Читать книгу Залог Бездны (Кирилл Прикота) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Залог Бездны
Залог Бездны
Оценить:

4

Полная версия:

Залог Бездны

— Я пришёл в лавку. За вами не приходил.

— Тогда зачем стоите тут?

— Не знаю.

Это прозвучало так честно, что я чуть не рассмеялась. Чуть. Потому что в тот же миг над нашими головами скрипнула доска, и на мост ступил Сорен Вэйр: лёгкий, весёлый, в чистых сапогах.

— Дариан, — сказал он ласково. — Ты поймал её. Какая прелесть. Давай заберём девицу, и я угощу тебя вином. Ты бледный.

Дариан. Значит, так его зовут. Я повторила про себя это имя, и на языке что-то качнулось: ничего, ни вкуса, но качнулось, как иногда качается в темноте ступенька, которой нет.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Я сам.

Сорен моргнул. Улыбка не слетела с его лица, но стала чуть натянутой, как кожа на барабане.

— Конечно, — мягко сказал он. — Как скажешь, Верховный.

Верховный. Верховный Взыскатель. Ох, да я же побежала прямо в лапы самому страшному человеку в Таррене. В человека, которого в Подкладке зовут Кредитором, потому что он не берёт ничего и поэтому берёт всё. В того, кто запечатал мою мать.

Нет. Не он. Мать запечатали, когда мне было двенадцать, а он тогда, наверное, ещё ходил в учениках. Но разница невелика: тот же плащ, та же серебряная пряжка, те же серые люди, которые приходят, когда всё кончено.

— Лиара Кейн, — произнёс он ровным голосом. — Вы арестованы по обвинению в незаконной торговле памятью.

Он знал моё имя. Пока я думала, он, видимо, прочёл его у кого-то в списке, или его назвал Сорен, или Фенн. Я не стала спрашивать.

— Вы позволите мне надеть перчатку? — спросила я.

Он посмотрел на перчатку в своей руке. Потом на мою голую ладонь. Потом снова на перчатку.

— Нет, — сказал он. — Пока нет.

— Почему?

— Не знаю, — повторил он в третий раз, и этот ответ почему-то пугал меня сильнее приказов. — Но я хочу, чтобы вы были без неё.

Позади меня Сорен что-то негромко сказал серым солдатам. По мосту застучали сапоги. Меня взяли с двух сторон, не грубо, но так, что вывернуться уже не получилось бы. Дариан стоял и смотрел, как меня уводят, с моей перчаткой в кулаке, и на лице у него было такое выражение, как у человека, который проснулся посреди ночи от чужого голоса и не может вспомнить, что ему сказали.

А я шла по мосту над каналом цвета старого чая и думала только об одном.

Эта дыра у него внутри не была пустотой от забытья. Пустые тянут к себе, жадно, голодно, как мокрая вата. Здесь было иначе. Здесь было так, как бывает, когда кто-то аккуратно вырезал кусок, зашил края и спрятал нитку. Это сделали умело. Не Бездна. Человек.

Человек с очень знакомыми руками.

Я думала об этом всю дорогу до Цитадели, пока на языке у меня стоял вкус, которого не было, и на груди, под курткой, горела половинка кольца.

Глава 3. ДАРИАН

Я не сплю с тех пор, как начал считать.

Сначала думал, что это бессонница. Потом понял: не бессонница, а привычка. Человек, у которого вырезали кусок жизни, учится проверять остальное. Каждое утро я лежу и перечисляю то, что знаю. Меня зовут Дариан Ашвер. Мне тридцать один. Я Верховный Взыскатель, Чистый, Носитель Печати. Моя мать умерла, когда мне было девять. Отец жив и не пишет. Три года назад я очнулся у Врат Закладной в чужой крови, и в кулаке у меня была половина серебряного кольца.

Потом пауза. Здесь я обычно перестаю считать.

Это не потеря памяти. Я помню детство, учёбу в Цитадели, первую клятву, первого запечатанного Пустого. Я помню вкус хлеба и запах пороха. Я помню всё, кроме шести недель.

Шесть недель. Сорок два дня. Если выложить их в ряд на столе, получится полоска длиной с мой локоть, и я вижу эту полоску так ясно, как не видел ничего. Она белая. Она пахнет ничем.

Я встал в пять, как всегда, и подошёл к окну. Цитадель Весов построена на скале над городом, и отсюда видно всё: Парчу с её золочёными крышами, реку Сирт, похожую на чёрную ленту, и Подкладку, которая днём дымится, как свежая рана. Серые люди шли внизу строем к утренней перекличке. Я знал по именам каждого. Это тоже способ считать.

Потом я встал на колени у кровати и поднял третью половицу.

Под ней лежал лист бумаги, сложенный вчетверо. Я не открывал его уже месяц, потому что знал наизусть. Всё равно развернул.

Мой почерк. Торопливый, наклонный, какой у меня выходит, когда я пишу поздно ночью и руки дрожат. Бумага дешёвая, из тех, на которых в Подкладке пишут закладные для ломбардов.

«Не верь Сорену. Яблоня. Она.»

Три фразы. Я нашёл их через четыре месяца после того, как очнулся у Врат: искал, куда делся мой старый нож, и половица под кроватью скрипнула иначе, чем должна была. Я не помню, чтобы писал это. Я не помню этого листа, этой половицы, этой ночи. Но почерк мой, и бумагу не подделаешь так, чтобы рука дрогнула в тех же местах.

Сорена Вэйра я знаю четырнадцать лет. Он вытаскивал меня из реки, когда мне было семнадцать. Он стоял со мной в ночь первой клятвы. Он сегодня утром, пока я не успел проснуться, прислал мне на подносе хлеб с мёдом, потому что знает, что по утрам я ничего не ем и что нужно подталкивать.

«Не верь Сорену.»

Я не верил. И верил. И это были две половины одного человека, который не понимал, на какую ему лечь.

«Яблоня» ничего не значило. В Цитадели нет яблонь. В Вельморе их три, все во дворах у богатых. Я обошёл их все в первый год и ничего не почувствовал, кроме запаха гнилых яблок.

«Она.»

Вот это слово я перечитывал чаще всего. Не имя. Не титул. Даже не описание. Просто «она», как будто я знал, что когда-нибудь вернусь и пойму, о ком речь.

Я сложил листок и положил на место.

Серебряная половинка кольца лежала у меня в кармане. Я не носил её на пальце, потому что она не налезала ни на один: слишком мала для мужской руки. Я просто таскал её с собой, как таскают камень, которым однажды ударят.

Ирэн Кастор вошла в кабинет без стука, как всегда, и положила на стол отчёт, как кладёт кость собаке, которую давно не кормили.

— Двести тринадцать зёрен, — сказала она. — Из лавки на Медников. Вы довольны?

Рыжая, жёсткая, шрам через левую бровь, который она получила в двадцать два, когда пыталась вытащить из горящего дома ребёнка Пустой женщины. Ребёнка вытащила, шрам остался. Ирэн тридцать пять, и она единственный человек в Ордене, который говорит мне правду без вежливости.

— Довольны, — повторила она. — Двести тринадцать чужих жизней в мешке. Часовщик молчит. Говорит, что это его коллекция бусин. Он их собирает. Для кукольного театра.

— Он врёт.

— Конечно. Он старый, хромой, лицо как у дедушки. Врёт гладко. Но я не поэтому пришла. — Она помолчала. — Верховный. Вы сегодня лично поймали скупщицу.

— Да.

— Лично. На крыше. Вы, который не выходит из Цитадели без пяти докладных. Вы, которому девять человек из десяти в Ордене приносят преступников на подносе.

— Я хотел посмотреть.

— На что?

Я не ответил. Она подождала, потом хмыкнула и села на край стола. Ирэн единственная, кто сидит на моём столе. Я это терплю, потому что она ни разу не ошиблась в людях.

— Девчонка красивая? — спросила она.

— Не знаю.

— Как это не знаете?

— Я не смотрел.

Это была ложь, и Ирэн это почуяла, но не стала давить. Я смотрел. Не на лицо: на руки. Нервные, быстрые, в тонкой перчатке, и под перчаткой та самая жилка на запястье, которая бьётся слишком часто. На то, как она остановилась на доске над каналом и вдруг, глядя мне в лицо, поняла что-то, чего не должна была понять.

«У вас там дыра».

Я никому не говорил про шесть недель. Только Ирэн, и то не всё: она знает, что я был в «командировке на север», что вернулся с шрамом и без отчёта, что с тех пор ночами хожу по Хранилищу. Остальные думают, что я проводил операцию. Канцлер Мерек так и сказал на приёме: «Прекрасная работа на севере, молодой человек».

А эта женщина прикоснулась к моему запястью и за секунду назвала то, чего не знал никто.

— Опишите её, — сказал я.

— Кого?

— Допрос. Что она делает?

Ирэн посмотрела на меня странно, но кивнула.

— Идите смотреть сами.

Допросная в Цитадели устроена просто: комната без окон, стол, два стула и стена из толстого мутного стекла, за которой стоит тот, кто слушает. Стекло односторонне. Скупщики его ненавидят. Они знают, что оттуда на них смотрят, и не знают кто.

Я встал у стекла и увидел её.

Она сидела на стуле, подвернув ногу, как на кухонной лавке. Тёмно-каштановая коса растрепалась, и несколько прядей лезли в лицо. Правая рука без перчатки лежала на столе, как будто она не знала, что с ней делать. Левая в перчатке.

Передо мной стоял солдат с протоколом. Он что-то спрашивал. Она отвечала.

Я включил слуховую трубку в стене.

— …и как вы считаете, сколько стоит человеческая жизнь? — спросил солдат.

— В зависимости от того, чья, — ответила она. — Вашу я бы оценила в сорок серебра. Хорошую, но с дефектом.

— Отвечайте по существу.

— Это по существу. У вас, например, правая бровь выше левой. Люди с такой бровью обычно врут жене. Я бы взяла за вас сорок пять.

Солдат покраснел. Она улыбнулась ему, невинно, как ребёнок, поймавший взрослого на глупости. Я никогда не видел, чтобы так улыбались в допросной. Взрослые люди в этой комнате плачут, или молчат, или бросаются на стекло. Она играла. Спокойно, внимательно, не отводя глаз.

Потом она сунула руку в карман и достала что-то маленькое, завёрнутое в бумажку. Развернула. Положила в рот.

— Что это? — спросил солдат.

— Карамель.

— Вам нельзя.

— Это не оружие. Это конфета. Если хотите, я вас угощу, но тогда придётся записать в протокол взятку.

Он смотрел на неё, как на говорящего пса. Я тоже. Сквозь стекло я видел, как она вздохнула, закрыла глаза и сунула карамель за щёку, и на лице у неё появилось такое выражение, будто весь этот день прошёл мимо неё и остался только вкус.

И вдруг она повернула голову.

Не к двери. К стеклу. Прямо в то место, где стоял я. Она не могла видеть меня: стекло глухое, с моей стороны темно. Но глаза у неё были серо-зелёные, цвета мокрой травы, и они остановились ровно на мне. Как будто знали, где искать.

Она не сказала ни слова. Просто смотрела. Секунду, две. А потом отвела взгляд и спросила у солдата:

— Вы не передадите ему, что мне нужна моя перчатка?

— Кому?

— Тому, кто смотрит.

Я не вздрогнул. Я научился не вздрагивать лет в двадцать. Но рука моя, правая, с белым шрамом, в кармане сжалась на половинке кольца так, что серебро врезалось в ладонь.

Перчатка лежала у меня в другом кармане. Я забыл положить её в протокол.

Секретарь Канцлера пришёл в десять. Худой, прилизанный, в камзоле цвета слоновой кости, со свитком, перевязанным золотой лентой. Он нёс себя так, будто его надушили поверх кожи.

— Верховный Взыскатель, — сказал он с лёгким поклоном. — Его Высокопревосходительство Канцлер Империи шлёт вам свои приветствия и просит о маленьком одолжении.

— Слушаю.

— Скупщица, задержанная сегодня на улице Медников. Дело о незаконной торговле памятью касается гражданских лиц, и, согласно уложению о ломбардах, подлежит ведению Канцелярии. Его Высокопревосходительство будет признателен, если вы передадите задержанную в его юрисдикцию. Для удобства она может быть отправлена сегодня же, в закрытой карете.

Сорен стоял у стены, скрестив руки. Он пришёл вместе с секретарём, я это заметил. Улыбался, как всегда, но смотрел в окно, а не на меня. Он всегда так делает, когда не хочет, чтобы я что-нибудь прочёл.

«Не верь Сорену.»

— Нет, — сказал я.

Секретарь моргнул.

— Простите?

— Нет. — Я взял свиток из его рук, не разворачивая, и положил на стол. — Ёмкость. Скупщица с даром Ёмкости. В уложении Ордена от семьсот двенадцатого года сказано, что любое дело, связанное с носителем дара, угрожающего целостности печати, подлежит исключительно ведению Взыскателей. Прочтите статью девять. Я подожду.

— Её дар никому не угрожает печати.

— Ёмкость может прочесть Слово Печати из любой головы, если дотронется до Носителя. Это записано в первой хартии. Вы считаете, что я ошибаюсь в хартии?

Он молчал. Секретари Канцлера умеют многое, но не умеют спорить с цитатами. Они для этого слишком хорошо воспитаны.

— Я передам Его Высокопревосходительству, — сказал он наконец, — что вы... что вы отказались.

— Передайте, что я проверю статью ещё раз. И что благодарен за приветствия.

Секретарь поклонился, развернулся на каблуке и вышел. Дверь закрылась. Я не шевелился.

— Интересно, — сказал Сорен.

— Что?

— Ты никогда не цитируешь хартию. Ты её ненавидишь. Ты говорил, что это бумага для тех, у кого нет совести.

— Это было давно.

— Это было на прошлой неделе.

Он улыбнулся. Я посмотрел на него. Четырнадцать лет. Он вытаскивал меня из реки. Он принёс хлеб с мёдом. У него светлые волосы, добрые глаза и лицо, которому хочется доверять. Он не сделал мне ничего плохого ни разу.

— Сорен, — сказал я. — Ты когда-нибудь слышал имя «Яблоня»?

Что-то сдвинулось. Не в лице. В воздухе. Вся лёгкость, которая окружала его как запах, на мгновение исчезла.

— Яблоня? — переспросил он. — Конечно. Это дерево. А что?

— Ничего.

— Ты бледный, Дариан. Ты спал?

— Нет.

— Ты не спишь уже три года.

— Да.

— Это не лечится. Но я бы с радостью помог.

— Я знаю.

Он ушёл. Дверь за ним закрылась мягко, без стука, как закрывается всё, что он трогает.

Я остался один в кабинете. Над городом висел короткий серый день, и по стеклу ползла капля, как слеза по лицу, которого не видно.

Я достал из кармана её перчатку.

Тонкая коричневая кожа, потёртая на пальцах, с аккуратным швом на ладони, заштопанным чёрной ниткой. Заштопанным умело. Так шьют те, у кого нет денег на новую.

Я поднёс её к лицу. Хотел только понять, чем пахнет.

Лаванда. Горький, терпкий запах мыла и сухой травы. И под ним что-то ещё, тонкое, почти неуловимое, как память о запахе.

Яблоко.

Не свежее. Тёплое, печёное, с корицей, как в тот день, когда...

Какой день?

Я замер. Что-то вспыхнуло у меня за глазами, коротко, как спичка в темноте. Звонкий детский смех. Чьи-то холодные пальцы на моём запястье. И колокольчик, тонкий, серебряный, который звякнул где-то совсем близко, в двух шагах, и умолк.

Всё.

Я стоял посреди кабинета с чужой перчаткой у лица и слышал, как бьётся кровь в висках. Через секунду всё погасло. Шесть недель вернулись на своё место, белые, гладкие, пахнущие ничем.

Но колокольчик я слышал. Я слышал его. Впервые за три года что-то пробилось сквозь стену.

Я спрятал перчатку в карман. Потом вышел в коридор и сказал дежурному, чтобы Лиару Кейн перевели из допросной в другую комнату. С окном. С кроватью. И с запасом карамели.

Когда дежурный ушёл, я вдруг понял, что стою с поднятой рукой и улыбаюсь, и тут же убрал улыбку. Она мне не принадлежала.

Или принадлежала.

Или это одно и то же.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner