Рождённая в крови

Рождённая в крови

Рада К

© Рада К, 2026

ISBN 978-5-0070-6848-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

«Объект №0. Дата: 12 ноября 2012 года.

Плод появился в 14:02. Введение сыворотки «L-33» спровоцировало агрессивное слияние вирусных клеток и донорского биоматериала зараженных. Регенерация костных тканей началась через 14 секунд с характерным звуком деления клеток.

Объект начал очень быстро вырастать, быстрее чем обычные рождённые.

Примечание доктора Кирайя:> Вирус полностью поглотил органику, создав нечто новое. Она не просто обычная — она эволюция. Нам нужно оружие, которое искренне будет, верит, что оно — человек». Рождённая в крови, да прибудет с тобой тьма…

Глава 1. Настоящее

2034 год. Январь. Америка.

— Она очнулась. Приходит в себя после вечерней дозы…

Голос прозвучал слишком близко. Женский, резкий, без единой теплой интонации. Он буквально ударил по перепонкам, и сразу за ним к горлу подкатил тяжелый, кислый ком тошноты. А потом всё стихло. Наступила глухая, звенящая тишина, в которой каждая секунда тянулась бесконечно.

Веки были словно склеены или налиты свинцом. Я попыталась приоткрыть их, но мертвенно-белый свет ламп над головой сразу резанул по глазам. Изнутри век поплыли рваные багровые пятна. Пришлось зажмуриться, сжав зубы. В нос ударил густой, удушливо-сладкий запах каких-то дорогих цветочных духов. В этой стерильной комнате, насквозь пропитанной хлорофиллом, этот парфюм казался ядовитым. Из-за него в висках заворочалась глухая, давящая боль.

Вдох. Легкие свело спазмом. Выдох.

Тело оживало неохотно, дергаными рывками, будто под кожу пускали слабые разряды тока. Кости заныли первыми. Ощущение было такое, словно их все до единой раздробили в мелкую крошку, а потом наспех слепили обратно, оставив внутри миллионы мелких, готовых лопнуть трещин. В грудной клетке, глубоко под ребрами, не было привычного тепла — там гулял сквозной, могильный холод. Мышцы на бедрах и предплечьях мелко, непроизвольно подергивались. По венам толчками, тяжело двигалась слишком густая кровь, и этот вязкий ритм отдавался тупой болью в корнях зубов. Мое тело существовало отдельно от меня. И оно было истощено до предела.

Страха не было, только тяжелое, свинцовое оцепенение. И абсолютная пустота в голове. Никаких воспоминаний. Ни имени, ни дома, ни единого лица из прошлого. Белый вакуум, посреди которого медленно раскачивался смутный женский силуэт.

Я попыталась шевельнутся, но запястья и лодыжки намертво держала грубая, жесткая ткань. Ремни. При малейшем натяжении они до крови впивались в кожу.

К лицу прикоснулись. Ладони были сухими, шершавыми от мозолей и пугающе ледяными. Женщина небрежно, откинула мои спутавшиеся волосы в сторону. Я заставила себя снова открыть глаза. Фигура уже отходила к длинному металлическому столу.

Я медленно огляделась. Комната была светлой и слишком пустой. Вдоль стен стояли мониторы и какое-то оборудование, издававшее тихий раздражающий писк. Холодный белый свет бил в глаза, делая все вокруг безжизненным. Прямо передо мной, почти во всю стену, тянулось темное стекло. В нем отражалась я сама — бледная, растерянная и какая-то чужая. И почему-то от одного взгляда на это стекло внутри возникло четкое ощущение, что за ним кто-то есть. Кто-то стоит там и наблюдает за мной.

На инструментальной тележке тускло поблескивала хирургическая сталь. Ряды скальпелей, длинные иглы, шприцы. И то, от чего желудок сжался в тугой узел: массивные медицинские дрели и тяжелая пила с крупными, хищными зубьями. На металле виднелись разводы.

Женщина стояла спиной к тележке, листая что-то в планшете. Белый накрахмаленный халат, строгие черные брюки и туфли. Яркие, агрессивно-красные, на тонком высоком каблуке. Я перевела взгляд выше. Густые каштановые волосы без единой пряди седины, красивое, застывшее аристократичное лицо. Но руки… грубые, потрескавшиеся ладони чернорабочего совершенно не вязались с её ухоженным, холеным видом.

Наши глаза встретились. Она слегка приподняла уголки губ. Ей искренне нравилось то, что она видела перед собой.

— Как ты себя чувствуешь? Хорошо меня слышишь? Как зрение?

В горле стоял сухой, мешающий дышать ком. Мне пришлось с усилием протолкнуть воздух, чтобы выдать хриплый, царапающий звук:

— Кто… вы?

Голос был чужим. Слабым, надорванным и совершенно больным.

— Мое имя Елена. Я твой лечащий врач, — она продолжала держать улыбку, но мышцы на её шее заметно натянулись. Ей не понравилось, что я начала с вопроса, а не с ответа на её команды. Она лгала. Это чувствовалось физически. Она была таким же врачом, как эта пила на тележке — просто инструментом для разделки плоти.

— Тело болит, — прошептала я, с трудом сглатывая горькую, вязкую слюну. — Вижу и слышу… хорошо.

Елена заметно оживилась, и на ее лице наконец появилось облегчение. Будто все это время она ждала именно этого момента — когда я смогу нормально отвечать и смотреть на нее осмысленным взглядом. В ее глазах читалась почти детская радость от того, что я функционирую должным образом.

— Скажите… — я торопилась, чувствовала, как сознание намеревается ускользнуть от меня. — Вы знаете, кто я? Зачем я здесь?

Планшет закрылся с коротким, хлестким щелчком. Женщина облегченно выдохнула. Мое беспамятство для нее было лучшим подарком.

— Я не могу ответить на это, — отрезала она. — Но скоро тебя освободят от ремней.

Снова ложь. Очередная порция. Менять фиксацию на свободу никто не собирался — меня просто переведут в клетку побольше или оставят здесь. Была ли я вообще когда-нибудь на свободе? Или меня по кускам сшили в этой стерильной коробке?

— Ты здорова. И полностью готова к следующему этапу лечения.

Она развернулась к выходу. Каблуки её красных туфель хищно, торжествующе зацокали по гладкому кафелю.

— Это не лечение, правда? — мой голос прозвучал глухо и жестко.

Внутри внезапно всплыло знание, от которого горло сдавило судорогой: перед тем как окончательно прийти в себя, я долго, до безумия кричала. Я сорвала голосовые связки в этой самой комнате еще до того, как открыла глаза. Память мне стерли, но тело помнило свой первобытный ужас. Оно помнило боль.

— Еще лучше, чем я предполагала! — воскликнула она, даже не оборачиваясь.

Тяжелая дверь за её спиной закрылась с глухим, герметичным присосом. Писк приборов в тишине стал оглушительным, а воздух — едким.

Что они со мной сделали? И, что еще страшнее, что они сделают со мной на этом «следующем этапе»?

Глава 2. Прошлое

— Мама!

Голос сорвался на хрип уже на первом выдохе. Я металась по тесной бетонной коробке, которую комендатура выделила нам полгода назад. Плечами задевала мебель, ногами цеплялась за углы, а пальцами судорожно хватала воздух. Но сколько бы я ни пыталась вдохнуть поглубже, легкие оставались пустыми.

Шесть месяцев в Секторе 23. Полгода после того, как наш прежний 14 Сектор перестал существовать, а почти все наши соседи превратились в гниющий куски мяса. Я помню те стены. Они казались монолитными, вечными, пока в один из дней по бетону не поползли трещины со звуком рвущейся ткани. Сначала низкий, давящий скрип, а потом частый, дробный металлический стук. Будто десятки длинных когтей разом заскребли по обшивке барьеров с той стороны. И они прорвались внутрь.

Гули…

Заражённые когда-то люди. Кожа у тварей была полупрозрачной, тугой, сквозь неё отчетливо просвечивали чёрные вены, а слепые зрачки горели мутным красноватым огнем. Они почти ничего не видели, но идеально реагировали на любой шорох, на тяжелое дыхание, на стук сердца. Спрятаться от них было невозможно — они шли на тепло живого тела.

Даже если исход всегда был один — тебя кусали, заражали, и ты сам становился гулем. Все они были разными. Одни ограничивались укусом. Другие, обезумев от жажды крови, вгрызались в еще живое, пульсирующее тело человека и жадно выпивали его досуха, почти ничего не оставляя после себя.

Мы бежали по коридорам, пытались закрывать шлюзы и блокировать двери, но гули все равно пробирались внутрь. Они пролезали через вентиляцию, узкие проходы и любые щели. Будто всегда чувствовали, где прячется живой человек. Они двигались стаей — тихо, осторожно и слишком слаженно. Не как обезумевшие твари, а как хищники, точно знающие, что добыче уже некуда бежать.

Нас вывезли под конвоем в новый сектор, но этот скрежет когтей по металлу так и остался у меня в ушах. Я ловила его в каждом шорохе, в каждом скрипе половиц. Казалось, они затаились прямо здесь, в темноте за углом кухни, выжидая, когда я сделаю хоть один лишний вдох. Все эти полгода я жила в постоянном ожидании, что стены снова лопнут. Настоящая бомба замедленного действия внутри черепа.

— Юкки, тише. Что случилось? — дверь маленькой комнаты открылась, и ко мне быстро подошла мама.

Она была бледной, растрепанной после тяжелой смены. У неё наверняка самой до предела подскочило давление от моего крика, но лицо оставалось жестким и собранным. Она просто молча развела руки, и я с размаху уткнулась ей в плечо, прячась, как в детстве.

От неё, как всегда, пахло сухим жасмином и горьким мятным чаем — этот запах всегда действовал на меня как тормоз. Мама была маленькой, почти на голову ниже меня, и мне пришлось сильно согнуть колени и сгорбиться, чтобы обнять её. Её плечи были теплыми, мягкими. Она всегда была такой хрупкой, домашней, что я порой не понимала, как она умудряется выживать в этом бетонном шлюзе. У неё не было никого, кроме меня. Мы держались друг за друга просто ради того, чтобы не сойти с ума.

— Всё нормально, маленькая моя. Всё хорошо. Мы в безопасности, здесь военные, никто не прорвался, — она размеренно, успокаивающе хлопала меня ладонью по лопаткам.

Паника медленно отпускала, оставляя только слабость. Я отстранилась, но мамину руку не выпустила — пальцы судорожно сжали её ладонь. Мы дошли до узкого диванчика, втиснутого между стеной и кухонным столом, и сели рядом.

Нам повезло с этой квартирой только потому, что мама была крупным специалистом. Её сразу забрали в центральный лабораторный комплекс Сектора 23. Нормальное жилье комендатура давала только тем, кто полезен правительству. На обычных беженцев ресурсы не тратили — их держали в общих бараках у промзоны под замком.

Мама была исследователем. Днями напролет ковырялась в зараженной крови, изучала мутации и строение клеток тварей. Она работала в закрытой группе, которая пыталась создать хоть какую-то вакцину или биологическое оружие против заражения. Пока прорыва не было, но у неё в черновиках лежали схемы, к которым меня близко не подпускали. Высший уровень секретности.

Мы сидели в темноте, не разжимая пальцев. Из узкого кухонного окошка на линолеум падал резкий лунный свет. По приказу коменданта электричество и воду в жилых кварталах отрубали ровно в десять вечера и включали только в десять утра. Жесткая экономия.

За окном было тихо, лишь изредка с окраин доносился глухой стук далеких выстрелов и выли сирены. Наш дом стоял прямо на границе лабораторного сектора и военного городка. Там круглые сутки гоняли курсантов, так что грохот дизельных двигателей, лязг бронетехники и крики офицеров на плацу стали для нас привычным фоном.

— Мам… мы когда-нибудь уедем отсюда? Ну, туда, где не надо каждую секунду ждать тревоги?

Это был скорее выдох, чем вопрос. Мама ничего не ответила, только сильнее сжала мои затекшие пальцы. Мы обе смотрели в стекло на луну — огромную, желтую, неестественно яркую.

— Наверное, когда-нибудь всё это кончится, Юкки. Главное — не теряй надежду. Пока мы вместе, мы как-нибудь выгребем. Слышишь?

— Мне страшно, мам. Но я держусь. Потому что ты рядом.

Она повернулась, и в блеклом свете я увидела, как угол её губ дернулся в слабой улыбке.

— Я сегодня задержалась на объекте, — улыбка тут же пропала, лицо мамы мгновенно стало сухим и строгим. — Ты укол сделала?

— Да, — я знала этот тон. Когда дело касалось моих шприцев, которые я колола с раннего детства, мама превращалась в надзирателя. Для неё это был вопрос жизни и смерти, доза должна была войти в кровь строго по минутам. — Всё сделала. Как по часам.

Мама тяжело, с присвистом выдохнула и снова отвернулась к окну.

— Тебе нельзя быть беспечной, — тихо обронила она. Я просто кивнула.

Мы просидели на этом диване еще около часа. Ни о чем не говорили, просто грели ладони друг друга и смотрели на пустые, залитые лунным светом улицы за стеклом.

Глава 3. Настоящее

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошли трое сотрудников. Двое мужчин и женщина. Белые халаты, латексные перчатки и прозрачные защитные шлемы придавали им слишком стерильный и безликий вид. Сквозь пластик были видны их лица — спокойные, сосредоточенные, привыкшие смотреть на людей как на часть своей работы.

Тело среагировало быстрее разума: я вжалась в операционный стол, по коже прошел ледяной град мурашек. Сердце бешено заколотилось о ребра.

— Хорошо, что она очнулась быстрее остальных. Начнем с неё, — голос мужчины из-под шлема прозвучал глухо.

Пока он говорил, двое других подкатили металлическую каталку. Ту самую. С инструментами. «Быстрее других?» — пульсировало в висках. Сколько же нас здесь в действительности? Сколько таких комнат скрывает этот ад?

— Вводим препарат. Начнем сразу, как только он усвоится, — распорядился тот же мужчина. Он сухо диктовал каждое действие на карманный диктофон.

Если он распоряжается и отдаёт приказы, это может означать только одно, он здесь главный.

Я хотела заставить себя не смотреть на них. Хотела исчезнуть, раствориться, не быть привязанной к столу и не видеть, что они собираются со мной делать. Но глаза отказывались подчиняться — взгляд словно приклеился к каталке. Я неотрывно наблюдала, как они выкладывают на лоток большой нож, маленькую бензопилу, мелкие шприцы и несколько пустых пластиковых контейнеров.

Тот, что заговорил первым, подошел вплотную. Из кармана халата он достал новый шприц и запаянную ампулу с густой красной жижей, похожей на застоявшуюся кровь.

Он собирается вколоть это мне?

— Что это? — мой голос не дрожал, он просто застыл от предельного напряжения.

— Лекарство, — ехидно бросил он.

Значит, точно не лекарство. Ложь.

Я не моргала ни секунды, фиксируя каждое его движение: вот он с сухим щелчком ломает горлышко ампулы, достает шприц из упаковки и набирает вещество. Отмерил нужную дозировку. Сделав два шага в мою сторону, он подошел к столу, бесцеремонно взял мою правую руку, прощупал вену на сгибе локтя и вогнал иглу под кожу.

Тело отреагировало мгновенно. Кровь в сосудах будто сразу стала гуще и потекла с колоссальным трудом. От этого сердце забилось очень медленно, нанося редкие, тяжелые удары. Было ощущение, что я умираю, но сознание оставалось чистым.

Введенное вещество меняло саму структуру клеток. Кости внутри мяса стали ощущаться по-другому, наливаясь странной плотностью. А само тело, наоборот, стало невесомым, будто я превратилась в облако.

— Пять минут, и можем начать третью часть, — мужчина посмотрел на коллег. Те молча кивнули шлемами.

— Что вы намереваетесь делать?

Организм забило в сильной дрожи. Я не могла контролировать собственное тело. Зубы начали звонко стучать друг о друга, а глаза сами собой закатывались назад, открывая белки.

— Что… со… мной…

— Сейчас пройдет, — холодно ответил мужчина.

Судороги продолжались недолго, вскоре ко мне вернулся полный, неестественный покой. Они к чему-то подготовили мое тело, и это «что-то» явно должно было стать кошмаром.

— Можем начать, — мужчина, вколовший вещество, посмотрел на темное стекло в стене. Он коротко кивнул и дал указание остальным двум начинать.

Я повернула голову к стеклу. Возможно, мне померещилось от препарата, но в густой темноте за ним я заметила смутные очертания трех человеческих тел. Нечеткие, размытые, но они были там. Хотя до этого момента я не видела там ничего, кроме пустоты.

Женщина-ассистент отошла чуть в сторону, после того как они приготовили инструменты. Она взяла в руки планшет и начала фиксировать весь процесс — то ли записывала данные, то ли снимала на камеру.

Второй мужчина перешагнул через кабели и встал слева от стола. Он принялся методично проверять плотность ремней на моих руках и ногах, затягивая их крепче.

Последний, главный, взял в руки щипцы и подошел ко мне с правой стороны.

Я перестала дышать и полностью окаменела. Я видела, как его ладонь в латексной перчатке грубо берет мою кисть и изолирует один палец. Тело больше не дрожало. Разум приготовился к боли.

— Начнем с ногтя.

Мужчина перехватил щипцы поудобнее и без малейшего колебания вырвал мой ноготь с корнем. Шок дошел до головы не сразу, с секундным опозданием. А когда дошел — я закричала. Не теряя времени, он принялся методично рвать все ногти на моей правой руке, один за другим. С каждым разом из моего горла вырывался новый хриплый крик.

— Она начала понемногу генерировать, — он повернулся к стеклу и указал инструментом на мою сочащуюся руку.

Что? Какая регенерация?

В черепной коробке стоял такой сильный шум, что я едва разбирала его слова. Но это было только начало. Дальше меня ждал настоящий ад.

Получив какой-то знак из-за стекла, мужчина отложил щипцы и взял в руки маленькую бензопилу. У меня до предела расширились глаза. Во рту мгновенно скопилась горькая слюна, но я нашла в себе силы открыть рот и закричать так сильно, как только могла:

— Нет!!

Тело в ту же секунду дико задергалось на столе, но ремни держали намертво, врезаясь в плоть.

— Угомонись. Сделаешь себе еще больнее, — я рефлекторно повернула голову влево, впервые услышав голос второго мужчины.

Сквозь мутную пелену перед глазами я посмотрела на него. Возможно, мне просто показалось, но за прозрачным пластиком шлема в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление. Я попыталась открыть рот, сказать хоть слово, но не успела.

Комнату разорвал резкий визг пилы.

В следующую секунду правую ногу пронзила ослепляющая боль. Не острая, а тяжелая, раздирающая, как будто кость перемалывали прямо внутри тела. Крик вырвался сам собой, такой громкий, что смотровое стекло в конце комнаты дрогнуло.

Все трое сотрудников одновременно повернулись к темному стеклу.

— Слишком высокая реакция на болевой порог, — напряженно произнес один из мужчин.

Я почти не слышала их. Взгляд был прикован к собственной ноге. Ниже колена ее не было. Из рваной раны хлестала кровь, быстро растекаясь по металлическому столу.

Горло снова сорвалось на крик.

Боль.

Боль заполнила все тело, вытеснив мысли, воздух и даже время. Мышцы горели, кости словно продолжали ломаться снова и снова. Перед глазами все плыло. Во рту скопилась вязкая слюна, а сознание то проваливалось в темноту, то резко возвращалось.

Я не понимала, как вообще осталась жива.

— Началось восстановление тканей, — теперь в их голосах не было ни растерянности, ни страха.

Шок прошел слишком быстро. Они снова смотрели на меня как на объект исследования, а не как на человека.

Мужчина, отложив пилу, взял нож и перешел на левую сторону стола, где я лежала, распластанная как подопытная крыса.

— Прошу… — сипя сорванными связками, я умоляюще посмотрела на его шлем. — Прошу… не… на… до.

Он не ответил. Даже не поднял взгляда на мое лицо. Все его внимание было приковано исключительно к моей левой руке.

Нет. Нет. Нет.

Почему я? Почему именно я должна всё это терпеть?!

Я начала кричать еще до того, как сталь коснулась кожи. Я беспомощно смотрела, как он отсекает часть моей руки и небрежно бросает плоть в пустой пластиковый контейнер. Во втором уже лежала моя отрубленная нога.

Меня вывернуло желчью. Я кричала, билась всем телом, задыхалась от нехватки воздуха в этой коробке и снова кричала.

Кричала и кричала, пока они методично резали меня на куски. Разум окончательно потерял ориентиры: где я, кто я, зачем всё это происходит? Реальность стерлась, превратившись в кошмарный сон, в серый туман, который медленно убаюкивал меня в своих объятиях.

Дальше я видела всё сквозь пелену слез и тупую вялость. Слышала, как мужчина говорит, что день удачный, показатели отличные и ткани на руке уже начинают затягиваться и расти заново. Мне хотелось посмотреть на свои искалеченные руки и ноги, но я не могла сделать ничего. Ни пошевелиться, ни вдохнуть, ни сгнуть слюну, ни моргнуть. Всё тело полностью отказало от пережитого ужаса, судорог и криков. Кажется, от болевого шока я еще и непроизвольно описалась — под спиной всё было мокрым от смеси жидкостей и слез.

Когда сознание почти полностью покинуло меня, до слуха донесся далекий, глухой шум открывающейся и закрывающейся гермодвери.

Пусть я просто умру… — это было последним, чего я хотела, перед тем как провалиться в полную темноту.

Глава 4. Прошлое

— Я опаздываю на работу! — мамин голос доносился из прихожей, перекрываемый шорохом одежды. Она в панике металась по квартире, пытаясь одновременно застегнуть манжеты куртки и отыскать вечно пропадающую сумку. — Завтрак на столе. Не забудь про лекарство, и тебе еще нужно идти на встречу.

— Мама, я знаю. Мне же не пять лет, — я невольно улыбнулась, когда она, припрыгивая на ходу, подскочила ко мне.

Её ладонь привычно легла на мой затылок, притягивая к себе, и губы коснулись лба — быстрый ритуал, который повторялся каждое утро.

— Знаю, что не пять, — она отстранилась, ласково заглядывая мне в лицо. Её карие глаза сегодня казались непривычно теплыми и чистыми, без той давящей затаенной тревоги, которая обычно съедала её изнутри. Значит, настроение у неё было хорошим. — Просто я не могу не беспокоиться. Сама знаешь, какое у тебя хрупкое здоровье.

Она еще раз коротко улыбнулась, шутливо отсалютовала мне кончиками пальцев и выскочила за дверь. Щелкнул автоматический замок, отрезая квартиру от внешнего мира.

На кухне ждала тарелка с остывающей овсянкой и аккуратно нарезанные дольки яблок. Но прежде чем садиться за стол, нужно было смыть с себя остатки сна и запустить стиральную машину.

В ванной комнате было сыро и прохладно. Старая пижама отправилась в корзину для белья, следом полетели заколки, и тяжелые волосы рассыпались по плечам. Я повернула тугой кран до упора. Воде требовалось время, чтобы согреться, и, пока по кафелю расползался первый робкий пар, я взяла зубную щетку.

Над раковиной висело небольшое зеркало. Из него на меня смотрело собственное отражение — блеклое, выцветшее. На фоне мамы я выглядела пугающе белой. Настоящий альбинос, белый лебедь, которого по ошибке заперли в этом бетонном секторе. Длинные пряди лезли в глаза — синие, глубокие, но совершенно пустые, лишенные той живой искры, что горела в мамином взгляде. И рост. Я была неестественно высокой для нашей национальности. Мы были родом из Азии, хотя сейчас жили в Америке. Мама рассказывала, что они с папой перебрались сюда, в Сектор 14, в тот самый день, когда её приняли на работу в местный исследовательский центр.

Папу я совсем не помнила. Но мама всегда говорила, что я пошла в него — и лицом, и высоким ростом.

Воздух в ванной стал плотным. Горячий пар осел каплями на стекле, и, шагнув за пластиковую шторку душа, я подставила голову под струи. Я старалась мыться как можно быстрее, экономя каждую каплю: воду в секторе растрачивать не стоило.

Стянув влагу с тела полотенцем, я натянула свободные серые брюки и плотную черную водолазку, снова перехватила волосы заколкой на затылке и вышла на кухню.

Каша казалась безвкусной, но я заставила себя проглотить завтрак, запивая его крепким черным чаем без сахара. За стеной мерно, с тяжелым надрывом гудела стиральная машина. На кухонной стене монотонно, как метроном, отсчитывали секунды старые часы.