Куклы с душой

Я посмотрела на Егора, потом на брата. В душе шла борьба. С одной стороны – желание быть с семьёй, с Даней, под защитой. С другой – странное, глупое чувство, что мне нужно побыть наедине с этим. Осмыслить. И… мне не хотелось уезжать от Егора. Его присутствие было тем якорем, который не давал мне уплыть.

– Я… я ненадолго останусь, – наконец сказала я, избегая взгляда Дани. – Мне нужно… прийти в себя. В одиночестве. Я скоро приеду, обещаю.

Даня нахмурился. Его взгляд скользнул от меня к Егору и обратно. В его глазах читалась целая буря: желание защитить, страх отпустить, понимание, что я не ребёнок, и какое-то мужское, братское недовольство ситуацией.

– Ты уверена? – его голос был твёрдым.

– Да, – я попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. – Я в порядке. Я просто посижу, попью чаю. Я скоро буду.

Даня колебался ещё мгновение, затем резко кивнул.

– Хорошо. Но телефон всегда при себе. Включён. Звони, если что. Любое «что». Даже если просто станет страшно.

Он обнял меня крепко, почти до хруста в костях, задержав объятие на несколько секунд. Потом бросил Егору короткий, но очень выразительный кивок, полный невысказанного предупреждения и мужского договора «смотри за ней», развернулся и ушёл.

Дверь закрылась. В огромной, почти пустой гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов где-то в коридоре. Я стояла посреди комнаты на мягком ковре, чувствуя себя невероятно уставшей, потерянной и… пустой. Адреналин окончательно отступил, оставив после себя полное опустошение, слабость в коленях и лёгкую дрожь, которую я не могла остановить.

Егор подошёл ко мне. Не торопясь.

– Пойдём, – мягко сказал он. – Сядь. Ты вся дрожишь, как в лихорадке.

Он провёл меня обратно к дивану, усадил в угол и накрыл тем же огромным, мягким пледом. Затем сел рядом, не напротив, а чуть боком, повернувшись ко мне, давая пространство, но оставаясь близко.

– Можешь не говорить, если не хочешь. Можешь просто молчать. Я посижу с тобой.

Но слова, давящие и тяжёлые, сами рвались наружу. Они клокотали во мне, и если бы я не выпустила их, они бы меня разорвали.

– Они были такими… живыми, – прошептала я, глядя не на него, а куда-то в пространство перед собой, где снова стояли образы из подвала. – Не как куклы. Как… как законсервированные люди. И этот взгляд… Джек смотрел на меня. Я это знаю. Я это чувствовала. И эта штука… – я показала на звезду, которая светилась из-под рукава. – Она связана с ними. Я это тоже знаю.

– Я знаю, – просто сказал он. Никаких «не думай об этом», никаких пустых утешений.

– Ты не испугался? – я наконец посмотрела на него. Его лицо в полутьме было красивым и серьёзным. – Там, внизу. Ты был самым спокойным из всех.

Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Кто сказал, что я не испугался? Я был в ужасе. Как и все. Но паника – плохой советчик. Особенно когда нужно защищать тех, кто рядом. – Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был пронзительным, честным. – Ты в центре всего этого, Майя. Я это чувствую кожей. Что бы это ни было – оно крутится вокруг тебя. И если ты падёшь духом, если позволишь страху себя съесть, то упадём все. Мы держимся на тебе.

– А кто сказал, что я должна всех нести? – в моём голосе прозвучала отчаянная, детская нотка. Я ненавидела себя за это, но не могла сдержать. – Я не просила этого наследства! Я не просила эту метку! Я просто хочу, чтобы всё было как раньше! Чтобы папа был жив, чтобы мы с Даней ссорились из-за пустяков, чтобы мы с Вероникой болтали до утра о ерунде! Я хочу свою жизнь назад!

Слёзы, которые я сдерживала всё это время – с кладбища, с клуба, с того кошмарного подвала – наконец хлынули. Они были тихими, но бесконечными. Я закрыла лицо руками, и мои плечи затряслись от беззвучных, давящих рыданий. Это были слёзы не только по отцу. Это были слёзы по моей рухнувшей, нормальной жизни. По невесомости, которую я потеряла.

По страху, который теперь будет моим постоянным спутником.

Он не пытался меня утешить словами. Не говорил «не плачь». Он просто пересел ближе, обнял меня за плечи и притянул к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, в мягкую ткань его свитера, и плакала, плакала, пока не иссякли силы, пока слёзы не сменились тихой, прерывистой икотой. Он молча гладил меня по спине, его большая, тёплая ладонь двигалась медленными, успокаивающими кругами. Его прикосновения были бесконечно терпеливыми и нежными. В них не было ничего лишнего, только тихая поддержка и понимание.

Когда рыдания наконец стихли, я не отстранилась. Я осталась лежать у него на груди, слушая ровный, уверенный, живой стук его сердца. Это был самый спокойный и настоящий звук за последние несколько недель. Он заглушал тиканье часов, шум города за окном и даже тихий шепот страха в моей голове.

– Прости, – прошептала я наконец, пытаясь отодвинуться и вытереть размытое, опухшее лицо. – Я облила тебя слезами…

– Не извиняйся, – он не отпустил меня, а лишь ослабил объятия, чтобы посмотреть мне в лицо. Его большие пальцы нежно, почти с благоговением, стёрли следы слёз с моих щёк. – Ты не одна, понимаешь? Ты можешь не нести это всё на себе. Мы все рядом. Я рядом.

Я смотрела на него, на его серьёзные серые глаза, на линию твёрдых, но сейчас таких мягких губ, на прядь тёмных волос, упавшую ему на лоб. В этом хаосе и ужасе он был моей единственной точкой опоры, тёплым пятном в ледяной пустыне.

– А кто понесёт? Ты? – спросила я, и в моём голосе слышалась не насмешка, а настоящая, слабая надежда.

Он улыбнулся. Не широко, а уголками губ, но эта улыбка согрела меня больше любого пледа.

– Если надо будет – понесу. Или помогу нести. Мы справимся.

Он медленно, давая мне время отстраниться, если я захочу, наклонился ко мне. Я замерла, глядя на его приближающееся лицо. Весь мир сузился до него. До тиканья часов в коридоре. До тепла его тела. До запаха его кожи.

Наши губы встретились

Этот поцелуй не был страстным или требовательным. Он не был поцелуем отчаяния или страха. Он был мягким. Утешительным. Это было обещание. Причал в бушующем море. В нём была вся та забота, которую он проявлял все это время – от шарфа на кладбище до цветов, от защиты в клубе до этого тихого вечера. Я ответила на поцелуй, закрыв глаза и позволив себе на мгновение забыть о куклах, о метке, о Волкове, о смерти отца. Были только он и я. Его губы, нежные и тёплые на моих. Его руки, крепко держащие меня.

Когда мы наконец отстранились, я не отошла. Я осталась в его объятиях, чувствуя, как наше дыхание выравнивается, как моё сердце начинает биться в унисон с его.

– Спасибо, – прошептала я снова, но теперь это «спасибо» значило нечто большее.

Егор в ответ просто поцеловал меня в макушку.

Мы сидели так ещё долго, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием и далёким гулом мегаполиса. Страх никуда не ушёл. Он был здесь, в комнате, тенью в углу. Но он отступил, уступив место хрупкому, но настоящему, живому чувству покоя и безопасности. И чему-то ещё, чему-то новому, что только начинало теплиться в груди – тёплому, светлому и очень, очень хрупкому.

Позже, уже глубокой ночью, Егор отвёз меня домой. У подъезда он вышел из машины, чтобы открыть мне дверь.

– Ты уверена, что хочешь ночевать одна? – спросил он. Его лицо было освещено жёлтым светом фонаря, и в его глазах читалась искренняя тревога. – Можешь остаться у меня. Или я могу остаться здесь, в машине, под окнами.

– Нет, – я покачала головой, хотя мысль о том, чтобы остаться с ним, была безумно привлекательной. Но мне нужно было побыть одной. Осмыслить не только ужас, но и… это. То, что произошло между нами. – Я буду в порядке. Дверь на три замка. Я выпью чаю и лягу спать.

– Хорошо, – он не стал настаивать, уважая моё решение. – Но помни моё предложение. Звони в любое время. Я приеду за пять минут, даже если будет три ночи.

Он наклонился и снова поцеловал меня. На этот раз быстро, но не менее нежно.

– Спокойной ночи, Майя.

– Спокойной ночи, Егор.

Я поднялась в свою квартиру, чувствуя себя одновременно разбитой и странно окрылённой. Противоречивые чувства боролись во мне. Я заварила чай, села на кухне у окна и смотрела на спящий город, на редкие огоньки в окнах. Мой взгляд упал на левую руку. Звезда всё так же ярко, почти нагло, горела на коже. Я потянулась к стакану, но нечаянно задела локтем тяжёлый стеклянный графин, который стоял рядом на столе.

Графин покачнулся, потерял равновесие и полетел на пол.

Я инстинктивно вскрикнула от неожиданности и выбросила вперёд руку, даже не глядя, пытаясь поймать его, хотя понимала, что это невозможно.

Я не поймала его.

Но графин не разбился.

Он завис в воздухе. В сантиметре от кафельного пола. Застывший в неестественном, наклонном положении, словно в невидимых, но прочных тисках. Вокруг него дрожала лёгкая дымка, слабое мерцание, как от горячего асфальта.

Я остолбенело смотрела на это, не веря своим глазам. Медленно, как во сне, я разжала пальцы, которые инстинктивно сжала в кулак в момент испуга.

Графин с глухим, резким стуком рухнул на пол и разбился вдребезги. Осколки стекла разлетелись по всей кухне, сверкая в свете лампы.

Я смотрела то на разбитый графин, то на свою руку. Звезда на ней слабо пульсировала, а затем её свечение угасло, оставив лишь яркий, красный, как ожог, след на коже.

Это был не сон. Не галлюцинация. Не истерика.

Сила была реальной. И она была во мне.

ГЛАВА 5

ЗНАК ЗВЕЗДЫ

Осколки стекла лежали на кафельном полу, зловеще поблёскивая в тусклом свете кухонной лампы, словно россыпь слепых, холодных глаз, уставившихся на меня со всех сторон. Я стояла, прижавшись спиной к кухонному гарнитуру, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Воздух всё ещё вибрировал от случившегося, от того немыслимого, абсолютного нарушения законов физики, свидетелем которого я только что стала. В ушах стоял гул, а в груди билось что-то маленькое и испуганное.

Я медленно, как в замедленной съёмке, подняла руку и уставилась на звезду. Теперь это была не просто загадочная, болезненная метка. Это был ключ. Источник. Причина и следствие всего безумия, в которое погрузилась моя жизнь. Я не просто унаследовала квартиру и деньги от отца. Я унаследовала это.

Адреналин, острый и солёный, заставил меня действовать быстро, почти бездумно. Я нашла совок и щётку, надела тапочки, чтобы не порезаться, и начала сметать осколки. Каждый кусочек стекла, падая в мусорное ведро, звенел, как похоронный колокольчик. Я старалась не думать о том, что видела. Я пыталась убедить себя, что мне показалось, что это был порыв ветра из окна, что это было оптической иллюзией. Но образ того, как тяжёлый стеклянный сосуд замер в сантиметре от пола, жёг моё сознание, выжигая все рациональные объяснения.

Я выбросила осколки, протёрла пол, села за стол и попыталась дышать ровно. Но сердце колотилось где-то в горле. Позже, уже лёжа в постели, я пыталась заснуть, но сон не шёл. Каждый раз, едва я начинала проваливаться в забытьё, перед моим внутренним взором возникали то безумная, окровавленная улыбка Джека, то бездонная чернота лица Дрейка, то тепло губ Егора… И снова – летящий графин, застывший в воздухе, и тихий звон разбитого стекла.

Под утро меня сморил короткий, беспокойный, пропитанный кошмаром сон.

Я стояла в длинном, бесконечно длинном тёмном коридоре. Стены его были не из обоев или бетона, а составлены из тех самых стеклянных витрин. Но внутри них стояли не Собиратели. Внутри были мои друзья.

Даня, Вероника, Макс, Паша, Егор. Они были неподвижны, как манекены, их лица застыли в масках безмолвного ужаса, глаза – стеклянные и пустые, будто их души уже ушли. А по коридору, лязгая лезвиями вместо пальцев по стеклянным стенам, скользила зелёная, гибкая фигура Вилли. Его кровавая улыбка становилась всё шире и шире по мере приближения ко мне. Он шёл не спеша, словно наслаждаясь моим страхом. И я не могла двинуться с места, не могла закричать, не могла даже закрыть глаза.

Я проснулась с тихим, сдавленным криком, в холодном поту, который пропитал простыню. Первые бледные лучи солнца пробивались сквозь щели жалюзи, рисуя на стене полосатые тени. Сердце колотилось как бешеное, будто я пробежала марафон. Я посмотрела на свою руку. Звезда была на месте. Яркая, алая, неумолимая.

Больше не было сил прятаться, отрицать, придумывать логичные объяснения. Это было реально.

Я встала, налила в обычный стеклянный стакан воды и поставила его посередине кухонного стола. Села напротив, уставилась на него, сложив руки перед собой. Я сконцентрировалась изо всех сил. Всей силой воли, всем своим существом.

Двигайся. Сдвинься. Хоть на миллиметр.

Ничего. Стакан стоял неподвижно, равнодушно отражая потолок. Я сжала кулаки от напряжения, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Внутри всё сжималось в тугой, горячий, болезненный комок, но стакан не поддавался. Отчаяние начало подкрадываться ко мне. Может, с графином это была просто случайность? Одноразовый сбой в матрице? Глюк реальности, который больше не повторится?

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить не мысленную команду, а то самое ощущение. Что я чувствовала тогда? Страх. Чистый, безотчётный, животный ужас, что вот-вот случится что-то плохое – грохот, осколки, боль, беспорядок. И желание, нет, потребность этого избежать. Жгучий, мгновенный импульс, исходивший не из мозга, а из самой глубины моего существа, из той самой пустоты, что образовалась внутри после смерти отца.

И из звезды. Она была проводником.

Я снова посмотрела на стакан. Представила, как он падает со стола. Как вода широким пятном растекается по дереву, как стекло разбивается, и острые осколки впиваются в мои босые ноги. Лёгкий, но от этого не менее острый страх уколол. И снова – то самое желание: «НЕТ!»

Я не произносила мысленной команды. Я просто захотела его остановить. Всем своим естеством. Всей той странной силой, что дремала во мне.

И стакан дрогнул

Не упал, нет. Он просто сдвинулся. На пару миллиметров. Скользнул по лакированной поверхности стола с тихим скрипом, будто его подтолкнула невидимая, неуклюжая рука.

Я ахнула, отшатнувшись от стола, как от чего-то живого и опасного. У меня получилось. Это был крошечный, почти незаметный результат, но он был. Сила откликнулась. Вернее, я откликнулась на силу – через свой страх, через свой инстинкт выживания.

Осторожно, как сапёр, приближающийся к мине, я снова сосредоточилась. На этот раз на лежащей рядом обычной шариковой ручке. Я представила, как она поднимается в воздух, как повисает передо мной. Сначала ничего. Только пульсация в висках. Потом – лёгкое головокружение, будто я слишком резко встала. И… ручка, дрожа, как в лихорадке, оторвалась от стола на сантиметр, зависла на секунду в невесомости и с лёгким стуком упала на бок.

Эйфория ударила мне в голову, как стакан дешёвого шампанского. Тёплая, пьянящая, безумная. Я могу! Я действительно могу это делать!

Последующие несколько часов пролетели незаметно. Я экспериментировала, как ребёнок с новой, невероятной игрушкой. С мелкими предметами: ложками, ключами, пультом от телевизора, лёгкой книгой в мягкой обложке. Результаты были нестабильными. Иногда предмет подчинялся легко, будто ждал команды. Иногда – нет, будто сила капризничала или была слишком слаба. Я обнаружила закономерность: лучше всего получалось, когда я действовала на инстинкте, почти не думая, на волне сильной эмоции – страха, желания, отчаяния. Когда же я пыталась взять процесс под логический контроль, построить в голове алгоритм, ничего не выходило. Сила была связана с эмоциями. Со страхом прежде всего. С волей к защите. С инстинктом «бей или беги».

Я также заметила побочный эффект, о котором уже догадывалась: чем больше я использовала силу, чем дольше концентрировалась, тем сильнее горела и пульсировала звезда, и тем более… отстранённой я себя чувствовала. Лёгкий холодок пробегал не по коже, а где-то глубже, по душе. Краски мира казались чуть более блёклыми, звуки – чуть приглушёнными. Как будто часть моей человечности, часть моих обычных чувств уходила вместе с каждым применением силы, замещаясь этим ледяным, чистым фокусом. Это было страшно. Но и… заманчиво. Потому что в этом состоянии не было страха. Не было боли. Не было горя.

Раздавшийся звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и поставить на стол чашку, которую я как раз пыталась заставить вращаться в воздухе. На пороге стоял Егор. В одной руке он держал бумажный пакет от моей любимой кондитерской, откуда доносился божественный, согревающий душу аромат свежей выпечки и шоколада. В другой – небольшой, изящно упакованный в тёмно-синюю бумагу с серебряной лентой подарок.

– Не смог не заехать, – сказал он, и его улыбка, тёплая и настоящая, в мгновение ока развеяла ту лёгкую, опасную отстранённость, в которой я пребывала последний час. – Проверить, как ты. И… привез тебе завтрак. Ты наверняка не ела.

Он был прав. Я впустила его, и обыденность, простая человеческая забота в его жесте – «надо, чтобы ты поела» – вызвала у меня внезапный, острый приступ нежности и чего-то очень близкого к любви. В этом безумии он оставался якорем нормальности.

– Спасибо, – прошептала я, принимая тёплый, душистый пакет. – Ты как всегда вовремя.

Он вошёл на кухню, легко снял пальто и повесил его на спинку стула. Его взгляд, тёплый и внимательный, сразу же упал на пустое место на столе, где обычно стоял тот самый графин для воды.

– Что-то случилось? – спросил он, его глаза стали серьёзными, изучающими. Он ничего не пропускал.

Я глубоко вздохнула. Я не планировала никому рассказывать о своих «тренировках». Это было слишком странно, слишком лично, слишком пугающе. Но это был Егор. Он уже видел кукол. Он целовал меня. Он заслуживал правды. Больше, чем кто-либо.

– Я… кое-что обнаружила, – сказала я, показывая на свою руку. Звезда была на виду, я даже не пыталась её прикрыть. – Эта штука… она не просто метка.

И я рассказала ему всё. О сне с Вилли. О графине. О своих утренних экспериментах. Говорила сбивчиво, путаясь, боясь увидеть в его глазах недоверие, насмешку или, что ещё хуже, страх. Страх передо мной. Но он слушал. Внимательно, не перебивая, его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он не отводил взгляд, и в его глазах я видела не ужас, а интенсивную, глубокую работу мысли.

Когда я закончила, поставив точку на своей неспособности контролировать силу постоянно, он молча подошёл к столу, взял из вазы с фруктами ярко-красное, блестящее яблоко и положил его передо мной на чистую поверхность.

– Покажи, – просто сказал он.

Меня снова охватил приступ страха. А вдруг не получится? Вдруг с графином и ручкой – это самообман, а сейчас, на глазах у него, я окажусь просто сумасшедшей?

– Я не знаю, смогу ли я по команде… – начала я оправдываться.

– Не по команде, – он мягко, но твёрдо прервал меня. – Ты же сама сказала – это инстинкт, эмоция. Не заставляй это случиться. Просто… позволь. Дай мне увидеть. Я хочу понять.

Его вера в меня, в мои слова, была абсолютной. В ней не было сомнений. Я посмотрела на яблоко. Вспомнила, как такое же яблоко падает из моих рук, ударяется об пол, и его глянцевая кожица трескается, а белая мякоть темнеет. Лёгкий, но чёткий укол страха – испортить что-то прекрасное, цельное. И желание… просто поднять его. Не для демонстрации силы. А потому что он попросил. Потому что он хотел разделить со мной это, войти в мой безумный мир, а не наблюдать за ним со стороны.

Я выдохнула. Расслабила плечи. Закрыла глаза на секунду и отпустила. Отпустила контроль, отпустила сомнения, просто позволила тому чувству, той связи между звездой и желанием, проявиться.

Яблоко плавно, без малейшего усилия с моей стороны, без дрожи, оторвалось от столешницы. Оно зависло в воздухе на уровне моих глаз, медленно, величаво вращаясь вокруг своей оси. Утренний солнечный луч, пробившийся сквозь окно, играл на его глянцевой красной кожице, зажигая в ней крошечные блики.

Я посмотрела на Егора. Он не отводил взгляда от парящего фрукта. На его лице не было ужаса или отвращения. Было… удивление. Осторожное, глубокое, почти благоговейное. Осторожно, как будто боясь спугнуть хрупкое чудо, он протянул руку и взял яблоко. Оно было тёплым – не от солнца, а будто от внутренней энергии.

– Чёрт возьми, – тихо, с придыханием, выдохнул он. Он перевёл взгляд с яблока на меня, и в его глазах горел живой, неподдельный огонь. – Майя… это невероятно. Это… прекрасно и страшно одновременно.

– В основном страшно, – поправила я, опускаясь на стул. Силы снова покидали меня, а в душе поселился тот самый знакомый холодок отстранённости. – Я чувствую… будто что-то меняется во мне. Я становлюсь холоднее. Безразличнее. Каждый раз.

Он сел напротив, всё ещё сжимая в руке то самое яблоко, будто талисман.

– Это цена, – сказал он серьёзно, без слащавого утешения. – Как у спортсмена – мышцы болят после непривычной тренировки. Ты используешь новую часть себя, о которой даже не подозревала. Естественно, что это отражается на всём организме. И на психике. Твоё сознание просто защищается, создавая буфер.

– А если я не хочу платить эту цену? – спросила я, и в моём голосе снова зазвучали отчаянные нотки. – Если я не хочу становиться… другой? Холодной? Если это сила Собирателей, то…

– Нет, – он резко перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая, почти жёсткая уверенность. – Это не их сила. Твой отец называл тебя Покровителем. Это противоположность. Это сила защиты. Порядка. Просто у всего есть своя цена. И сейчас эта сила – единственное, что может защитить тебя от того, что внизу, в том подвале. И от Волкова. Ты должна научиться её контролировать.

Не подавлять, а именно контролировать. Чтобы она служила тебе, а не ты ей. Чтобы ты решала, когда платить цену, а когда – нет.

Его слова были подобны глотку ледяной, чистой воды в пустыне. Он не требовал от меня стать оружием, холодным и безжалостным. Он предлагал мне стать хозяйкой положения. Хозяйкой своей силы.

– Я помогу тебе, – пообещал он, и в этом обещании не было пустоты. – Чем смогу. Буду твоим подопытным кроликом. Или твоим якорем, если почувствуешь, что начинаешь терять себя. Мы будем тренироваться. Осторожно. Медленно.

Он протянул мне тот самый маленький подарок в синей бумаге.