Жажда. Волк меня украл

Касаюсь — и чувствую, как по венам вместо крови течет расплавленный металл. Как зверь внутри царапает ребра, требуя выхода.

Истинная, — говорил много раз Старейшина, — это когда ее запах заменяет тебе воздух. Когда чистого воздуха не надо, нужна только она.

Но я не признавал его слов, не верил. Вернее, делал вид, что не верю.

— Отпусти, — пытается меня лупить. Смешная.

Ее испугало, что лес уже кончился. Началось поле, оно большое, но в ее глазах оно так стремительно ускользает, снова перетекая в лес. Только уже редкий, сосновый. Здесь пахнет смолой и хвоей, но ее запах все равно перебивает привычные ноты леса.

— Мы уже дома, — глажу ее ягодицу — невольно, просто пальцы сами тянутся, потому что она мягкая, круглая, идеально ложится в ладонь, упругая, горячая даже сквозь ткань — и уговариваю себя сейчас же не наброситься на нее.

Потому что хочу.

Дико хочу.

До ломоты в челюстях. До дрожи в коленях. До звериного воя, который рвется из груди.

Зверь внутри бушует, требует. Шерсть пробивается на руках, глаза жжет огнем, хочется обернуться прямо сейчас, показать ей настоящего себя. Увидеть ее реакцию: испугается или потянется? Безумно интересно.

Но я постараюсь быть сильнее.

Хочу рассказать о ней Старейшине — все же интересный у нее запах. Ярко волчий, но вместе с тем — и человечий тоже.

Но что бы он ни сказал — я ее не отпущу. Ни на минуту, ни на секунду. Буду брать везде, пока не выучу каждую ее родинку наизусть.

Пока не сойду с ума окончательно.

— Я буду кричать… Отпусти, — срывается в своей привычной истерике, но звук получается сдавленный, жалкий. Она вымотана, обессилена, но все еще пытается бороться. Сильная!

Сейчас бы ее укутать, отогреть, накормить, что я и сделаю первым делом.

А потом — целовать. Медленно, долго, пока не перестанет дрожать. Пока не расслабится в моих руках.

Пока ей не станет хорошо.

…

Подхожу к дому, вижу незапертую дверь.

С чего?

В доме должно быть пусто.

Открываю с разгону ногой, мне навстречу выходит сестра.

С порога на нее злюсь и сурово спрашиваю:

— Лиам, что ты тут делаешь? Вы же уехали.

Вижу, как она таращится на мою ношу и в ее глазах загорается любопытство.

— Я… эм… А что это у тебя?

Моя добыча издает стон, а потом взволнованным голосом причитает:

— Прошу вас помогите… Умоляю.

Зажимаю ее ногу на уровне щиколотки, и она тут же замолкает. Знаю, хватит ненадолго, но мне достаточно и нескольких секунд, чтобы скрыть ее от посторонних глаз.

Свидетели не нужны, но то, что дома сестры — конечно, плохо. Очень плохо.

— Кто она? Ты что принес в дом?

— Не что, а кого. Держи язык за зубами.

— Но…

— Лиам, — цежу зло, — заткнись.

Она моложе, но с чисто волчьим характером. Ноздри раздуваются — она тоже чует запах. И чем дольше нюхает, тем шире становятся ее глаза.

— Роланд… она пахнет… — начинает Лиам.

— Заткнись, я сказал!

Старшая поспокойнее, а эта Лиам, если не заткнется, на правах младшей получит ремня. И не только ремня. Я заставлю ее неделю в человеческом обличье ходить, если посмеет кому-то рассказать до того, как я сам все объявлю.

— Вы же с сестрой в городе, — пересекаю комнату, иду к самой дальней, к двери в подвал — своей берлоге, куда никто не суется— что ты тут делаешь?

Черт тебя побери, — это уже про себя.

— Мы с Бетти пришли пораньше, — отвечает растерянно. Поубавился пыл. Умная, поняла, что лучше не спорить.

«Пришли с Бетти…»

Черт.

Думал, дома никого. А тут еще и старшая.

— Роланд? — слышу голос сестры, голос Бетти.

Ногой задеваю дверь в полу и быстро ныряю вниз.

Глава 7. В подвале

Марина

— Умоляю, отпусти…

И замолкаю на полуслове. Рот замолкает, губы не складываются, слова застревают. Даже воздух в легких будто бы каменеет.

Что со мной?

Как будто гипноз.

Но где-то в глубине души ощущаю, что это можно преодолеть. Вот только как?

О, боже!

Не скрываясь, он спускается со мной в какой-то подвал. И никто не хочет мне помочь! Здесь просто логово… этих психов. Хотя, если даже на улице мне не помогли, около людного магазина — то что говорить об этом ужасном месте?

— Послушай, — он опускает меня на пол, — ты тут просто временно. Не бойся. А так-то подвал — это мое любимое местечко. Особенно, когда выпускаю своего зверя.

Зверя?

Боже, неужели это и правда маньяк? Особенно, если зверем он называет то, что у него между ног…

От дикого ужаса гипноз слабеет, ко мне возвращается способность говорить, двигаться, чувствовать так, как мне самой нужно.

Отшатываюсь к стене.

— Кто ты такой?

— Твоя пара.

— Хорошо, — тут же соглашаюсь, — что это значит?

— То, что мы теперь вместе. Не придуривайся! Скажи мне свое имя.

— Но если мы пара, то ты должен и так его знать… — пытаюсь вытянуть его на диалог, но он сразу впадает в агрессию. Сжимает руки в кулаки, глаза снова так страшно вспыхивают:

— Прекрати свои игры, — голос рычащий, ужасный, — мне сейчас некогда. Слушай внимательно.

Зажмуриваюсь, чтобы не видеть что его глаза становятся желтыми. Но даже сквозь закрытые веки я чувствую этот свет — горячий, проникающий под кожу, плавящий волю.

Это ужасно страшно и почему-то... притягательно.

Господи, о чем я думаю?

Нащупываю руками стену — кажется, это даже не кирпич. Как будто камень. Боже правый. Отсюда точно не выбраться.

— Значит так, — слышу, как он старается успокоиться, но что-то внутри ему не дает этого сделать, — ты сидишь здесь молча до того момента, пока я не приду вновь. Усекла?

Киваю.

— Да.

Конечно, да.

— Если хоть звук произнесешь или будешь просить тебя выпустить — знай, они злобно к тебе настроены. Учти это. А тут ты в безопасности, ключ только у меня.

— А они — это кто?

Голос срывается, но я пытаюсь придать ему твердость. Психопаты любят, когда их боятся, но если покажешь слабость — сожрут.

Может, у него расстройство личности.

— Мои сестры. У них тяжелый характер, в особенности, если они контактируют с человеком.

Последнее слово он произнес с нажимом.

— Тогда… как же я?

— Это не твои проблемы, я все решу. Тебе главное — сидеть молча и не рыпаться. Ты поняла меня?

Согласно киваю.

Он подходит ближе, кладет тяжелую ладонь мне на плечо. И мне кажется, будто на меня давит целый земной шар, а я старательно выдерживаю его тяжесть.

— Скажи мне свое имя, — его голос становится тихим, — я так долго ждал этого момента.

Помня свой прошлый опыт, изо всех сил стараюсь на него не смотреть. Не касаться. И не дышать. Потому что когда он рядом или когда, упаси бог, касается меня — то что-то происходит. И я себе не отдаю отчет в том, что творю.

Жмусь спиной к стене с такой силой, что кажется, я потихоньку в нее вдавливаюсь, чтобы только сохранить расстояние между ним и мной.

Старательно молчу.

Беру вдох, глубокий, чтобы не открывать рот. Как партизан молчать, как двоечники у доски, которые не знают ответов.

Я тоже не знаю.

Не понимаю что происходит.

Дышу, мои легкие наполняются Им. Его запах заполняет все: нос, горло, грудь.

От него кружится голова, подкашиваются колени, и низ живота тянет сладко, ноющим, чужим, неправильным желанием.

Это замкнутый круг.

Чем больше я пытаюсь не дышать — тем глубже приходится вдыхать, когда терпеть уже невмоготу. Беру вдох — как глоток крепкого вина. Пьянит. Сносит крышу. Внутри разгорается пожар, который не потушить ничем.

Я чувствую, как краснею — щеки горят, уши горят, шея покрывается пятнами. Хорошо хоть в подвале темно.

В груди разливается тепло, тяжелое, тягучее, как мед. Соски твердеют, трутся о ткань блузки, и от этого трения хочется выгнуться. Застонать. Прижаться к нему и тереться, тереться, пока не станет легче.

Перед глазами легкая пелена, которая тут же превращается в сладкое ароматное облако.

Между ног пульсирует. Там жарко, влажно…