Журнал «Логос» №5/2025

Журнал «Логос» № 5/2025

Эпистемологическая и этическая картография множественных тел человека

Обращаясь к современным дискурсам о человеческом теле, мы вступаем на территорию, где тело предстает в сложной картографии множественных тел. Понимание тела как физического объекта, подчиняющегося законам биологии и других естественных наук (тела как плоти, корпуса, организма), противостоит многочисленным интерпретациям телесности как сложного феномена, сформированного социальными, культурными, технологическими и иными факторами. Эпистемологическое противоречие, связанное с человеческим телом, фиксирует разрыв между познанием телесности как внутренне переживаемой реальности, обнажающей ограниченность восприятия тела как объекта, и ее измеримостью.

В настоящем номере «Логоса» представлены оптики исследования тела, позволяющие преодолеть его медико-технологическую и биополитическую объективацию. Авторы выпуска акцентируют внимание на контекстуальной вариативности смыслов тела в цельном, непрерывном процессе его переопределения в различных онтологических пространствах: эмбрионального существования и аффективного сообщества, биотехнологических манипуляций, медицинских дискурсивных практик и иммунологии, психиатрии и медиа.

В статье «Сообщество, связанное в общее тело, и тела, созданные одним аффектом» Кирилл Петров задается вопросом: как тело позволяет формировать разные виды социального? Используя казус контроля тела и обезболивания с помощью приборов транскраниальной микрополяризации мозга (tDCS) для демонстрации различных форм выражения тела, автор описывает аффективное единство, конституирующее биосоциальное целое. Унификация практик применения tDCS позволяет участникам интернет-сообществ переживать общий аффективный опыт, фактически формируя аналог протосоциальности – общее тело, соединяющее людей и артикулированные органы единым аффектом в пространстве интернет-сетей. Понимаемое таким образом тело служит не столько носителем индивидуальности, но прежде всего узлом коллективного взаимодействия, где сплетаются материальность, цифровая коммуникация и символические смыслы.

Очевидно, что по мере углубления темы, поднятой Петровым, возникнет необходимость учесть и другие возможные сценарии применения tDCS. К примеру, такие, когда данная технология становится инструментом реализации политики, где технологии регулируют не только боль, но и в целом создают прецедент управляемого субъекта.

Однако является ли это общее тело действительно особой формой коллективного сознания или же речь идет не более чем о метафоре, описывающей условные социальные связи? Действительно ли мы можем утверждать наличие подлинной интерсубъективности и солидарности в рамках такого виртуального и столь же телесного сообщества? Но как бы то ни было, смещение фокуса с отдельного тела на аффективную связанность, возникшую благодаря использованию искусственных тел – технологических приборов, позволяет обратить пристальное внимание на проблему биосоциализации и формирования коллективной медикализированной идентичности.

Другой аспект проблематизации тела представлен в статье Нины Перовой «Искусственный моральный помощник: возможен ли идеальный моральный компаньон?» в связи с анализом проблемы использования ИИ в качестве морального помощника. ИИ как цифровой технологический артефакт выступает особым виртуальным телом, понимание которого выходит за рамки классического представления о технологиях как о пассивных инструментах. В последние годы он все активнее завоевывает нишу активных агентов, наделенных функциональной автономией и претендующих в сознании разработчиков на исполнение человеческих функций, в том числе таких специфических, как принятие моральных решений.

Как показывает Перова, проекты внедрения сильного ИИ сталкиваются с рисками ограничения свободы человека. Менее инвазивны идеи использования слабого ИИ для создания искусственных помощников как персонализированных моральных экспертов. При этом возникает вопрос о реализуемости моральной экспертности через ИИ. Для Перовой такой сценарий невозможен и недопустим. В целом проблема моральной экспертности ИИ поднимает фундаментальную этическую дилемму, связанную с попыткой редуцировать моральные суждения к алгоритмам, руководствуясь идеей объективизации содержания морали. Однако здесь вновь возникает вопрос о теле. Абстрактность моральных рассуждений ИИ, не обладающего телесным опытом, обусловливает ограниченность при оценке физических эффектов от принимаемых решений.

Вместе с тем, несмотря на ее фундаментальную уязвимость, телесность имеет отношение к аутентичному опыту, дающему ключ к пониманию человеческой хрупкости, и в качестве ответа на нее создает основание этического отношения к другому. Решение моральных проблем нуждается в живом опыте человеческих переживаний и эмпатии, не ограниченном сложными абстрактными формулами.

Другим примером стратегии защиты человеческого служит статья «Биоэтика и биотехнологическое освоение будущего» Павла Тищенко, Ольги Поповой, Романа Белялетдинова. Авторы предпринимают биоэтическое обсуждение антропологических вызовов возможной имплементации технологий редактирования генома эмбрионов человека. Открытие технологии CRISPR/Cas9, первоначально связанное с проблемами иммунитета бактерий, революционизировало биологию и медицину. Появилась возможность не только лечить наследственные заболевания путем изменения геномов людей, но и редактировать геномы половых клеток и эмбрионов, влияя на будущие поколения.

Благодаря биотехнологическому прогрессу началось активное освоение пренатального существования – мира человеческого зародыша. Действия на этом микроскопическом уровне могут преобразовать жизнь отдельных людей и вызвать глобальные эволюционные последствия. В статье обсуждаются статус будущего человека как постороннего, проблема равенства будущих поколений и биоэтические модели автономии будущих людей в контексте редактирования эмбрионов.

Как статья Перовой, так и исследование Тищенко, Поповой и Белялетдинова демонстрируют, что попытки технологического улучшения (в области моральных решений и человеческой биологии) сталкиваются с фундаментальными противоречиями между идеалом рациональности и опосредуемой телом человеческой субъективностью. Сложность соматического опыта в его взаимосвязи с принятием автономных решений ставит под сомнение его алгоритмическую и генетическую интерпретацию.

Продолжая развивать проблему редактирования генома эмбрионов человека, Тищенко в статье «Был ли я эмбрионом? Рассуждая вместе с Жильбером Симондоном» ставит сложную задачу осмыслить процесс бытия и становления на примере формирования человеческого зародыша. Для решения этой задачи привлекаются как идеи Симондона, так и положения субстанциальной и процессуальной логики (в версии Андрея Смирнова), что позволяет по-новому интерпретировать соотношение традиционной антитезы преформизма и эпигенеза в теориях онтогенеза человека (развития от зачатия до смерти). При погружении в эту тему перед нами как авторами персональной истории возникает вопрос: можем ли мы действительно сказать, что «были эмбрионами», или это лишь удобная фигура речи, отражающая не только биологический континуум нашей идентичности, но и процесс конструирования прошлого из созданных личных нарративов? Прошлого, которое мы не можем вспомнить напрямую и для достижения гносеологической ясности о котором обращаемся, например, к врачам-генетикам. Здесь становится очевидно, что о теле, о его хронологии мы зачастую говорим с трудом: пытаясь эксплицировать историю человеческого тела в биографических нарративах или даже научных дискурсах, мы сталкиваемся с неполнотой и недостаточностью этих описаний.

Исследования Ольги Виноградовой и Александры Нагорной углубляют эту тему, поднимая фундаментальные вопросы: как мы говорим о теле и кто имеет право на этот разговор? Заложники объективирующего медицинского дискурса утрачивают способность понимать исключительный опыт каждого человека. Иерархия дискурсивных практик в репрезентации телесности порождает эпистемическое неравенство. Так, редукционистский порядок «чтения» телесности может быть основан на медицинских данных, игнорируя альтернативные интерпретации тела, растворяемые в зоне молчания. Множественность языков о теле, представленная в сложно соотносящихся дискурсах врачей, пациентов, ученых, порождает проблему взаимодействия с множественной реальностью телесности и одновременно сложную систему телесно-речевого табуирования, указывая на символическое стирание телесного в языке, когда индивидуальные боль и страдание становятся невыразимыми, а его жертвы – невидимыми.

Виноградова в статье «Мереология и биоэтика: анализ отношений частей и целого в работе Аннмари Мол» через призму понятия транзитивности, развиваемого нидерландским философом Мол, рассматривает множественность онтологических регистров тела, исследуя в данном ключе традиционные проблемы биоэтики, связанные с коммуникацией между врачом и пациентом, инклюзией, трансплантацией органов, пандемией и рядом других проблем. Проблема множественности тела репрезентирует разнообразие телесных статусов человека. Конституирование различных онтологий телесности обусловлено тем, что тело в научно-медицинской оптике потенциально делимо и масштабируемо (от эмбриона к телу взрослого, от индивидуального к социальному телу), а значит, отдельные его части могут обладать самостоятельным онтологическим статусом. Множественное тело раскрывается во множестве дискурсов о телесности.

В фокусе анализа Нагорной («Почему нам нужен онкоэтикет?») – способы формирования смыслов, окружающих онкологическую проблематику. Различные дискурсы взаимодействуют и формируют представления о болезни. Внимание автора сосредоточено на анализе языковых стратегий и тактик, используемых в общении врачей и пациентов. Подчеркивая критическую значимость правильной тактики для эффективного вербального общения с онкопациентами, Нагорная предлагает основывать выбор коммуникативной стратегии на индивидуальных особенностях пациента, на конкретном телесном опыте, учитывая его контекстуальность аналогично подбору лекарственной терапии – с учетом дозы языка, времени ее приема и непереносимости того или иного словесного состава. Учет темпоральной и количественной динамики коммуникации соотносится с восприятием человеческой телесности как процессуальной реальности, изменяющейся под воздействием языковых структур.

Еще одна версия множественного тела, имеющая отношение к феномену иммунитета, исследуется в статье Михаила Журавлева («Болезнь как критика: к политической генеалогии иммунитета»), где иммунитет рассматривается, с одной стороны, как сложный биологический феномен, с другой – как социально-политический конструкт. Иммунитет предстает примером множественности, включающей как биологические, так и политические, когнитивные и экологические измерения. Интерпретация данного феномена выходит за рамки классических биологических подходов. В рамках биополитической парадигмы Журавлев концептуализирует иммунитет как результат исторически сложившихся отношений сил, которые формируют не только здоровье, но и границы между биологией и политикой. В этом контексте аутоиммунные заболевания интерпретируются в качестве формы самокритики тела, разрывающей совпадение биополитики капитала и иммунной системы. Развивая данную мысль, можно аллегорически рассматривать аутоиммунное заболевание как выражение гипертрофированного контроля с присущими ему попытками тела «исправить» себя, которые ведут к «совершенству» через саморазрушение. Аутоиммунитет выступает в качестве метафоры политических и социальных систем, которым для выживания необходимо атаковать себя. При этом в случае нарушений в работе социальное тело зеркально отражает парадоксальную особенность судьбы индивидуального тела, внутренняя самоистязающая критика которого, отражающая утрату границ между своим и чужим, создает условия для его коллапса.

Павел Одинцов («Психоанализ и психическая нормализация: двойная генеалогия») подвергает критике узкое понимание психоанализа как инструмента психической нормализации. Такая стратегия стирает и унифицирует телесный опыт, патологизируя множественные телесные состояния. Одинцов предлагает более взвешенно подходить к пониманию психоанализа и рассматривать его как поле напряженности, где конкурируют противоположные по духу установки: психоанализ как инструмент нормализации, соотнесенной с дисциплинарными институтами XIX века, и психоанализ как средство борьбы с нею, имеющее отношение к «заботе о себе» и духовности.

Татьяна Фадеева и Александра Першеева в статье «Экран без органов» рассматривают человеческое тело как сложный конструкт, собранный из различных культурных, технологических и эпистемологических деталей (аспектов). Авторы рассматривают смену исторически обусловленных парадигм и онтологий телесности – от целостности к пересборке и динамической фрагментарности. Технологии, порождая новые версии тел, фактически приводят к прецеденту бестелесного бытия-телом.

Представленные в номере статьи можно объединить общим вопросом: где заканчивается тело и начинается не-тело?

Интегрируя разнородные теоретические перспективы исследований телесности, авторы блока предлагают критически осмыслить эпистемологическую и этическую множественность тела, прокладывая путь к исследованию разнообразных стратегий описания (терапевтических, естественнонаучных, гуманитарных), позволяющих вернуть телу его само. Представленные статьи позволяют зафиксировать смысловые фокусы, в которых разговор о теле, с одной стороны, усиливает нашу связь друг с другом, а с другой – его глубокие преобразования и скрытые сбои в системе функционирования делают нас чужими для самих себя.

Биоэтика и биотехнологическое освоение будущего

Павел Тищенко

Институт философии РАН (ИФ РАН), Москва, Россия, [e-mail].

Ольга Попова

Институт философии РАН (ИФ РАН), Москва, Россия, j–[e-mail].

Роман Белялетдинов

Институт философии РАН (ИФ РАН), Москва, Россия, [e-mail].

Ключевые слова: биоэтика; будущие поколения; Дженнифер Даудна; модели автономии; натальность; посторонние; редактирование генома; пренатальное; равенство; риски; эмбрион; технологии CRISPR/Cas9.

В статье предлагается биоэтическое обсуждение антропологических вызовов возможной имплементации технологий редактирования генома эмбрионов человека. Локальное открытие, связанное с изучением иммунитета бактерий, на основе которого была разработана технология CRISPR/Cas9, приобрело глобальное значение, революционизировав практически все области современной биологии и медицины. В частности, появилась возможность изменять геномы не только современных людей для лечения разнообразных наследственных заболеваний, но и будущих поколений, редактируя геномы половых клеток человека и эмбрионов.

Благодаря биотехнологическому прогрессу и биополитическим процессам последних десятилетий началось активное освоение уже давно визуализированного, но практически неосвоенного мира пренатального существования человека (prenatalhood). Технологическое и биополитическое освоение пренатального существования открывает парадоксальную реальность микроскопического мира человеческого зародыша, воздействия на который могут преобразовать не только жизнь отдельных («отредактированных») людей, но и вызвать глобальные эволюционные последствия. Биоэтика пытается проактивно участвовать в обустройстве этого нового будущего человеческого мира, различая и отслеживая первые признаки его присутствия в настоящем. В статье обсуждается статус будущего человека как постороннего, проблема равенства будущих поколений и биоэтические модели автономии будущих людей.

Введение

В2020 году лауреатами Нобелевской премии по химии стали Эмманюэль Шарпантье (Институт Макса Планка, Берлин, Германия) и Дженнифер Даудна (Калифорнийский университет, Беркли, США) за открытие в 2012 году технологии редактирования генов CRISPR/Cas9. Исследуя систему иммунной защиты бактерий против вирусов, они обнаружили молекулярный механизм, позволяющий производить высокоточные изменения в вирусном геноме. Не прошло и нескольких лет, как это интересное открытие в достаточно ограниченной области исследования микроорганизмов превратилось в революционизирующую силу современных наук о жизни и биотехнологий. Даудна в описании истории своего успеха сравнила лавинообразно расширяющийся поток новых разработок и открытий в данной области с увеличивающейся в своей мощи по мере приближения волной цунами. Локальное открытие приобрело глобальное значение.

Эта технология открыла возможность изменять геномы не только современных людей для лечения разнообразных наследственных заболеваний, но и будущих поколений, редактируя геномы половых клеток человека и эмбрионов. Технологии, разработанные для геномных манипуляций с клетками, могут стать силой эволюционных антропологических преобразований. В этой ситуации эмбрион может оказаться той точкой опоры, захватив контроль над которой биотехнологии окажутся способны перевернуть мир человека.

Почти сразу это достижение спровоцировало очередной ремейк аффективно насыщенных споров между консерваторами и оптимистами технологического прогресса, между теми, кто видит путь спасения человечества в рациональном контроле (покорении) природы, и теми, кто это спасение ищет в экологической защите природных оснований человеческого существования. Как подчеркивает Даудна:

Некоторые люди считают любое воздействие на гены мерзким и извращенным попранием священных законов природы и величия жизни. Другие воспринимают геном просто как программное обеспечение – нечто такое, что мы вполне можем исправить, почистить, обновить и улучшить; сторонники этой точки зрения полагают, что оставлять людей, которым можно помочь, заложниками ошибок в их генах – не только иррационально, но и аморально[1].

Этот конфликт укоренен в свойственном современному человеку амбивалентном иррациональном переживании проанализированной Борисом Юдиным дилеммы естественного и искусственного, в которые он (человек) попеременно инвестирует экзистенциальные угрозы и свои надежды на спасение[2]. Технология CRISPR/Сas9, с одной стороны, порождает надежду на решение острых медицинских или иных человеческих проблем, а с другой – несет в себе плохо предсказуемые и спорно оцениваемые риски как биомедицинские, так и социогуманитарные, провоцируя острые политические и научные междисциплинарные дискуссии[3].

Интересно, что, несмотря на различия в позициях, большая часть рационально спорящих диспутантов согласна между собой и в постановке вопроса, и в формулировке ответа на этот вопрос. Дилемма присутствует в споре как проблема баланса между возможностью достижения декларируемого блага (эффективностью) и связанными с этим рисками (безопасностью). Большая часть диспутантов также согласна в том, что редактирование генома эмбрионов допустимо лишь в том случае, если благо достижимо, а угрожающие риски опознаны и находятся под контролем.

Согласен с такой постановкой вопроса и Хэ Дзянкуй, который перед публикацией в октябре 2018 года сообщения о первом случае рождения близнецов с отредактированным на эмбриональной стадии геномом опубликовал биоэтическую статью в The CRISPR Journal, в которой настаивал, что

…генная хирургия допустима только тогда, когда риски процедуры перевешиваются серьезной медицинской необходимостью[4].

Практически единодушное осуждение его «партизанского» (не прошедшего соответствующей экспертизы и одобрения) эксперимента показало, что, несмотря на консенсус в общей постановке вопроса и формулировке ответа, оценка блага и рисков, а также процедура установления должного баланса между ними вызывают глубочайшие расхождения.

На одно из таких расхождений указал китайский суд, приговоривший Хэ к трем годам тюремного заключения и большому денежному штрафу. Ему инкриминировали занятие врачебной деятельностью без соответствующего образования. По своему образованию Хэ был биофизиком и биотехнологом. Поэтому его оценка достижимости возможного блага и безопасности процедуры основывалась на исследовании молекулярно-биологических событий в чашке Петри. Клинически оценить возможную эффективность и безопасность он не мог в принципе в силу отсутствия врачебного образования. Аналогичные расхождения в оценке эффективности и безопасности существуют между отечественными биотехнологами, выступающими с оптимистическими прогнозами, и клиническими генетиками, которые оспаривают как эффективность, так и безопасность существующих технологий редактирования геномов эмбрионов[5]. Более того, современные молекулярно-биологические методы оценки безопасности и эффективности технологии CRIPR/Cas9, более совершенные чем те, что использовались Хэ, свидетельствуют о сохранении высокой степени непредсказуемости этой методологии и, соответственно, высокой степени вероятности возникновения нежелательных побочных эффектов. Поэтому среди ведущих биотехнологов сохраняется консенсус, утверждающий преждевременность начала клинических испытаний этой многообещающей методологии[6].

Это лишь одна из возникших плоскостей дискуссии вокруг допустимости применения технологии CRISPR/Cas9. Широко обсуждаются антропологические, богословские, политические, правовые, социальные и этические оценки позитивных и негативных последствий применения этих технологий. Как пишет Даудна:

Глобальная дискуссия по поводу редактирования генома уже началась; это исторический спор о будущем нашего мира – не больше и не меньше[7].

Биоэтика выступает в качестве публичного пространства этих споров. При этом биоэтики играют роль и экспертов, отстаивающих конкретную философскую, богословскую или иную позицию, и фасилитаторов (модераторов) идущих дискуссий.

В этих спорах о будущем нашего мира не может родиться одна на всех истина. В результате обсуждения возникает нередуцируемая множественность оценок и интерпретаций возможного блага и рисков применения технологии CRISPR/Cas9, которая аутентично отображает сложность человеческого мира. Возникает принципиальная биополитическая проблема: как возможна солидарность различно мыслящих социальных акторов перед лицом общих угроз инновационного биотехнологического развития и их эффективная кооперация? Полезный биополитический инструментарий для решения поставленной проблемы представлен в докладе Всемирной организации здравоохранения от 12 июля 2021 года. В частности, использовано важное различие между правлением (governance) и надлежащим правлением (good governance)[8]. Правление предполагает разработку соответствующих этико-правовых стандартов использования инновационных технологий для обеспечения доверия между обществом и наукой, между научными организациями, действующими как на национальном, так и на международном уровне. Такие задачи решали китайские ученые, осуществившие после инцидента с Хэ системное преобразование национальных этико-правовых механизмов контроля над экспериментами на зародышевых клетках человека[9].

В отличие от простого нормативного правления надлежащее правление предполагает наличие механизмов мониторинга формирующейся практики, критической ревизии ее клинической эффективности и социальной (в том числе моральной и правовой) допустимости, образовательные программы для ученых и общественности, направленные на формирование рационального понимания благ и рисков, связанных с использованием геномных технологий. Результаты мониторинга должны использоваться не только для их реактивной оценки (ответа на возникшие проблемы), но и для проактивной диагностики рисков (медицинских и социокультурных), разработки механизмов их менеджмента. Именно на решение этих задач направлена глобальная дискуссия, предметом которой является «рождение нового мира» (Даудна) и, соответственно, нового места человека в мироздании. Благодаря биотехнологическому прогрессу последних десятилетий началась активная колонизация (Энтони Гидденс) этого уже давно известного, но неосвоенного мира пренатального существования, или просто пренатального (prenatal, prenatalhood) – по аналогии с детством (childhood) и другими возрастными периодами. На протяжении тысячелетий человек отсчитывал начало своего существования с момента рождения. Технологическое освоение пренатального существования открывает парадоксальную реальность микроскопического мира человеческого зародыша, действия внутри которого могут преобразовать не только жизнь отдельных («отредактированных») людей, но и вызвать глобальные эволюционные последствия.