Рок семьи Романовых. «Мы не хотим и не можем бежать…»

В ту эпоху убийство этих семи царственных узников, их врача и трех верных слуг, сегодня представляющееся ужасным, было быстро забыто. Расправа над ними очень скоро потонула в реках крови, пролитой в жестоких сражениях, и череде массовых убийств, которые унесли жизни одиннадцати миллионов жизней русских, погибших в результате гражданской войны и потрясений 1917–1922 годов.

Но несмотря на все это, для некоторых людей семья Романовых остается первой символической жертвой нового советского режима, системы, которая уничтожит еще миллионы людей за десятилетия сталинских репрессий. Есть еще один фактор, позволяющий этой истории постоянно будоражить общественное сознание – неотступное чувство (часто даже не вполне осознаваемое) того, что цареубийство есть убийство помазанника Божьего; что это некая грань, преступив которую, люди становятся способны на любое зло.

И все же именно убийство невинных детей ужасает нас больше всего.

Меня неодолимо потянуло к семье Романовых с самого начала, когда я ступила на улицы Екатеринбурга летом 2007 года, куда я прилетала в поисках материала для своей книги «Екатеринбург: последние дни Романовых». Стоял жаркий душный июль, и в призрачном свете белых ночей я бродила по улицам города с севера на юг и с запада на восток, рисуя в своем воображении последние дни жизни Романовых в доме Ипатьева на Вознесенском проспекте. Я поехала в Коптяковский лес, что в полутора десятках километров от Екатеринбурга, и вместе с молча скорбящими по Романовым паломниками стояла на том самом месте, где в ту далекую ночь были беспорядочно, торопливо свалены их останки и останки их приближенных. Я подошла к скромному деревянному кресту с пластиковыми цветами у подножия; он стоит на поляне неподалеку – там, где всех их, кроме Марии и Алексея, сбросили в неглубокую могилу сорок восемь часов спустя. Я стояла и пыталась осознать, почему именно эта история так захватила мое воображение. Я могла понять глубокое пронзительное чувство горя по злодейски убиенным Романовым, которое все еще хранят в своих сердцах набожные русские православные; и, как и всех других, меня с неодолимой силой затягивала в себя эта история, полная высокой драмы и трагизма. Но более всего она привлекала меня как историка и литератора. Я хотела отыскать ответы на вопросы, которые давно не давали мне покоя и на которые, как мне казалось, никто до сих пор так по-настоящему и не попытался ответить. Я хотела попробовать доискаться до правды о том, что в действительности произошло в 1917–1918 годах.

Царская семья была канонизирована Русской Православной Церковью за границей в 1981 году. А в процессе общего возрождения православия в России после падения коммунизма в 1991 году и Русская Православная Церковь Московского Патриархата в 2000 году причислила их к лику страстотерпцев. В результате почитание Романовых как мучеников достигло такого уровня, что сегодня Екатеринбург превратился в центр паломничества.

В постсоветской России за последние четверть века опубликовано множество свидетельств об обстоятельствах жизни семьи Романовых в неволе, начиная от их содержания под домашним арестом в Александровском дворце и до последних, роковых дней в Екатеринбурге. Начиная с 1990-х годов российские историки обнародовали ценнейшие документы, долго пылившиеся в советских архивах, и подробно написали и об обстоятельствах убийства Романовых, и о тех, кто его совершил. Продолжающиеся споры вокруг тестов ДНК, выделенных из найденных останков – сначала проведенных в 1990-е годы и повторенных недавно по просьбе Русской православной церкви – вновь и вновь заставляют СМИ обращаться к истории расправы над царской семьей. И всякий раз, когда это происходит, повторяются набившие оскомину теории заговоров и утверждения о том, что кому-то из Романовых удалось чудесным образом спастись. Кое-кто продолжает верить в это даже сейчас.

В июле 1918 года наступит столетняя годовщина со дня убийства семьи Романовых. Сейчас, несомненно, самое время для того, чтобы, выражаясь метафорически, закрыть наконец крышку гроба и подвести под всей этой историей черту. Меня как историка все еще мучают несколько вопросов, на которые никто еще всерьез не пытался ответить – разве что вскользь, «к слову», нередко поверхностно и фрагментарно, опираясь скорее на догадки, а не на тщательные исследования документальных свидетельств. А вопросы эти таковы:

Почему никто не смог спасти царскую семью?

Почему никто из венценосных кузенов Николая и Александры в Европе не пришел им на помощь? Почему правительства стран Антанты, вместе с которыми Россия с таким адским упорством три с половиной года вела войну, все без исключения покинули Романовых в беде? Почему Временное правительство России не сумело осуществить быструю и безопасную эвакуацию царской семьи после того, как Николай отрекся от престола? Почему Германия на мирных переговорах с большевиками в Брест-Литовске не воспользовалась своим статусом хозяйки положения, чтобы настоять на освобождении Романовых? И почему все так легко повелись на двуличную игру, в которую играл ленинский Совет народных комиссаров, скрывая истинные обстоятельства зверского убийства царской семьи?

Я говорила о Романовых на многочисленных книжных фестивалях уже много лет, и после окончания каждого такого выступления получала от аудитории два предсказуемых вопроса. Один из них: «Удалось ли спастись Анастасии?», а второй – «Почему король Георг V предал своих кузенов-Романовых и не предоставил им убежища в Англии?»

Так стало быть, во всем был виноват король Георг? Британский король не ринулся на выручку Романовым, своим кузенам? Если бы все на самом деле было так просто. История, которую я расскажу дальше, куда более сложна: это рассказ о внутрисемейных интригах; о соперничестве и предрассудках во внутренней и внешней политике; о причудах географии, капризах погоды и их влиянии на логистику; и, наконец, самое банальное – это рассказ о неудачно выбранном времени.

Чтобы разобраться, что к чему, я хотела сначала глубже вникнуть в суть отношений между венценосными кузенами, которые в августе 1914 года вдруг обнаружили, что находятся в состоянии войны или опасливо цепляются за свой статус монархов нейтральных государств. А это, в свою очередь, означало, что мне придется уйти в глубь времен еще дальше – и погрузиться в тесный, изобилующий близкородственными браками мирок августейших семей 1890-х годов.

Глава 1

Счастливые семьи

В апреле 1894 года в Кобурге, столице германского Великого герцогства Гессен-Дармштадт, состоялся последний из династических браков, устроенных «бабушкой Европы» королевой Викторией. Она была бабушкой и жениха, Эрнста, Великого герцога Гессен-Дармштадтского, и невесты, Виктории Мелиты, дочери второго сына Виктории принца Альфреда. Этот союз был олицетворением близкородственных браков между двоюродными и троюродными братьями и сестрами, столь характерных в семье королевы Виктории, начиная с 1850-х годов. Ко дню смерти Виктории в 1901 году ее августейшее потомство образовало целую сеть из запутанных и зачастую антагонистических династических связей, которая продолжит разрастаться вплоть до начала войны 1914 года.

Заключенный в Кобурге брак между Эрнстом (более известным как Эрни) и его двоюродной сестрой Викторией Мелитой остался, однако, в тени очередного акта закулисной драмы, длившейся уже десять лет с перерывами – романа между наследником российского престола Николаем Александровичем и сестрой Эрни принцессой Аликс (так ее называли тогда). Аликс считалась редкостной красавицей, а также завидной партией, поскольку она приходилась внучкой королеве Виктории. Николай вздыхал по ней уже несколько лет, но она раз за разом отвергала его просьбы выйти за него замуж. Аликс была горячо влюблена в Николая, однако непреодолимым препятствием к единению двух сердец оставалось упорное нежелание набожной немецкой принцессы отказаться от своей лютеранской веры и перейти в православие. Но на свадьбе в Кобурге эта драма получила неожиданное разрешение – в ход событий вмешался тот, от кого это меньше всего можно было ожидать: в судьбе Николая Александровича и Аликс принял участие кайзер Германии Вильгельм, известный своими натянутыми и порой даже враждебными отношениями с некоторыми своими родичами.

Германский император, пребывавший в Кобурге том же статусе, что и его бабушка Виктория, которая носила титул императрицы Индии, наслаждался возможностью сыграть первую скрипку в устройстве «августейшего воссоединения старейших династий Европы»1. Он настойчиво уговаривал Аликс сменить веру, дабы упрочить сеть династических браков, связывающую государства Европы, и 21 апреля[1] Аликс наконец уступила. В своем дневнике Николай записал, что это был «самый чудесный и незабываемый день в моей жизни – день моей помолвки с моей дорогой любимой Аликс»2[2]. Доставшаяся ему роль deus ex machina в устройстве помолвки своих германской кузины и русского кузена стала предметом пожизненной гордости Вильгельма. Своим счастьем они были обязаны ему, и эта несокрушимая вера в непререкаемость собственного авторитета так и останется неотъемлемой частью «патологической склонности к преувеличениям», которая была свойственна эксцентричной натуре Вильгельма3.

Однако королева Виктория питала весьма серьезные опасения относительно будущего, которое сулит ее любимой внучке Аликс брак с российской царской семьей. «У меня стынет кровь, когда я думаю о том, что она, такая молодая, скорее всего, окажется на этом весьма шатком троне», – писала она сестре Аликс Виктории, предвидя, что «ее драгоценная жизнь и особенно жизнь ее мужа» будут находиться «под постоянной угрозой»4. И, как это часто бывало и прежде, история показала, что королева Виктория была права.

Ранее Вильгельм и сам подумывал о том, чтобы жениться на одной из своих красивых кузин из Гессен-Дармштадта: на Аликс, Элле, Виктории или Ирене. Пока они росли у себя в Гессен-Дармштадте, он часто приезжал к ним в гости из Берлина и всегда смотрел на старшую сестру Аликс Эллу как на свою «самую большую любимицу»5. В девятнадцать он надеялся взять ее в жены. Она была его двоюродной сестрой, но королева Виктория могла все-таки одобрить их брак, несмотря на их близкое кровное родство. Но у матери Вильгельма, кронпринцессы Виктории, были на этот счет другие мысли. Она предпочитала женить своего сына на принцессе не из Гессен-Дармштадта, а из Шлезвиг-Гольштейна, которую с Вильгельмом связывало более дальнее родство.

Вильгельм очень не любил, когда ему перечили, особенно если это делала его мать, и продолжал ездить к сестрам-принцессам в Гессен-Дармштадт. Но едва лишь Элла начала отвечать на его ухаживания, как известный своей непредсказуемостью будущий кайзер перенес свои симпатии на ту кандидатку в невесты, к которой склонялась его мать, Августу Викторию Шлезвиг-Гольштейнскую, причем сделал это, как писал его собственный отец, с «возмутительной быстротой»6. Однако Вильгельм так и не забыл своей прежней любви к Элле и воспылал маниакальной ненавистью к человеку, за которого она вышла замуж в 1884 году, – Великому князю Сергею Александровичу. Хотя Элла и стала женой русского, в глазах Вильгельма она так и осталась немкой.

Об этом вслух не говорили, но было ясно, что кронпринцесса Виктория боялась, как бы Элла не принесла в германскую королевскую семью гемофилию – эту «Гессенскую болезнь». Ведь мать Эллы, принцесса Алиса, Великая герцогиня Гессен-Дармштадтская и сестра кронпринцессы, несла в своей крови потенциально смертельную опасность, которую невольно передала ей ее мать, королева Виктория. Поэтому целесообразность близкородственных браков, связывавших венценосные семьи тогдашней Европы, к концу века начинала вызывать все большие сомнения. Правда, тогда, в апреле 1894 года, на свадьбе в Кобурге все собравшиеся родичи старались отгонять от себя эти страхи. Это была такая счастливая пора. «Казалось, никто не помнил обо всех тех ужасах, о которых толкуют в связи с браками между двоюродными и троюродными братьями и сестрами, – успокаивала Аликс одну из своих подруг, рассказывая ей о помолвке, заключенной между нею и Николаем. – Подумай сама, половина наших кузенов и кузин переженились друг с другом». К тому же «с кем же еще можно сейчас вступать в брак?»7

Состоявшаяся в ноябре 1894 года свадьба Николая и Аликс (которая приняла новое русское православное имя Александра Федоровна) создала новый семейный союз между августейшими домами России, Германии и Великобритании. Благодаря этому в течение следующих пятнадцати лет российская царская семья, включая родившихся в ней пятерых детей – Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию и Алексея, – регулярно ездила в гости к своим родственникам в Европе. Больше всего они любили ездить в родное великое герцогство Александры – Гессен и обычно останавливались в Новом дворце в городе Дармштадт, где она, принцесса правящего дома, родилась в 1872 году. Визиты сюда семьи Романовых были такими регулярными, что в конце 1890-х годов здесь на деньги Николая была построена православная часовня для Александры, которая так же ревностно относилась к своей новой православной вере, как раньше к лютеранской.

Но больше всего в Гессене семья Романовых любила уединенный летний охотничий дом Эрни, известный как замок Вольфгартен, куда отец Александры Людвиг часто уезжал после безвременной кончины ее матери, принцессы Алисы, в 1878 году. Находящийся неподалеку от столицы великого герцогства, этот скромный кирпичный дом стоял в прекрасном густом буковом лесу, и его окружали благоухающий розарий с искусно украшенным фонтаном и фруктовые сады. Здесь Романовы с удовольствием встречались с сестрами Александры – Иреной, вышедшей замуж за принца Генриха Прусского, и Викторией, состоящей в браке с принцем Людвигом фон Баттенбергом и теперь постоянно проживающей вместе с ним в Англии. Порой туда наведывалась из России и Элла, в православии звавшаяся Елизаветой Федоровной. Эти периоды беззаботного семейного отдыха нередко длились по несколько недель и включали в себя многие счастливые часы, когда родственники катались верхом, играли в теннис, устраивали пикники, музицировали и пели. Их раскованное настроение резко отличалось от той напряженной атмосферы, которая всякий раз воцарялась на семейных сборищах, когда их посещал Вильгельм.

Как и большинство их европейских царственных родственников, Гессен-Дармштадтские и Романовы находили Вильгельма несносным и часто просто демонстративно избегали его; многие из них его просто презирали. Вильгельм обладал – как как-то заметил глава Российской императорской придворной канцелярии граф Мосолов – «особым даром выводить из равновесия всех, кто к нему приближался». Николай терпеть не мог заносчивости Вильгельма и всегда старался держать его на расстоянии, как и его отец Александр III ранее. Александра тоже всегда испытывала «инстинктивную антипатию» к своему двоюродному брату и часто делала вид, что у нее «болит голова», когда на обед или ужин должен был явиться Вильгельм. О своем кузене она отзывалась уничтожающе: «Он комедиант, выдающийся клоун, насквозь фальшивый», – сказала она как-то одной из своих приближенных8.

Английский двоюродный брат Николая Георг, ставший принцем Уэльским после смерти старой королевы в 1901 году, и его жена, наполовину немка Мария, ладили с Вильгельмом несколько лучше. Хотя в частных высказываниях Мария замечала, что сумасбродное поведение Вильгельма «делает из особ королевской крови посмешище», она и ее супруг относились к его странностям более терпимо. Частично это объяснялось памятью о тесных связях с Пруссией, за которые ратовал дедушка Георга, принц Альберт, когда он был еще жив и когда старшая дочь его и королевы Виктории Вики вышла замуж за отца Вильгельма, кронпринца и будущего императора Германии Фридриха9.

Какое-то время два королевских дома связывала «глубокая династическая приверженность» ко всему немецкому, основанная на более чем столетнем правлении в Великобритании Ганноверской династии, которое предшествовало восшествию на престол Виктории10. Подтверждением этого служат слова родственницы королевы, Марии фон Баттенберг, дочери принца Гессен-Дармштадтского Александра, которая заметила, что «никогда не чувствовала себя более немкой», чем в обществе Виктории. Пока королева была жива, «считалось само собой разумеющимся, что в ее семье часто и свободно говорят по-немецки»11. Но после смерти Виктории Вильгельму пришлось прилагать огромные усилия, пытаясь добиться расположения своего дяди Берти, ставшего королем Эдуардом. Однако задиристый и воинственный нрав Вильгельма отнюдь не способствовали союзу с Великобританией, мечту о котором так долго лелеяли его отец и мать. Агрессивный колониальный экспансионизм Вильгельма восстановил против него британцев еще больше, и к концу века атмосфера, царившая в дипломатических и политических отношениях между двумя странами, была холодной. В годы царствования Эдуарда VII всякий раз, когда этот король должен был встретиться со своим племянником кайзером, «в воздухе неизменно чувствовалось дыхание далекой грозы»12.

А вот датская королевская семья, по мнению королевы Виктории, напротив, всегда оставалась «примечательным исключением» на фоне разлада между столь многими ее европейскими родственниками13. У членов этой семьи сложились самые теплые отношения с их британскими и русскими родственниками благодаря бракам двух датских принцесс, одна из которых, Александра, в 1863 году вышла замуж за Берти, а другая, Дагмар, в 1866 году сочеталась браком с будущим российским императором Александром III. Будучи молодыми родителями, Николай и Александра совершили несколько неофициальных летних поездок во Фреденсборг к датскому королю Кристиану IX и его жене королеве Луизе, которых они называли соответственно «апапа» и «амама». Именно там окрепла дружба между двумя двоюродными братьями – сыном Дагмар цесаревичем Николаем и сыном Александры принцем Уэльским Георгом. В самом деле, еще в 1883 году сестра Георга, Мод, впервые обратила серьезное внимание на пятнадцатилетнего «милого маленького Ники». Как и все остальные, она заметила его чувства к Аликс Гессен-Дармштадской, и дразнила его тем, что предмет его обожания выше него самого. Однако, когда Ники и Мод увидели вместе в 1893 году в Лондоне на свадьбе принца Георга с принцессой Марией Текской, отец жениха (тогда все еще носивший титул принца Уэльского) поинтересовался у своей тещи королевы Луизы, есть ли надежда поженить Ники и Мод. Но датская королева сочла это неудачной идеей; по ее мнению, Мод была «очень милой, но чересчур своенравной»14.

Так что идеи династических союзов занимали в мыслях будущего короля Эдуарда VII место не меньшее, чем в мыслях кайзера, правда, для последнего матримониальные планы были всего лишь частью грандиозного замысла создания нового Zollverein – могущественного континентального союза между Германией, Россией и Францией[3]. Склоняя Аликс Гессен-Дармштадтскую к браку с наследником российского престола, кайзер преследовал именно эти цели.

Возможно, в своих невероятных фантазиях, порожденных присущим ему живым воображением, Вильгельм видел себя новым Фридрихом Великим – ведь этот прусский король некогда поспособствовал браку своей дальней германской родственницы принцессы Софии Ангальт-Цербстской с российским цесаревичем, а стало быть, и ее последующему восшествию на российский престол, на котором она прославилась под именем Екатерины Великой. Но царица Александра никогда, ни в малейшей степени не продемонстрирует широты взглядов, размаха и энергии, свойственных императрице Екатерине. Скорее она, наоборот, унаследовала от своей матери Алисы приверженность прозаичным домашним викторианским ценностям – понятиям о долге, морали и служении семье, подавая родительский пример детям. Но в одном вопросе Александра позднее продемонстрирует такой же инстинкт, какой был присущ Вильгельму, – несокрушимую веру в абсолютистскую, самодержавную власть.

Разумеется, мать Вильгельма, вдовствующая императрица Виктория, надеялась, что восшествие ее племянницы Аликс на российский престол в 1894 году после внезапной смерти Александра III, возможно, поспособствует улучшению отношений между Германией и Россией. И вплоть до 1908 года Николай и Вильгельм часто ездили друг к другу с визитами – на военные маневры, смотры морских флотов или просто для того, чтобы насладиться охотой с проживанием в охотничьем домике Вильгельма в Пруссии или Николая в российских императорских охотничьих угодьях в Польше. Они даже вместе ходили на яхтах в море в окрестностях Киля и вокруг финских шхер: Романовы на своей императорской яхте «Штандарт», а кайзер на «Гогенцоллерне». Но раздражительный, назойливый кайзер слишком часто выводил окружающих из душевного равновесия15. Несмотря на это, Вильгельм в своих письмах Ники неоднократно уверял его в своей любви и преданности; ведь, в конце концов, они оба разделяли веру в свое божественное право суверенных монархов. «На нас, христианских королях и императорах, лежит священный долг, возложенный на нас Небесами, – писал он Ники. – поддерживать принцип von Gottes gnaden (Милостью Божьей)»16.

Кульминацией периода сближения царской семьи с Вильгельмом стало крещение Алексея в 1904 году, когда кайзера попросили быть крестным отцом цесаревича, хотя это скорее было актом дипломатической вежливости, чем выражением родственных чувств. Вильгельм с нетерпением ожидал рождения у Романовых «славного маленького мальчугана» с самого венчания Николая и Александры в 1894 году – почти десять лет, пока в семье родились четыре девочки, прежде чем наконец появился на свет долгожданный цесаревич17. Кайзер был в восторге от того, что ему оказана такая честь, и выразил надежду, что маленький Алексей «вырастет храбрым солдатом и могущественным государственным деятелем», а также «всю вашу жизнь останется для вас обоих лучом солнечного света»18.

Годом позже, во время русско-японской войны, в свете союза, заключенного в 1902 году между Японией и Великобританией, Вильгельм начал усиленно обрабатывать Николая, стараясь изменить его политические предпочтения. Его долгосрочная цель всегда состояла в том, чтобы его российский кузен увяз в войнах в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, расчистив путь его собственным амбициям – достижению господства Германии в Европе19. В своих письмах он много лет поучал Николая тонкостям политики и военной стратегии. И теперь, в июле 1905 года, Вильгельм, воспользовавшись унынием русского императора, находившегося на грани поражения в войне с Японией, фактически вынудил того согласиться на тайную встречу в городе Бьорко в Финляндии. Здесь Вильгельм убедил впечатлительного и легко поддающегося чужому влиянию Николая подписать их собственное «небольшое соглашение» – договор о взаимной обороне, согласно которому Германия и Россия обязывались приходить друг другу на помощь в случае нападения на одну из них. Подписание этого соглашения явно было направлено на подрыв союза, который Россия в 1894 году заключила с Францией, но, к счастью, советники Николая отказались его одобрить, и оно так и не вступило в действие.

В последующие годы, по мере того, как обстановка медленно накалялась, чтобы в 1914 году взорваться Первой мировой войной, становилось все очевиднее, что отношения Николая и Александры с их немецким родичем «были в какой-то мере окрашены подспудной и почти инстинктивной неприязнью» – и это обстоятельство сыграет ключевую роль в тех событиях нашей истории, которые произойдут позже20. Для Николая семейственные отношения царственных особ, позволявшие называть друг друга домашними ласковыми прозвищами вроде Вилли и Ники, совсем не означали, что он готов согласиться на то, чтобы «славяне склонили головы перед милостивой немецкой ассимиляцией». Как заметил американский посол в Дании Морис Иган: «Царь может называть императора любыми ласкательными именами, но это вовсе не предполагает дружественности в политике». Николаю и Александре претили воинственное бахвальство и маниакальная гогенцоллерновская кичливость Вильгельма21. Иган заключил, что «Германия и Россия вцепятся друг другу в глотки, как только на это дадут добро их финансисты»22.

При этом, к вящему неудовольствию Вильгельма, все эти годы августейшие семьи России и Великобритании явно и неуклонно сближались. Многие отмечали прекрасные манеры Николая и его безукоризненный английский – результат работы его английского наставника Чарльза Хита, который привил ему традиционные для британских частных школ ценности честной игры и джентльменства23.

С момента своего первого визита в Виндзор к королеве Виктории в 1894 году Николай с большой нежностью называл ее «бабушкой», и когда в 1901 году королева умерла, написал своему кузену Георгу: «Я убежден, что с твоей помощью… дружественные отношения между нашими странами станут еще теснее, чем в прошлом… Пусть же новый век сблизит Англию и Россию ради их общих интересов и ради мира во всем мире». С этих пор принц Уэльский (и будущий король Георг) неоднократно уверял Николая: «Я, дражайший Ники, всегда остаюсь твоим любящим и преданным кузеном и другом»24. У Николая с Георгом было много общего, особенно скромная, скрытая от публики семейная жизнь и любовь к сельской пасторали.