Дочь пустыни: Зелёные земли

PVL

Дочь пустыни: Зелёные земли

Глава 1

Когда мир ещё помнил своё имя

Саара запомнила тот вечер не по словам – по свету.

Огонь горел низко, почти беззвучно. Пламя было редким гостем в их доме, его берегли, как тайну. Он не трещал, не плясал, не звал. Просто жил, медленно, упрямо, словно знал, что его время давно прошло.

Мать сидела рядом, подогнув ноги, и держала Саару у себя на коленях. Пальцы матери были тонкими, с заметными следами старых ожогов – от времени, от солнца, от жизни до пустыни. Она гладила волосы дочери медленно, будто запоминала каждую прядь.

– Слушай, – сказала она. – Сегодня я расскажу тебе историю не для сна.

Саара подняла голову. Такие истории всегда были другими. После них не хотелось спать.

– Историю о мире, – продолжила мать. – О том, каким он был. И каким стал.

Саара устроилась удобнее. За стенами дома шумела пустыня – ночной ветер тянул песок, шептал, скребся, будто хотел проникнуть внутрь. Но здесь, у огня, было тихо. Почти безопасно.

– Когда-то, – начала мать, – эта земля была зелёной.

Она говорила это всегда одинаково. Без пафоса. Без сожаления. Как факт.

– Не такой, как сейчас, – добавила она. – Не жёсткой. Не злой.

Саара закрыла глаза и попыталась представить. Зелёный цвет был для неё странным. Он существовал только в словах матери и в редких тканях, привезённых торговцами издалека.

– Здесь были реки, – продолжала мать. – Они не прятались под землёй, как сейчас. Они текли открыто. Дети играли у воды, и никто не считал капли.

Она улыбнулась, но улыбка вышла короткой, будто ей стало больно.

– Моя бабка говорила, что вода тогда пела. Не как сейчас – когда она капает, жалко и редко. А громко. Смело.

– Почему она ушла? – тихо спросила Саара.

Мать вздохнула.

– Потому что люди захотели большего, чем могли удержать.

Она замолчала, будто прислушиваясь к собственным словам, проверяя, можно ли говорить дальше.

– Мир был другим не только снаружи, – сказала она наконец. – Люди тоже были другими. Они помнили, что земля – живая. Что её нельзя брать без меры.

Саара знала эту часть. Но всё равно слушала, затаив дыхание.

– Тогда ещё не было культа, – сказала мать. – Не было тех, кто решил, что может говорить от имени богов.

Она наклонилась ближе, и голос её стал тише.

– Были хранители. Они не правили. Они слушали. Смотрели за знаками. За ветром, за дождём, за зверями.

– Как ты? – спросила Саара.

Мать улыбнулась по-настоящему.

– Нет, – сказала она. – Я лишь помню. Это разные вещи.

Огонь дрогнул, словно от сквозняка. Тени на стенах вытянулись, зашевелились.

– Потом пришёл огонь, – сказала мать.

Это слово всегда звучало иначе. Тяжелее.

– Не тот, что греет, – продолжила она. – А тот, что сжигает. Люди открыли то, что не должны были открывать. Они хотели управлять миром. Подчинить его.

Саара сжала пальцы матери.

– Они думали, что огонь – их союзник, – сказала мать. – Но он не служит никому.

Она закрыла глаза, будто видела всё перед собой.

– Говорят, что небо тогда стало чёрным. Не от туч – от дыма. Земля трескалась. Реки высыхали за дни. Леса горели так долго, что люди забыли, каким был их запах.

– И никто не остановил? – спросила Саара.

– Пытались, – ответила мать. – Но когда мир уже горит, одних слов мало.

Она замолчала. В тишине было слышно, как трещит огонь.

– Тогда и появилась пустыня, – сказала она. – Не сразу. Она росла. Медленно. Забирала всё, что оставалось.

Саара знала пустыню. Она была везде. За домом. За поселением. В людях.

– А что было потом? – спросила она.

Мать посмотрела на неё долго. Слишком долго для простой сказки.

– Потом люди решили, что если мир стал жестоким, значит, таким и должен быть человек, – сказала она. – Они перестали помнить.

– Что помнить?

– Что когда-то было иначе.

Мать провела пальцем по лбу Саары, словно рисуя невидимый знак.

– Культ сказал, что огонь – это наказание, – продолжила она. – Что пустыня – испытание. Что выживут только сильные.

Её голос стал холоднее.

– И люди поверили. Потому что так проще. Проще считать, что боль заслужена, чем признать ошибку.

Саара нахмурилась.

– А ты веришь? – спросила она.

Мать улыбнулась грустно.

– Я знаю, – сказала она. – Разницу между верой и знанием.

Она прижала Саару к себе крепче.

– Мир стал таким, каким его сделали. Но это не значит, что он всегда таким был. Или таким останется.

Саара хотела спросить ещё. Про огонь. Про хранителей. Про то, можно ли вернуть реки.

Но вдруг мать замерла.

Не резко. Не испуганно. Просто – остановилась.

Её рука на волосах Саары застыла.

Саара сначала ничего не поняла. Потом услышала.

Шаги.

Тяжёлые. Медленные. Узнаваемые.

За дверью.

Мать закрыла глаза на мгновение. Когда она открыла их снова, в них не было ни страха, ни слёз. Только решение.

– Запомни, – прошептала она. – Мир может сгореть. Но память – нет.

Шаги стали ближе.

Огонь дрогнул.

И тьма медленно подошла к порогу.

Глава 2

Вода принадлежит не живым

Утро начиналось с колен.

Но каждый раз – будто впервые.Саара видела это каждый день. Сотни раз.

Солнце ещё не поднялось полностью, лишь высунуло край своего белого, выжженного диска из-за горизонта, а люди уже стояли внизу – на площади, перед водяными башнями. Они не говорили. Говорить здесь было не принято. Шум считался неблагодарностью.

Песок под их ногами был утрамбован до каменной плотности – тысячи колен, тысячи лбов, тысячи жизней, проведённых в ожидании.

Вода появлялась не сразу.

Сначала – тишина.

Потом – звук.

Глухой, металлический, идущий из глубины земли. Старые насосы, переделанные, укреплённые, украшенные знаками культа, начинали работать. Скрежетали, как звери, которых держат на цепи.

По памяти.Люди опускались на колени синхронно. Не по команде.

Саара стояла выше – на балконе внутреннего яруса. Камень под её босыми ногами был холодным, несмотря на жару. Здесь, наверху, воздух был чище. Здесь не пахло потом и страхом так остро.

Она смотрела вниз.

Люди выглядели одинаково.

Обветренные лица, растрескавшиеся губы, глаза, привыкшие смотреть в землю. Их одежда была грубой, сшитой из старых тканей, кожи, металла. Многие уродовали себя намеренно – шипы в коже, выжженные узоры, костяные украшения, вживлённые пластины.

Вода – законом.Дикость была модой. Страх – валютой.

Когда первый поток вырвался из трубы, толпа не вздохнула – она замерла.

Вода падала в каменный резервуар, и звук её удара был почти священным. Капли летели в стороны, и те, кому удавалось поймать их губами или ладонями, считались благословлёнными.

Но пить сразу было нельзя.

Сначала – благодарность.

Люди склонялись ниже. Лбами в песок. Некоторые плакали. Некоторые шептали молитвы. Некоторые просто дрожали.

Саара видела, как один мужчина не выдержал – поднял голову раньше времени. Его тут же заметили.

Без пафоса.Без слов.

Двое воинов культа вышли вперёд. Их тела были изуродованы так, что напоминали не людей, а мифических зверей. Маски из костей, шрамы, выжженные глаза.

Они ударили мужчину прикладами. Не до смерти. Пока.

Толпа не шелохнулась.

Страх здесь был нормой.Как жажда.Как жара.

Саара отвернулась.

Она не чувствовала жалости. Не так, как это делают дети. Жалость была роскошью. Она чувствовала другое – учёт.

Кто не плакал.Кто поднял голову. Кто дрогнул.

Она запоминала.

Город был построен вокруг воды.

Башни – высокие, грубые, из камня и металла – возвышались над поселением, как клыки. В центре – насосное сердце, уходящее глубоко под землю. Никто, кроме Вождя и его людей, не знал, насколько глубоко. Говорили, что там, внизу, спит древний океан. Говорили – и верили.

Культ Вождя не нуждался в доказательствах.

Он был водой.

Его лицо высекали на стенах. Его имя выжигали на коже. Его символ – круг с трещиной – был везде: на воротах, на оружии, на телах.

Саара знала эти символы с детства. Она знала, как их рисуют, как молятся, как за них умирают.

Она знала, что культ не любил её.

И боялся.

Когда раздача закончилась, люди расходились молча. Воду уносили в кожаных мешках, в металлических канистрах, в старых сосудах, переделанных из всего, что когда-то служило другой жизни.

Никто не пил досыта.

Досыта – значит нагло.

Саара осталась на балконе.

Солнце поднялось выше. Жара начала давить, как груз. Песок светился белым, почти слепящим светом. За стенами – пустота. Мир без стен был смертельным. Мир со стенами – подчинённым.

Она видела, как внизу проходят воины культа. Их шаги были уверенными. Они верили. В рай. В смерть. В то, что Вождь ведёт их правильно.

Безумие делало их сильными.

Здания в городе были тяжёлыми, низкими, лишёнными украшений. Всё, что не служило выживанию, считалось лишним. Окна – узкие, двери – массивные. Внутри – тьма и прохлада.

Дом Саары был другим.

Он стоял ближе к центру, к угодьям Вождя. Здесь было больше тени, больше пространства. Здесь были женщины.

Молодые. Красивые. Сломанные.

Она видела их иногда – через решётки, через занавеси. Они ходили тихо, опустив глаза. Некоторые были беременны. Некоторые уже нет.

Все – пленницы.

Саара знала, что они её ненавидят. И боялись. Она была дочерью того, кто сломал их жизни.

Она не искала их взгляда.

Она училась быть незаметной.

В этом мире выживали не самые сильные. А самые внимательные.

Когда солнце достигло зенита, город замер. Работы прекращались. Люди прятались в тени. Даже воины культа уходили под навесы.

Саара сидела у стены и смотрела на горизонт.

Пустыня была бесконечной. Она не пугала её. Она была честной. Она убивала сразу, не притворяясь.

Гораздо страшнее были люди.

Она вспомнила голос матери. Тихий. Тёплый. Слова о мире, который помнил своё имя.

Здесь мир имени не имел.

Здесь всё называлось властью.

Саара закрыла глаза.

Но пока…Она знала: однажды ей придётся говорить. Однажды – сделать шаг.

Пока она смотрела. Молчала.

И запоминала.

Глава 3

Те, кто живут за закрытыми дверями

Гарем Вождя находился в самой защищённой части угодий.

А потому, что они были его собственностью.Не потому, что женщины были ценностью.

Толстые стены, узкие окна, решётки из сплава, который не плавился даже под солнцем. Внутренний двор, где всегда была тень. Вода здесь текла чаще, чем где бы то ни было в городе. Не много – но достаточно, чтобы кожа оставалась мягкой, а волосы блестели.

За ними ухаживали.Их хорошо кормили. Их хорошо одевали.

Слишком хорошо – как ухаживают за вещами, которые не должны ломаться раньше времени.

Жёны Вождя почти не выходили наружу. Мир за стенами существовал для них только в виде слухов, редких криков, пыли, что иногда проникала через щели.

Дни здесь были одинаковыми.

Потом – еда.Утро начиналось с тишины. Потом – вода.

Женщины сидели группами, но не слишком близко друг к другу. Близость здесь была опасной. Она рождала надежду. А надежда делала боль острее.

Беременные держались отдельно. Их тела были особенно ценными. Им приносили лучшие куски пищи, давали больше воды, укладывали на мягкие подстилки. Их животы гладили служанки осторожно, почти благоговейно.

Никто не спрашивал, хотят ли они этого.

Беременность здесь была не продолжением жизни, а отсрочкой смерти.

Жёны говорили шёпотом.

Всегда.

Даже когда рядом не было охраны. Даже когда стены казались глухими. Здесь учили молчать быстро.

О том, кто из служанок сегодня смотрел дольше обычного.Шёпот был о пустяках. О ткани. О погоде.

Но иногда – очень редко – в этом шёпоте появлялось другое.

– Сегодня ночью…– Ты слышала?.. – Он снова звал…

Фразы обрывались. Женщины опускали глаза. Никто не договаривал.

Все знали.

Ночью гарем менялся.

Днём это было место тишины и почти покоя. Ночью – место, где страх становился плотным, почти осязаемым.

Когда шаги Вождя звучали в коридорах, женщины замирали. Не бежали. Не прятались. Это было бесполезно.

Он выбирал сам.

Всегда.

После его ухода никто не спрашивал, что было. Вопросы здесь были формой жестокости.

Утром служанки приходили с водой. С маслами. С чистыми тканями. Они не смотрели в глаза. Они знали, что видят слишком много.

Жёны выходили к остальным молча. С прямой спиной. С пустым взглядом.

Их глаза – мёртвыми.Их тела были ухоженными. Их кожа – гладкой.

Саара видела их иногда.

Не часто. Но достаточно.

Она замечала, как женщины смотрят на неё. В этих взглядах было всё сразу: ненависть, зависть, жалость.

И одновременно – той, кого он не трогал.Она была дочерью Вождя.

Это делало её чужой.

Жёны не говорили с ней. Она не пыталась говорить с ними. Между ними была пропасть, вырытая одной и той же рукой.

Самым страшным здесь было не насилие.

Самым страшным было ожидание.

Каждая знала: однажды появится новая. Моложе. Красивее. Целее.

И тогда…

Или просто перестать кормить.Тогда старую могут отдать воинам. Или отправить за стены.

Иногда это происходило тихо. Иногда – показательно.

Беременные цеплялись за животы, как за якоря. Не потому, что любили детей. А потому, что дети давали время.

Время жить.Время дышать.

Но даже они знали: когда ребёнок родится – отсчёт начнётся снова.

Саара однажды услышала, как одна из жён сказала:

– Я молюсь, чтобы он взял меня ещё раз.

Эта фраза была хуже крика.

Он был местом опустошения.Гарем не был местом боли.

Здесь не ломали тела – ломали ожидания. Здесь учили принимать, ждать, надеяться на худшее и считать это милостью.

Саара уходила оттуда всегда с одним и тем же чувством.

Не страхом.

Знанием.

Знанием того, что так выглядит мир, где вода принадлежит одному человеку.

И где даже любовь – форм