Шансы на смерть 1 к 1000. Смертельного ритуала еще надо добиться_04

Я шла быстро, не оглядываясь. Рынок продолжал гудеть за спиной, но звуки становились тише, глуше, как будто их заворачивали в вату. После, свернула на улочку, ведущую к каретному двору. Здесь было тише: двухэтажные дома с облезшими фасадами, мокрые булыжники под ногами, запах угля и сырого белья. Где-то наверху хлопнуло окно, и женский голос что-то крикнул про невынесенный мусор. Я улыбнулась — вот он, настоящий город. Не тот, что показывают в газетах для элиты, а тот, что живет, несмотря ни на что.

До каретного двора оставалось не больше сотни шагов, когда над крышами протяжно прогудел городской колокол.

Десять часов.

Я выругалась себе под нос и прибавила шаг. Если не успею на ближайшую повозку, следующую придётся ждать почти час, а тогда вернуться домой к трём будет невозможно. Мать непременно решит, что я специально сбежала от встречи с Венсом. Впрочем, она будет права. Просто сегодня у меня имелась причина получше, чем нежелание провести вечер напротив человека, который во время последнего визита двадцать минут рассказывал о собственных успехах в верховой езде и ни разу не заметил, что я перестала его слушать.

Каретный двор прятался за длинным кирпичным зданием бывшей красильни. Во внутреннем дворе толкались наёмные экипажи, почтовые фургоны и крытые повозки, доставлявшие рабочих в центральные кварталы. Лошади били копытами по мокрому камню. Возницы перекрикивались, ругались из-за места у ворот и предлагали довезти «быстро, удобно и почти даром».

Последнее всегда означало, что кошелёк следовало держать обеими руками.

— До Старой башни! — крикнул седой возница, стоявший на облучке потёртой зелёной повозки. — Через площадь Гильдий и центральную улицу! Отправляемся сейчас!

Я запрыгнула внутрь прежде, чем он успел назвать цену.

На лавках уже сидели пятеро: пожилая женщина с корзиной яиц, двое рабочих в одинаковых серых куртках, сонный студент и толстяк, прижимавший к животу кожаный портфель. Последний недовольно подвинулся, когда я устроилась рядом.

Повозка дёрнулась так резко, что женщина охнула и накрыла корзину собой. Колёса загрохотали по булыжнику.

Я сунула руки в карманы плаща и нащупала оставшиеся листки. Бумага была тёплой от тела. Семьдесят экземпляров заметки о жеребьёвке, которую я закончила три дня назад. Семьдесят одинаковых обвинений, напечатанных на дешёвой серой бумаге мелким шрифтом, чтобы уместить как можно больше текста.

Я писала о семьях из нижних кварталов, для которых Отбор оставался почти единственной возможностью подняться выше того места, где им позволили родиться. Формально каждый участник соглашался добровольно, но это слово звучало особенно издевательски, когда за спиной стояли родители, уже подсчитавшие будущие выплаты, наставник отказывался подписывать отвод, а покровитель напоминал о деньгах, вложенных в обучение. Богатые входили в Академию с лекарями, подготовленными контрактами и подробными сведениями о прошлых испытаниях, тогда как остальные приносили собственный дар и надежду, что их хотя бы заметят.

До читателей «Листка» доходили только последствия. Семьи получали закрытые уведомления, официальные издания сообщали об «отсеве кандидатов» и «досрочном завершении участия», а имена погибших исчезали из газет быстрее, чем высыхала типографская краска. О том, что происходило внутри испытаний, рассказывали слухи, обрывки платных трансляций и люди, которым всегда находилась причина не называть себя.

Ни одного полного протокола мне достать никогда не удавалось. Ни одного списка погибших с настоящими причинами смерти, ни одного свидетельства наставника, которое можно было бы предъявить публично и потребовать объяснений. Теперь среди скрытых за аккуратными формулировками имён была Мейса, и впервые мне предстояло выяснить не только сколько людей поглотил Отбор, но и как именно он забрал одного конкретного человека.

Я отвернулась к окну.

За мутным стеклом проплывали кварталы. Низкие дома сменялись каменными особняками, грязные переулки — широкими мостовыми. На перекрёстках становилось больше городской стражи, исчезали босые дети и женщины с корзинами белья и вместо них появлялись вывески ювелиров, книжные лавки, кондитерские с разноцветными витринами. Город менял лицо так быстро, будто стыдился собственных окраин.

У площади Гильдий я выскочила из повозки, сунула вознице монету и, не дожидаясь сдачи, нырнула в узкий проход между аптекой и мастерской часовщика.

В конце прохода находилась неприметная дверь без вывески. Когда-то она была синей, но краска облупилась так сильно, что цвет сохранился только вокруг замочной скважины. Я постучала три раза, выдержала паузу и ударила ещё дважды.

Засов с другой стороны не отодвинули.

— Уценённые чернила, — сказала я, приблизившись к двери. — Две бутылки по цене одной.

— Нам не нужны чернила, — ответил мужской голос.

— Тогда пишите кровью.

Щёлкнул замок.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показался один карий глаз.

— Когда-нибудь тебя зарежут за этот пароль.

— Тогда у тебя появится материал на первую полосу.

— Если найдут тело.

Дверь открылась шире.

Тарен выглядел так, словно не спал со времени нашей последней встречи и считал это вполне разумным способом существования. Светлые волосы торчали в разные стороны, тонкая оправа очков сползла почти на кончик носа, а на щеке отпечаталась перевёрнутая типографская буква. Он поправил очки костяшкой указательного пальца, потому что ладони и закатанные до локтей рукава были испачканы чернилами, после чего быстро оглядел переулок за моей спиной.

Ему было около тридцати, хотя после бессонной ночи он мог выглядеть как старше, так и значительно моложе в зависимости от количества выпитых зелий для поддержания работоспособности . Тарен утверждал, что когда-то работал в «Столичном вестнике», откуда ушёл из-за разногласий с редактором, а не был выставлен за дверь, как предполагали почти все сотрудники «Листка». Я не знала, какая версия правдива, но люди из «Вестника» обычно носили дорогие жилеты, ели устриц и не встречали авторов с типографской литерой на лице.

Я проскользнула внутрь. Тарен выглянул в переулок и запер засов.

Подпольная редакция «Листка» занимала подвал бывшей переплётной мастерской. У стены тяжело дышал печатный станок. Двое наборщиков раскладывали литеры, девушка с коротко остриженными волосами сушила листы на натянутых верёвках. Пахло горячим металлом, сырой бумагой и уксусом, которым здесь пытались перебить запах краски, но безуспешно.

— Принесла продолжение? — спросил Тарен, уже протягивая руку к моему карману. Он всегда обращался с рукописями так, словно их следовало отнять у автора раньше, чем тот успеет передумать или испортить последнюю страницу. — Если ты снова закончила текст посреди предложения, я напечатаю пустое место и подпишу: «Здесь автору окончательно отказало благоразумие».

— Последняя часть готова, а благоразумие отказало мне значительно раньше. — Я достала сложенные листы и передала ему, стараясь не смять края сильнее. — Здесь семьи, которые получают выплаты после включения детей в Отбор, давление наставников и три случая, когда участники просили об отводе, но так его и не получили.

Тарен пробежал глазами первую страницу, перевернул вторую и привычно подтолкнул очки костяшкой пальца. Его лицо почти не менялось во время чтения, однако левый уголок рта начинал едва заметно опускаться всякий раз, когда он находил особенно слабое место. К концу третьего листа уголок опустился настолько, что я приготовилась защищать каждую строчку.

— Опять почти нет имён, а два источника ссылаются друг на друга. — Он постучал краем рукописи по ладони и посмотрел на меня поверх очков. — Читатель не обязан верить человеку, который слышал от соседа, будто двоюродная сестра его прачки получила деньги после гибели сына. Ты умеешь заставить людей возмутиться, Кайла, но возмущение без доказательств живёт до первого официального опровержения.

— Люди боятся называть себя, потому что им потом приходится жить в том же городе. — Я попыталась забрать листы, но Тарен отвёл руку и положил рукопись на дальний край стола. — Или ты предлагаешь дождаться заверенного Королевской канцелярией признания, что система использует тех, кто не может позволить себе отказаться?

— Я предлагаю не приводить стражу к моему станку из-за обвинения, которое развалится после двух вопросов. — Тарен понизил голос и отвёл меня подальше от наборщиков, хотя те уже старательно делали вид, будто совершенно нас не слушают. Он скрестил руки на груди, оставив на рубашке ещё два чернильных следа. — Что произошло? Обычно ты споришь со мной минут десять, прежде чем начинаешь смотреть так, будто собираешься прикопать мое тело под ближайшей от нас клумбой.

Я почувствовала, как заготовленная колкость застряла в горле. В помещении продолжал грохотать станок, девушка возле верёвок переворачивала влажные листы, а кто-то в соседней комнате ругался из-за рассыпанных литер. Обычные звуки редакции вдруг стали невыносимыми, потому что миру полагалось хотя бы ненадолго замолчать.

— Сегодня утром семье принесли извещение из Академии. — Я опустила глаза на собственные руки и заметила, что продолжаю тереть большим пальцем край ногтя. — Мейса погибла на третьем этапе Отбора. Нам не сообщили ни причину смерти, ни условия маршрута, ни имена людей, которые находились рядом.

Тарен медленно снял очки и зажал переносицу двумя пальцами. Привычная ирония исчезла с его лица, а когда он снова посмотрел на меня, в его глазах не было ни профессионального любопытства, ни желания немедленно превратить случившееся в материал. Он открыл рот, но на несколько мгновений так и не сумел подобрать слова.

— Мне жаль, Кайла. — Тарен осторожно положил очки на стол и провёл ладонью по волосам, окончательно растрепав их. — Я встречал Мейсу всего дважды, но она оба раза предупредила меня, что однажды ты непременно приведёшь сюда городскую стражу. Кажется, она не шутила.

Шутка получилась немного неуклюжей но было приятно почувствовать чужую поддержку.

— Она редко шутила о вещах, которые касались меня. — Я заставила себя посмотреть ему в лицо и придвинула рукопись обратно. — Этот текст закончен до известия и не имеет отношения к её смерти. Его можно печатать.

Тарен не ответил сразу. Он перечитал заголовок, затем первую страницу и только после этого кивнул, однако рукопись не отдал наборщикам. Вместо этого аккуратно выровнял листы и прижал их чернильницей, словно опасался, что я всё-таки передумаю.

— Эту статью напечатаем после проверки двух цифр, но о Мейсе пока не пиши. — Он поднял ладонь, предупреждая возражение, и снова надел очки. — Не потому, что её смерть не важна, а потому, что сейчас у тебя нет ничего, кроме извещения и гнева. Если ты обвинишь Академию сегодня, завтра они назовут тебя обезумевшей от горя сестрой, и любой настоящий факт, найденный позднее, утонет вместе с первой ошибкой.

— Значит, мне нужны протокол этапа, состав группы и записи наблюдателей. — Я загибала пальцы, стараясь думать не о Мейсе, а о пустой правой колонке на листе под половицей. — Ещё время её выхода на маршрут, отметки лекарей и хотя бы часть трансляции. Что из этого можно достать?

— Законно — почти ничего, а незаконно — значительно меньше, чем тебе сейчас хочется услышать. — Тарен машинально потянулся к карману за карандашом, обнаружил там типографский ключ и раздражённо бросил его на стол. — Записи первых этапов иногда продают трактирщикам, но третий контролируют строже. Пока официальное испытание не закончено, любой человек, обещающий тебе полный протокол, либо лжёт, либо собирается взять деньги и исчезнуть.

— Ты ведь всё равно попытаешься узнать, появилась ли запись. — Это прозвучало не как вопрос, и Тарен недовольно сощурился. — Просто сообщи, если услышишь имя свидетеля или увидишь документ, который не совпадает с официальным извещением.

— Попытаюсь, но ничего не обещаю. — Он выдвинул ящик стола и достал плоский латунный жетон размером с крупную монету. На одной стороне была выбита раскрытая книга, на другой виднелась узкая прорезь для свёрнутой записки. — Это одноразовый связной жетон. Вставишь записку, сломаешь перемычку и опустишь его в любую городскую почтовую трубку; сообщение придёт сюда без обратного адреса.

Я повертела жетон между пальцами и заметила, что по краю уже прошла тонкая трещина. Тарен, проследив за моим взглядом, отобрал его, завернул в кусок плотной бумаги и лишь после этого снова вложил мне в ладонь. Его пальцы на мгновение сжались вокруг моих, а выражение лица стало непривычно серьёзным.

— Используй его только в том случае, если найдёшь нечто действительно важное или окажешься в опасности. — Он пристально посмотрел на меня, будто надеялся заранее обнаружить замысел, которым я ещё ни с кем не поделилась. — И не пытайся сегодня исправить всё, что случилось с Мейсой. Горе не становится меньше оттого, что ты отказываешься остановиться.

— Я пришла отдать статью, а не просить разрешения на глупости. — Я спрятала жетон во внутренний карман и забрала со стола один лист, на котором Тарен отметил сомнительную цифру. — Проверю источник до вечера и передам исправление через Лиса. Всё остальное можешь считать исключительно своим дурным предчувствием.

Тарен не улыбнулся, хотя обычно не упускал возможности продолжить спор. Он проводил меня до двери, отодвинул засов и несколько секунд всматривался в переулок, проверяя, нет ли поблизости стражи. Когда я вышла, он тихо попросил не исчезать надолго и закрыл дверь прежде, чем мне пришлось бы отвечать.

Обратная дорога превратилась в череду толчков, лошадиного храпа и отчаянных попыток заставить время замедлиться. Повозка застряла у западных ворот. Стражники проверяли документы у торговцев, вытаскивали мешки, протыкали тюки длинными металлическими щупами. Какой-то купец кричал, что его товар испортят. Возница кричал громче.

Я выбралась наружу и побежала.

К дому Одэнов добралась без пяти минут три. Лёгкие горели, волосы выбились из причёски и липли к лицу, один башмак был заляпан грязью до щиколотки. У ворот стоял незнакомый экипаж, настолько начищенный, что в чёрной дверце отражались голые ветви ясеней.

Венс уже приехал.

Я расправила плащ, провела ладонями по волосам и попыталась отдышаться. Получилось плохо.

Входная дверь была распахнута, и на тёмном дереве уже блестела новая серебряная пластина с гербом Одэнов. Ещё утром на её месте оставались только потемневшая медная ручка и царапина, которую Рензел оставил тренировочным ножом несколько лет назад. Теперь двое рабочих городской службы складывали инструменты у ворот, а пожилой мастер протирал пластину мягкой тканью, словно устанавливал памятный знак, а не цену, назначенную за смерть моей сестры.

Я замедлила шаг и посмотрела на клеймо мастерской в нижнем углу герба. Заказ успели зарегистрировать, изготовить, доставить на окраину и установить за несколько часов, хотя обычное разрешение городской службы семья ожидала неделями. Это ещё ничего не доказывало: у Академии могли существовать собственные заготовки, срочные курьеры и установленный порядок, но именно поэтому я отправила Лиса выяснить, когда мастерская получила распоряжение.

Письмо о смерти пришло утром, а к полудню дом уже приобрёл полагающуюся награду. Я сжала пальцы, подавила желание сорвать пластину и заставила себя пройти мимо рабочих, не задавая вопросов, которые они непременно запомнили бы. В прихожей меня ждала мать, переодетая в строгое чёрное платье и припудрившая лицо так тщательно, что только дрожащие пальцы выдавали недавние слёзы.

— Ты опоздала на четыре минуты, — сказала она.

— Прости.

Мать посмотрела на мои грязные башмаки, растрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо. В любой другой день последовал бы длинный выговор. Сегодня она лишь закрыла глаза.

— Иди в малую гостиную. Отец хочет поговорить с тобой до того, как ты увидишься с Венсом.

Я сняла плащ и повесила его на крючок.

— Он уже там?

— В большой гостиной. Пьёт чай.

Конечно. Что ещё делать человеку в доме, где утром умерла дочь хозяев?

Мать повернулась, собираясь уйти.

— Мама.

Она остановилась.

Мне хотелось подойти, обнять её, сказать, что я всё слышала. Но между нами уже стояла серебряная пластина на двери. Двадцать лет привилегий, оплаченных телом Мейсы и ещё ложь, которой родители собирались накрыть меня, как тяжёлым одеялом.

— Почему дверь открыта? — спросила я.

Мать посмотрела на меня так, будто я задала вопрос на незнакомом языке.

— Теперь её нельзя держать закрытой до заката. Так положено в первый день присвоения статуса.

— Какого статуса?

Её губы задрожали.

— Отец объяснит.

В малой гостиной пахло холодным кофе и дымом. Отец стоял возле окна, заложив руки за спину. На столе лежала знакомая серая папка. Рядом — раскрытая шкатулка с серебряной печатью рода.

Он обернулся, когда я вошла.

— Сядь, Кайла.

Я села.

Отец остался стоять. Он всегда предпочитал говорить сверху вниз, даже когда сообщал что-нибудь незначительное. Сегодня это казалось особенно отвратительным.

— Утром мы получили извещение из Академии, — начал он.

Я смотрела на папку.

— Мейса погибла во время третьего этопа Ритуала.

Он произнёс это ровно. Почти теми же словами, что утром. Наверное, репетировал.

Я заставила себя поднять глаза.

— Как?

Отец помедлил.

— В извещении не указаны подробности.

— Тогда что там указано?

— Подтверждение смерти. Номер этапа. Время завершения участия.

Завершения участия.

Не гибели. Не последнего вдоха. Не мгновения, когда её тело упало на землю.

Время завершения участия.

— Я могу прочитать?

Рука отца легла на папку.

— В этом нет необходимости.

— Для кого?

— Кайла.

— Я её сестра.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы ты запоминала Мейсу по сухому протоколу.

— А по чему мне её запоминать? По новой двери?

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.

Отец медленно выпрямился.

— Следи за словами.

— Мейса умерла неизвестно сколько времени назад, письмо доставили только сегодня утром, а у нас уже висит серебряный герб.

— Его устанавливает городская служба. Это закон.

— Как удобно.

— Довольно.

Я посмотрела на шкатулку.

— Что теперь получит наш род?

— Сейчас не время это обсуждать.

— Утром было время.

Он побледнел.

Всего на мгновение, но мне хватило.

— Ты подслушивала. — Отец обошёл стол и остановился напротив, однако смотреть на меня сверху вниз у него больше не получалось: плечи заметно опустились, а пальцы всё ещё хранили складки от смятого извещения. — Тогда ты должна была услышать и то, что я не праздновал получение статуса. Закон считает гибель участника службой Короне и вознаграждает семью независимо от того, просила она об этом или нет. Я не могу вернуть Мейсу, но обязан позаботиться о тех детях, которые у меня остались.

— Позаботиться — значит воспользоваться серебром и больше не задавать вопросов? — Я кивнула на закрытую папку, которую он так и не позволил мне прочесть. — Рензел останется в Академии, потому что уже учится там, а мне найдут подходящего мужа и велят быть благодарной за безопасность.

Отец поморщился, но не стал отрицать ни одного слова. Он подошёл ближе и впервые за весь разговор посмотрел на меня не как глава рода, а как человек, который за одно утро потерял дочь и теперь пытался запереть все остальные двери. Когда он заговорил, голос стал тише, однако в нём появилась окончательность:

— После случившегося ты не приблизишься к Отбору и не станешь искать для себя место на боевом факультете. Мне безразлично, какие возможности даёт серебряный статус и сколько дверей он перед тобой открывает. Мы уже отправили в Академию одного ребёнка, которого не сумели защитить, и второй раз этой ошибки не совершим.

— Ты решил это, даже не спросив, чего хочу я. — Я удержала его взгляд, хотя внутри уже складывались способы обойти запрет, о которых отец не должен был догадаться. — По крайней мере, теперь я понимаю, что в нашей семье называется безопасным будущим.

— Жизнь, Кайла. — Отец сжал губы, будто это единственное слово причиняло ему физическую боль. — Я называю безопасным будущим жизнь, и сейчас мне трудно поверить, что этого недостаточно.

Я рассмеялась.

— По крайней мере, честно.

— Мы уже потеряли одного ребёнка.

— А серебро получили на троих.

Пощёчина за такое казалась очевидной ведь во многих семьях это был традиционный урок воспитания, но отец отступил на шаг назад, будто между нами внезапно появилась пропасть.

— Ты сейчас не понимаешь, что говоришь.

— Я прекрасно понимаю. Мейса умерла, и теперь все должны сделать вид, что это была выгодная сделка.

— Она защитила род!

— Кто защитил её? — Голос сорвался. Вот теперь пришли слёзы. Они обожгли глаза, поползли по щекам, и я ненавидела себя за них, потому что отец сразу смягчился и потянулся ко мне.

Я вскочила.

— Не надо.

— Кайла…

— Я хочу увидеть её вещи.

— Их пришлют после завершения Ритуала.

— Тело?

Отец отвёл взгляд. Участников не возвращали до конца этапов, а иногда не возвращали совсем.

Я вытерла лицо ладонью.

— Рензел знает?

— Академия уведомила его отдельно. Мы получили от него короткое письмо. Он останется на занятиях.

— В день смерти сестры?

— Он на боевом факультете. Там не освобождают от обязательств из-за семейных обстоятельств.

Конечно. Смерть была семейным обстоятельством только для тех, кто ещё не надел форму Академии.

Из большой гостиной донёсся мужской смех.

Отец прикрыл глаза.

— Мы хотели отменить встречу, но его семья уже отправила экипаж. Кроме того, сейчас нам особенно важно показать, что род Одэн сохраняет устойчивость.

— Устойчивость?

— Не начинай.

— Наша дочь умерла, зато младшая вовремя встретилась с женихом — образцовая семья.

— Ты спустишься к нему, — отчеканил отец. — Проведёшь в гостиной один час, не станешь устраивать сцен. После этого можешь вернуться в комнату и оплакивать сестру любым способом, который не позорит её память.

Я посмотрела на него. Впервые мне стало интересно, действительно ли он верит в собственные слова. Или повторяет их так долго, что уже не помнит разницы.

— Хорошо, — сказала я.

Отец нахмурился. Моё согласие напугало его сильнее крика.

— Хорошо?

— Я встречусь с Венсом.

Поправила юбку, убрала мокрые пряди с лица и направилась к двери.

— Приведи себя в порядок, — бросил отец вслед.

Я не обернулась.

Венс стоял у книжного шкафа и рассматривал корешки с таким сосредоточенным видом, словно пришёл оценивать семейную библиотеку, а не на встречу с девушкой, которую Арделы несколько месяцев примеряли на роль подходящей невесты. Тёмно-синий сюртук сидел на нём безупречно, серебряная вышивка факультета Заклятий подчёркивала прямую линию плеч, а убранные назад тёмные волосы не растрепались даже после поездки через половину столицы. Услышав мои шаги, он повернулся, но привычная уверенная улыбка исчезла, как только Венс увидел моё лицо.

— Кайла, примите мои соболезнования. — Он подошёл, однако вместо обычной попытки поцеловать руку остановился на почтительном расстоянии и коротко склонил голову. Его взгляд задержался на покрасневших глазах, грязном крае юбки и волосах, которые я так и не успела привести в порядок, но ни одного вопроса Венс не задал. — Если бы я узнал об извещении до приезда, то перенёс бы встречу.

Мать сидела на диване, сжав ладони на коленях, и при этих словах едва заметно расслабила плечи. На столике остывал чай, рядом стояла тарелка с нетронутыми пирожными, приготовленными ещё до того, как дом стал траурным. Она поблагодарила Венса и сказала, что его семья ни в чём не виновата, а отменять уже состоявшийся визит теперь бессмысленно.

— Я мало знал вашу сестру, но в Академии о её гибели уже говорят. — Венс провёл большим пальцем по кольцу с гербом Арделов и на мгновение отвёл глаза, словно выбирал между искренностью и тем, чему его учили говорить на подобных встречах. — Многие назовут её участие честью для рода, однако мне кажется отвратительным произносить это в день, когда семья получила извещение. Честь обычно не требует, чтобы мать пережила собственного ребёнка.

Я внимательнее посмотрела на него, впервые не обнаружив на лице привычного самодовольства. Венс по-прежнему говорил как человек, выросший среди привилегий и знающий цену каждому публичному жесту, но хотя бы понимал, какие слова сегодня нельзя произносить вслух. Это не делало его близким или безопасным, однако заставляло признать, что прежде я считала его глупее и напыщеннее, чем он был.