скорее ее интересовал пересохший фонтан с дедовыми головами, что через сквер. А дом был очень красивый: угловой и желтокирпичный, с узкими оконцами и псевдоготическими порталами. В подъезде сохранилась метлахская плитка: консьержка не пускала внутрь, но иногда Лизе удавалось проскользнуть.

Лиза пристегнула велик к оградке и вместе со Светой зашла в кофейню, которая вгрызалась в фасад здания. Внутри во всю стену была нарисована слишком взрослая и женственная Алиса из Страны чудес, ее грудь с трудом вмещалась в платье. Алиса пила чай рядом с серьезным мужчиной в шляпе, похожим на преподавателя. Короче, рисунок был реально странный, и Лиза старалась сесть к нему спиной. Лиза и Света заказали два кофе батч-брю и один малиновый чизкейк на двоих. Ругали Наташу, жалели Марию и смеялись над зумерами. Потом Света пожаловалась на мать, а Лиза – на отца. Света считала отца Лизы клевым и не понимала ее претензий. Лиза и сама не понимала, что не так в целом, но его реакция на ответ из больницы ее взбесила.

– А что ты вообще знаешь о маме?

– Ну, вот папа говорит, что у нее был рак, саркома, и она быстро умерла. Мне было четыре года, и я ничего не помню. Может, поэтому не могу ходить в больницы, не знаю…

– Слушай, да, вполне может быть! Он же наверняка водил тебя прощаться. Сочувствую, Лизок. А где ее могила?

– А нет могилы. У меня же папа романтик, блин, говорит, что развеял пепел в Теберде, где они были в походе и влюбились.

– Понятно…

– Херня, да?

– Да как будто херня. Лизок, а поищи родственников?

– А где, если мне папа ничего не говорит?

– Да господи, вбей фамилию мамы в Одноклассниках для начала.

Лиза поставила кружку на стол и посмотрела на чизкейк, Света уже отъела от него половину. Бледно-розовая масса и подсохшая ягодка малины задребезжали. Лиза увидела, как серая тарелка под камень отъезжает от нее вместе со столом, Светой, кофейней и всем миром. Зверь внутри засыпал, на Лизу опускалось мутное стекло.

– Прикол в том, что я и не думала ее искать, – Лиза слышала свой голос как в телефонной трубке. – Как будто пути к маме никогда не существовало. А тут я увидела рилз про поиск родных, потом прочитала ту статью…

– Лизок, тебе плохо? Медленно говоришь.

– Угу, сейчас проводишь меня домой. Так вот, это все было очень некстати, в конце мая, когда меня уже начало накрывать. И меня будто подбросило и разбило о землю. Я уже сто раз пожалела.

– Зато, может, найдешь маму… разве плохо?

– Ну… это как будто надо отмыться от стекловаты. Разве это хорошо?

– Такое.

– Все, пойдем.

Света держала Лизу под руку, а Лиза катила велосипед, но ощущалось так, будто это Лиза велосипед, тянущий за собой тело. Света поставила велосипед в сарай, а Лиза уложила свое тело в кровать. Потом она зарегистрировалась в Одноклассниках под вымышленным именем. Будто чужой рукой и из другой комнаты, Лиза вбила в поиск редкую мамину фамилию. На экран прыгнуло восемь имен с фотографиями: в шести профайлах указан город Буденновск. Лиза скопировала письмо для пятигорской больницы и отправила его на мейл городской больницы Буденновска. После этого уснула, хотя на улице было еще светло.

Пока Лиза спала, ее мутное стекло приподнялось. Она просыпалась несколько раз из-за тревоги и взбесившегося сердца. Один раз открыла глаза и поняла, что лежит на мокрой подушке, а маленькие ранки в уголках губ жжет соленым. Около десяти утра на телефон Лизы пришло уведомление: это был ответ из буденновской больницы с номером обращения.

Это еще ничего не значит, сказала себе Лиза. Просто приняли заявку.

Смеситель в Лизиной ванной устал, разболтался и начал плеваться водой на пол. Лиза знала, что надо всего лишь заменить прокладку, но позвала папу: он любил делать что-нибудь для Лизы, к тому же у него получалось быстрее. Пока папа звякал инструментами, а кафель разбрасывал звук по всему дому, Лиза заказала пиццу с пеперони: папа любил «колбасную пиццуху». Потом красиво разложила тарелки и воткнула в вазу последний выживший в огороде пион, к нему добавила веток и травы. Папа сел за стол, похвалил Лизу, а дальше они ели молча, и это было хорошо и спокойно.

– Дочь, а я недавно разбирал кассеты, – сказал папа. – Нашел ту, где ты катаешься на верблюде, давай посмотрим? Там еще много всякого.

– Господи, где ты нашел верблюда? Я вообще не помню этого.

– Да тебе там лет шесть всего.

– Блин, а я вспомнила, что в детстве вы провозили нас на пожарной машине на всякие концерты, где сами дежурили. Я точно была на «Самоцветах» и на шоу с названием что-то типа «бешеное ралли».

– Было дело, – папа засмеялся. – Девяностые, везде бардак, сейчас уже так не провезешь.

– Да и ваши дети теперь повыше чем метр с кепкой.

– Да и бати их уже на пенсии почти все.

– Так и дети их скоро пойдут на пенсию, – Лиза тоже засмеялась.

– Может, и мне пора?

– Не, тебе нельзя, умрешь от скуки.

Рядом с папой зверь внутри Лизы становился тише: сворачивался в тугой комок и, подрагивая, выжидал, когда он уйдет. Лиза спокойно дышала и даже смогла немного поесть. Она дожевывала горячий кусок пиццы с резиново-тягучей шапкой, как вдруг ее телефон вздрогнул: пришло уведомление от джимейла. В коротком ответе из буденновской горбольницы написали, что медкарта Лизиной мамы имеется в распоряжении архива. Ниже – адрес, куда подъехать, часы работы и перечень документов, которые нужно взять с собой.

– Пап, а мама что, из Буденновска?

– Да, из Буденновска, я же говорил, – папа быстро взглянул на Лизу и потянул руку к салфетнице.

– Нет, не говорил.

– Ну, не говорил, какая разница, – папа начал вытирать салфеткой каждый палец по отдельности.

– Вы с мамой там жили?

– Нет, никогда, я тебе рассказывал, что мы с мамой познакомились здесь, в Пятигорске, – папа встал и понес тарелку в раковину. – Оба занимались скалолазанием и встретились в гостях у общих знакомых.

– Папа, где я родилась?

– В Пятигорске, блин, Лиза, у тебя это написано в паспорте и, блин, в свидетельстве о рождении, – несколько слов папа будто бы бросил в Лизу. – Чего ты хочешь от меня?

– Я просто думаю, что ты что-то скрываешь, – Лиза продолжала сидеть на стуле и говорила спокойно. – Ну, типа, я знаю, что ты скрываешь что-то.

– А я думаю, что ты слишком много копаешься в себе. Лиза, я не знаю, почему тебе плохо, понятно? Но я всегда тебя очень любил, растил один и делал для тебя только хорошее.

– Пап, а при чем здесь это? – Лиза почувствовала, как к ее горлу проталкивается крик.

– Ты меня в чем-то винишь, а я этого не заслуживаю. Мне не нужна твоя благодарность, но хотя бы, блин, не мучай меня, ладно? Я ни в чем не виноват.

– Точно не виноват?

– Чего?

– Если бы ты не был ни в чем виноват, стал бы скрывать от меня мать?

– Я не скрываю от тебя мать, я все рассказал тебе, я…

– Ты рассказал только несколько сладких историй! Ты мог их все выдумать, они даже неправдоподобные! Развеял прах над местом, где вы друг в друга влюбились? Серьезно?

– Лиза, ты на меня кричишь, мы в семье не кричим…

– Я уже не знаю, как с тобой говорить, – Лиза слышала, как ее крик отдаляется. – Может, ты просто выгораживаешь себя, а? Иначе зачем это все? Может, ты вообще был абьюзером? Может, ты бил ее? И она сбежала?

Папа сделал три быстрых шага к Лизе. Между ними опустилось толстое мутное стекло, и Лиза перестала кричать и задыхаться. Она видела, как фигура папы, стол и стул, а также стена за папой медленно уезжают в темноту. Лиза даже не услышала, что папа хлопнул дверью.

Праздник, который отмечали 12 июня, Лиза презирала: у них с папой никогда не было госвыходных, они жили по-своему и делали что хотели. Но в этом дне содержалось еще что-то мрачное, Лизе было особенно тяжело продраться через несколько суток после. Обычно Лиза ночевала у папы, когда он не был на смене, но после ссоры они с папой не общались.

Весь день Лиза продрожала лежа в кровати, а потом написала Свете и Кате и попросила прийти. Папа Кати тоже когда-то спасал людей и был пожарным, но ушел на пенсию, в то время как папа Лизы перешел в МЧС. Они вчетвером всегда хорошо общались, иногда все вместе выезжали собирать грибы или жарить шашлык. Год назад Катя родила, и компания как-то развалилась. Получив сообщение от Лизы, Катя испугалась, оставила ребенка со своими родителями и пришла.

На закате Лиза, Света и Катя сидели на веранде и пили безалкогольное пиво, его принесла Катя. Она сама еще кормила грудью, Света была пожизненно на таблетках, а Лиза в принципе не пила: алкоголь расшатывал хлипкие рамки, в которых Лиза держала свою тревогу.

– Ну и калечная тусовка, – сказала Катя.

– Конкретно калечная, – подтвердила Света.

Катя и Света засмеялись, потом начали болтать о всяком незначительном и поглядывали на Лизу, потому что Лиза сидела молча.

– Свет, а тебе тоже говорили, что часики тикают? – спросила Катя.

– А ты как думаешь? Все время говорят.

– Ой, девочки, не слушайте, пусть хоть сядет батарейка, не рожайте, это пиздец!

– Разве так все плохо? – спросила Света. – Я бы хотела ребеночка.

– Ну, ладно, ребеночек хороший, это правда, – сказала Катя. – Миша – мой сладкий круассанчик, но все остальное… ой, короче!

– Лизок, а ты бы хотела ребенка?

Лиза сидела за мутным стеклом и смотрела в себя. Света окликнула ее еще раз, и Лиза заметила подруг. Пару секунду Лиза не понимала, где находится.

– Блин, простите.

– Да ничего, – Света погладила Лизу по бедру. – О чем думаешь хоть?

– А вы что-то знаете про Буденновск? – спросила Лиза. – Это далеко вообще?

– Ну, нет, пару часов езды, – сказала Катя. – У меня же родители оттуда.

– Что, правда? – Лиза почувствовала, как ее стекло начинается трескаться.

– Ага, ну, знаю, что там теракт был, отец перевелся как раз после него.

– Теракт? А когда? – спросила Лиза.

– Так, ну, я родилась уже здесь в девяносто шестом, значит, теракт был в девяносто пятом.

– Получается, мне было четыре года…

Лиза наблюдала, как ее стекло трескается и разлетается во все стороны.

– Офигеть, ты такая старая? – Света вскрикнула чуть преувеличенно.

– Да, она реально молодо выглядит, – сказала Катя.

– Это из-за прыщей, – пошутила Лиза, она всегда так шутила, это был ее дежурный ироничный ответ.

– Не, это гены, – сказала Катя и глотнула пива. – У тебя вон батя какой сексик.

– Катя, что ты несешь, ты же мать, – засмеялась Света.

Света посмотрела на Лизу, ожидая, что сейчас она включится, скажет, что Катя дура, что это вообще фу, но Лиза как-то напряглась, а еще сбила ногой бутылку пива, которую поставила на пол, и ничего с этим не сделала.

– Так, а что за теракт? – спросила Лиза вместо этого.

– Да там больницу захватили, не помню деталей, мне мама рассказывала.

В Лизе вдруг повернулся ключ, и она завелась, как молотильная машина на дизеле, внутри все заревело и куда-то поехало, Лиза не понимала куда, и тогда она вскочила, потому что все потемнело, и начался какой-то хаос. Из всего потемневшего мира ей стало видно только соседскую стену, а в ней – три окна, и из каждого вывалилось по белому языку. Из-под плетеного кресла пошел дым, Лиза вскочила и начала махать руками, а еще, кажется, плакать.