Сион

К удивлению Владимира, в этот вечер дворец стоял безмолвен, и в его окнах не сверкали яркие огни.

– Кто-то плачет… – сказал он самому себе.

– Пусть плачет, это не моё дело.

Но, пройдя несколько шагов, он остановился.

«По голосу – девушка. Верно, ей так же горько на душе… Я, как никто другой, понимаю эту скорбь», – думал он.

«Если я протяну ей руку помощи хотя бы на пять минут, ей станет легче. Я знаю это. Мне бы стало легче, если бы ко мне так подошли… непременно стало бы. Жаль лишь, что никто никогда не подходил. А я подойду. Подойду и выручу в тяжкую минуту».

Он направился в сторону сада.

Под одиноко стоявшей липой на лавке сидела фигура в длинном тёмном манто. Она неистово рыдала. Лица её не было видно – она, как и он недавно, закрывала его руками. Подойдя ближе, Владимир уловил нежный запах ландышей.

И в его памяти вспыхнули счастливые мгновения детства, когда он ездил к бабушке. За её домом начинался лес, и между деревьями всё было усыпано ландышами. Он любил в знойные летние дни лежать, укрывшись в тени крон, среди этих цветов и вдыхать их почти неземной аромат. Тогда он ещё не думал о своей непохожести на других; он лишь смотрел на качающиеся вершины деревьев и строил в воображении небесные замки.

В один такой летний вечер, когда солнце в последний раз целовало землю, окрашивая её малиновым закатом, к нему подошла бабушка. Она села рядом, положила свою нежную, морщинистую руку ему в густые волосы, ласково погладила и запела:

И за морем вмиг найду я тебя,

Ни гром и ни стужа не пугают меня.

Ни туманы густые средь тёмных ночей -

Хочу вновь увидеть сиянье очей.

Очей, что со мной были рядом всегда,

Очей, перед коими не лгала никогда.

Очей, что, как месяц, светили во мгле,

Ушли вместе с ночью, забыв обо мне.

Верну я те очи обратно к себе,

Верну, позабыв о покое и сне.

Вернётся весна в тот заветный мой час -

И будем мы вместе с тобой навсегда.

Затем она поцеловала его в щёку, и они молча смотрели на солнце, скрывающееся за холмом. Спустя несколько минут тишины бабушка взглянула на него, улыбнулась и сказала:

– Внучек, я знаю, как тебе тяжело. Ты слишком добр для этого мира. Но ты обязательно найдёшь того самого человека, который станет с тобой единым целым. Я уже слишком стара, чтобы дожить до этого часа, но я буду наблюдать за тобой с небес и подам тебе знак, если смогу.

– А у тебя был такой человек? – кротко спросил маленький Вова.

– Конечно, – ответила бабушка. – Это был твой дедушка. Но он ушёл из жизни очень давно, и ты его не помнишь.

– Ты по нему скучаешь? – спросил Вова.

– Каждую минуту, – ответила она, не отрывая взгляда от холма. – Невозможно забыть человека, который был с тобой почти всю жизнь. Но если ты по-настоящему любишь, ты будешь ждать встречи, даже если на ожидание уйдут годы.

– Но, бабушка, если дедушки больше нет с нами, как ты сможешь с ним встретиться?

– Я скоро пойду к нему, Вова. Мы снова встретимся и будем неразлучны. Мы будем глядеть на тебя с неба и улыбаться.

Она посмотрела на Вову, и по её щекам потекли слёзы.

– Но почему ты не ушла к дедушке сразу, как он ушел? – удивился Вова.

– Потому что он оставил мне твою маму и твоего дядю, чтобы я позаботилась о них. Понимаешь, Вова, я вижу его во всех вас: в улыбке твоей матери, в манерах твоего дяди и в твоих серо-голубых глазах. Он живёт в вас. Мне этого достаточно. Но скоро он придёт за мной: у меня вырастут белоснежные крылья, и я улечу с ним на облака – любоваться морями с их бушующими волнами, горами с вечно заснеженными вершинами, вдыхать аромат цветов со всего белого света, слушать песни соловьёв… и, конечно же, смотреть за вами.

Пока бабушка говорила, окончательно стемнело.

– Пойдём в дом, Володя, – сказала она, вытирая слёзы. – Будем пить чай и есть твои любимые смородиновые пироги.

Владимир запомнил эту картину на всю жизнь: песню соловья, сидевшего на ветке, запах ландышей, яркую луну, медленно выходившую из-за леса, крестьян, возвращавшихся с полей и певших песни о любви, далёкую реку, вдоль которой гнали стадо коров, и, конечно же, бабушку, шедшую рядом с ним и улыбающуюся.

Это было последнее лето, когда он видел её. Спустя несколько месяцев бабушки не стало. Все горько плакали, когда пришла эта весть; даже его отец, несмотря на своё суровое генеральское прошлое, рыдал, как ребёнок.

Лишь Володя не плакал – он был счастлив, ибо знал: его бабушка теперь счастлива и летает где-то над облаками вместе со своей истинной любовью.

Его вдруг озарило.

«Она подаст знак», – подумал он.

«Запах ландышей… откуда он доносится? Неужели – от неё?..»

Он подошёл ближе.

– Здравствуйте, – тихо произнёс Владимир.

Девушка перестала плакать и подняла на него глаза. Он увидел её лицо – и замер. Её глаза были подобны тихому осеннему лесу на рассвете – тому часу, когда солнце, уже не тёплое, но ещё ласковое, обнимает своим холодным светом опавшие, умершие листья и деревья, заснувшие до будущей весны. В их глубине таился оттенок карамели, тёмного янтаря, который, ловя солнечные лучи, отблёскивает спокойно и негромко, будто боясь нарушить тишину. Это был тот самый цвет лесных орехов, которые он любил с детства и оттенок которых не видел уже очень давно.

Лицо её было овальным, слегка смуглым; розовые, полные губы мягко выделялись на нём, щёки хранили след недавнего холода. Небольшой курносый нос придавал её облику трогательную живость, густые ресницы обрамляли взгляд, а длинные, тонкие брови придавали выражению лица особую нежность.

– Какие у вас красивые глаза, – сказал он, стоя неподвижно.

– Простите? – спросила она, вытирая слёзы.

– Прошу прощения, я не хотел вас оскорбить, – поспешно добавил он. – Просто… я никогда прежде не встречал глаз прекраснее ваших.

Она улыбнулась, и сквозь ещё не высохшие слёзы в её взгляде мелькнуло что-то светлое. Затем она тихо рассмеялась – не насмешливо, но так, как смеются люди, когда внезапно делается легче на сердце.

– Вы такой смешной, – сказала она мягко. – Я сижу здесь и плачу, как малое дитя, а ко мне подходит незнакомец: сперва стоит неподвижно, словно язык его покинул, а затем вдруг говорит о моих глазах… И знаете, – она чуть смутилась, – от этого отчего-то становится не так тяжело. Я бы и не подумала, что в этом городе ещё можно встретить подобных людей.

– Как ваше имя? – смущённо спросил Владимир.

– А ваше? – с лёгкой усмешкой ответила девушка.

– Меня зовут Владимир, – быстро произнёс он.

– Вова? Какое замечательное имя, – улыбнулась она.

– Да полно вам… самое обыкновенное.

– А я – Елена. Очень приятно познакомиться.

– Ваше имя куда красивее моего, – смущённо проговорил Владимир, и щёки его покрылись лёгким румянцем. У девушки они тоже слегка порозовели.

– Отчего вы плакали? Случилось что-нибудь?

– Ой, знаете, я плакала по пустякам, – вновь улыбнулась она. – Дело в том, что я очень хотела попасть на бал, но, как всегда, зная мою удачу, именно сегодня никаких балов не проводят.

– Вы отправились на бал, даже не зная, будет ли он?

– Ну да, – ответила она. – Я подумала, что в таком величественном городе, как этот, балы дают едва ли не каждый день.

– Разве он так уж величествен? – сказал Владимир и чуть скривил губы.

– А разве нет? – с недоумением отозвалась Елена. – Всё здесь говорит о его величии: церкви, будто сошедшие со страниц древних, почти позабытых романов; великий и прекрасный Карлов мост, который ежедневно помогает тысячам горожан без труда пересекать бушующую реку; еврейский квартал, где, идя по узким улочкам, чувствуешь себя великаном… Всё в этом городе прекрасно, поверьте мне. Вы, должно быть, здесь недавно.

– Не сказал бы, – ответил Владимир. – Я учусь здесь уже два года.

– Ого, да вы старожил! – улыбнулась она. – Отчего же вам не по нраву этот поистине красивый город?

– Возможно, я просто смотрю на него не под тем углом, – глупо улыбнувшись, сказал он.

– Да ну! – воскликнула Елена и вдруг разразилась звонким смехом.

Глядя на её прекрасную улыбку, Владимир ощущал, будто его обдаёт волнами тёплого морского бриза, и он не понимал, что за странное состояние овладело им. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного, и потому ему было тревожно, страшно – и в то же время сладостно. Он словно был охмелён, но чем именно – сам ещё не знал.

– Садитесь рядом со мной, – сказала она и подвинулась, освобождая ему место. – Давайте вместе посмотрим на звёзды.

Владимир неспешно сел рядом.

– А что на них смотреть?.. – сказал он после паузы. – Обычные точки на небе… или мне так только кажется.

– Не скажите, – удивилась Елена. – Вон там – созвездие Стрельца, а рядом – Весы. Видите? Смотрите, куда я показываю.

– Да… вижу.

– А вон там – Большая Медведица, а дальше – Скорпион. А вот Полярная звезда. Видите? Её ещё называют путеводной, потому что она указывает заблудшим путь во тьме.

– Я и подумать не мог, что звёзды могут так много рассказать о себе. Откуда вы всё это знаете? – спросил Владимир.

– Мой отец был капитаном, – ответила она. – Он знал каждое созвездие. По вечерам брал меня с собой в поле и учил всему, что связано со звёздами, чтобы я никогда не заблудилась во тьме.

– А что вы делаете здесь? – вдруг резко спросил он.

– Я же говорила вам, – улыбнулась она, – я пришла на ба…

– Нет-нет, – перебил он. – Я имею в виду Прагу. Что вы делаете в Праге?

– Ой… – она покраснела и улыбнулась. – Я приехала сюда пол года назад учиться живописи. И, знаете, я в восторге! Здесь так много всего удивительного, что я даже не уверена, хватит ли мне времени увидеть всё, о чём мечтаю. Но, как видите, первое желание – потанцевать на балу – потерпело крах.

– Почему же? – спросил Владимир. – Мы ещё можем спасти ваш вечер.

– Каким образом? – удивилась она.

Он неуклюже поднялся, повернулся к ней и подал трясущуюся руку. Внутри его охватил ужас от собственной смелости, но сердце настойчиво велело действовать и не оставляло ему ни минуты на размышления.

– Вы предлагаете танцевать вальс здесь, под открытым небом? – изумилась она.

– А что же? -усмехнулся он. – Разве сияние луны, отражённое в снегу, не светит прекраснее самой дорогой люстры? Разве тишина и далёкое пение пролетающих птиц не лучше любого оркестра?

– Но так никто не танцует…

– А мы станцуем. И это будет наш особый танец – танец тишины и холода, танец лунного сияния и тьмы ночного неба.

Она улыбнулась, поднялась и протянула ему руку. Они встали в центре небольшой площадки и начали свой неистовый танец. В их движениях жила сама жизнь: боль и несчастье кружились рука об руку с радостью и нежностью. Они смотрели друг на друга и улыбались. Для них время остановилось. Им казалось, что они танцуют вечность, глядя друг другу в глаза – прямо в душу.

После они остановились и ещё долго не могли оторвать друг от друга взгляда.

У Владимира текли слёзы – но это были не слёзы горя, а слёзы чего-то иного, ему самому пока неведомого.

Елена сделала шаг назад и поклонилась ему – воистину так, как кланялись на древних балах.

– Уже слишком холодно, – сказал Владимир, в очередной раз покраснев. – Позвольте, я провожу вас домой.

– С удовольствием, – с мягкой усмешкой ответила Елена.

– Где вы живёте?

– Недалеко отсюда. Я снимаю комнату возле Францисканского сада.

Они шли, и она рассказывала ему о прочих небесных светилах, что могли разглядеть на тёмном зимнем небе. Он слушал, не перебивая. Для него время пролетело так быстро, будто в тот же миг, как они двинулись в путь, уже оказались у сада. Звёзд он почти не запоминал – он смотрел лишь в её карамельно-янтарные глаза, и сердце его билось так, как никогда прежде.

– А вот и мой дом, – улыбнулась она. – Здесь я живу совсем недавно.

– А где живёте вы? – спросила Елена.

– Напротив Страговского монастыря, – ответил он.

– Это совсем недалеко. Я была там однажды… Мне очень понравилась эта обитель поцелованных Богом старцев.

– Мы… мы увидимся ещё? – не в силах больше держать этот вопрос в себе, почти выкрикнул Владимир и тотчас покраснел.

Она тоже слегка покраснела.

– Конечно, увидимся. Скажем, через три дня. Давайте встретимся возле Пороховой башни, в четыре часа вечера. Я оденусь поприличнее, а вы покажете мне весь город. А я, в свою очередь, покажу вам все оставшиеся звёзды.

– Обещаете? – почти по-детски спросил Владимир, желая убедиться в сказанном.

– Обещаю, – ответила девушка и нежно усмехнулась.

– Тогда… до среды.

– До среды.

– Возле Пороховой башни?

– Возле Пороховой башни. Ровно в четыре часа. Я буду ждать.

– Я приду, – сказал Владимир, едва справляясь с чувствами.

Он развернулся и направился в сторону Карлова моста.

– Владимир!

Он обернулся.

Она стояла в дверном проёме и улыбалась.

– Давайте при нашей следующей встрече перейдём на «ты».

Сердце его забилось ещё сильнее, а руки совсем обмякли.

– С превеликим удовольствием.

Она вошла в здание и закрыла за собой двери, не отрывая взгляда от Владимира. Он постоял ещё несколько мгновений, глядя на дверь, а затем развернулся и ушёл.

Он шёл, не чувствуя ног. Он больше не думал ни о Страшном суде, ни о своей незавидной судьбе, ни о холоде города, ни о холоде в собственной душе. Он думал лишь о том танце, о её лице и глазах и о тонком запахе ландышей, исходившем от неё.

Вернувшись в свою комнату, он подбежал к сидевшей на подоконнике Арии, подхватил её на руки и закружил. Когда кошка начала вырываться, он прижал её к себе, посадил рядом на диван и рассказал ей обо всём, что произошло с ним в этот вечер. Он знал, что она ничего не поймёт, но ему необходимо было хоть кому-то выговориться.

– Господи, что же это со мной… – удивился он. – Мне ведь завтра в университет. А я и так пропустил слишком много занятий.

Он лёг, но ещё долго не мог уснуть.

– Неужели она подала мне знак?.. Бабушка на небесах… неужели ты всё ещё смотришь за мной?..

По телу его пробежали мурашки, и он медленно провалился в сон.

Глава Третья

Дворец подчинения

Утром Владимир поспешно собрался и вышел на улицу. Небо было ясное, холодное, и он направился к университету. Он боялся туда возвращаться после столь долгого отсутствия, но понимал: если его отчислят, он более не сможет оставаться в Праге.

Подойдя к ступеням Карлова университета, он остановился. Высокие стены, потемневшие от времени, смотрели на него строго и безучастно, словно древние судьи.

– А вдруг меня выгонят из зала, едва я войду? – подумал он. – Какой же я глупец… Неделя пропусков. Конечно, мне скажут: «Камнев, что вы здесь забыли?» Нет… всё обойдётся. Должно обойтись.

Он вошёл внутрь и направился к залу, где проходили лекции по гражданскому праву. Длинные коридоры тянулись один за другим; вдоль стен возвышались книжные шкафы, наполненные старыми фолиантами. Раньше эти стены давили на него своей тяжестью и молчаливым величием, но сегодня – будто бы меньше, словно неведомая сила оберегала его.

Наконец он дошёл до нужного зала, открыл дверь – и похолодел. Лекция уже давно шла.

Все обернулись и посмотрели на него. Он остолбенел, словно эти взгляды принадлежали древнегреческой Медузе Горгоне, обращавшей живое в камень.

– Владимир… какое счастье, что вы, наконец, почтили нас своим присутствием, – строго произнёс профессор.