Франко. Самая подробная биография испанского диктатора, который четыре десятилетия единовластно правил страной

Четырнадцатого сентября 1926 года у Франко родился первый и единственный ребенок – Мария дель Кармен. Это произошло в Овьедо, куда донья Кармен поехала к своему умирающему отцу[207]. Рождение дочери явилось вершиной его семейной жизни. Спустя годы он скажет: «Когда родилась Карменсита, я думал, что сойду с ума от радости. Я хотел бы иметь еще детей, но не вышло»[208]. Ходили упорные слухи, что Кармен в действительности была приемной дочерью Франко, настоящим отцом которой, возможно, был гуляка братец Рамон. Свидетельств, подтверждающих эти слухи, нет, а почву им дали, во-первых, тот факт, что нет ни одной фотографии, на которой была бы видна беременность Кармен Поло, а во-вторых – беспутный образ жизни Рамона[209]. Сестра Франко, Пилар, очень старалась опровергнуть это в своих мемуарах, не раз говоря в них, что видела Кармен Поло беременной, но при этом ошибается в датах на два года[210].

В Мадриде у Франко было много свободного времени. Он не старался отравить жизнь своих подчиненных неожиданными проверками, а давал им спокойно заниматься делами. Этой тактики он позже придерживался и в отношении своих министров. Квартиру он снял на красивой улице Кастеллана и часто бывал в обществе. Он регулярно виделся со своими военными друзьями по Африке и академии в Толедо на собраниях или вечеринках в элитном клубе «Ла-Гран-пенья» (La gran Peсa), в кафе «Алкала» и «Гранвиа». В число его относительно близких знакомых входили Милян Астрай, Эмилио Мола, Луис Оргас, Хосе Энрике Варела и Хуан Ягуэ[211]. Живя в Мадриде, он интересовался кино и был вхож в круг политика и писателя Наталио Риваса, члена Либеральной партии[212]. По приглашению Риваса Франко вместе с Миляном Астраем снялся в фильме «Неудачное замужество» (La Malcasada) режиссера Гомеса Идальго. Там он сыграл маленькую роль офицера, вернувшегося с африканской войны[213].

На этом отрезке жизни, как и позже, Франко не проявлял заметного интереса к повседневной политике. И тем не менее стал подумывать, что мог бы когда-нибудь сыграть известную политическую роль. Популярность среди общественности, приобретенная им после Алусемаса, стремительная служебная карьера и компания, в которой он вращался теперь в Мадриде, – все это давало ему понять, что он представляет собой заметную фигуру общенационального масштаба. Потом он скажет: «По своему возрасту и престижу я был призван оказать высочайшую услугу нации». Очевидный политический успех, достигнутый армией при Примо де Ривере, тоже способствовал его мыслям о своем высоком предназначении. Он утверждал потом, что, готовясь к возложенным на него трансцедентальным задачам и пользуясь тем, что служба в Мадриде не отнимала много времени, он начал читать книги по современной истории Испании и политэкономии[214]. Читал ли он много, сказать трудно: все его книги пропали в 1936 году во время налета на его квартиру анархистов. Но, очевидно, ни его речи, ни его записи не обнаруживают глубоких познаний в истории или экономике.

Если принять во внимание его любовь поболтать, то он скорее говорил об экономике, нежели читал о ней. Как он утверждал потом, в то время он начал «довольно часто ходить к управляющему банка Бильбао, где у Кармен были кое-какие сбережения». Этот банкир отличался обходительностью и интеллигентностью, и, видимо, именно он пробудил у Франко интерес к экономике. Франко также обсуждал в кругу ближайших друзей и знакомых современные политические проблемы. Весьма возможно, что беседы за кофе с друзьями, в основном такими же «африканцами», как он сам, только укрепили его предрассудки. Тем не менее потом он высоко оценивал значение этих бесед[215].

Чтение и беседы на дружеских посиделках необычайно укрепили самоуверенность Франко. Отдыхая в 1929 году в Хихоне, он неожиданно встретился там с генералом Примо де Риверой. В этот момент министры правительства Примо совместно проводили время вдали от Мадрида, и диктатор пригласил Франко отобедать с ними – что следовало считать знаком большого расположения к молодому генералу. Польщенный Франко оказался на обеде в компании Хосе Кальво Сотело, великолепного министра финансов, который в этот период разрабатывал меры по защите песеты от последствий огромного дефицита платежного баланса, неурожая и первых признаков Великой депрессии. Франко стал уверять Кальво Сотело – чем привел его в сильное раздражение, – что нет смысла тратить золотовалютные запасы Испании на поддержание песеты, а лучше эти средства вложить в промышленность. Аргументация Франко была предельно простой: он исходил из представлений о том, что нет нужды связывать курс песеты и с национальными резервами золота и валюты, поскольку их величина все равно держится в секрете[216].

Экономические трудности, обсуждавшиеся во время обеда, были не единственной проблемой диктатуры. Армия оказалась глубоко расколотой, и часть ее находилась в оппозиции режиму. Парадоксально, но Франко оказался в выигрыше после самой серьезной ошибки, совершенной диктатурой в военном вопросе. Примо де Ривера хотел реформировать устаревшую структуру испанской армии и, в частности, сократить раздутый офицерский корпус. Его идеалом была небольшая профессиональная армия, но из-за отказа от политики полного ухода из Марокко к середине 30-х годов армия численно выросла и подорожала. К 1930 году офицерский корпус удалось сократить только на десять процентов, а армию в целом – более чем на 25 процентов. Эти сокращения обошлись чрезвычайно высокой ценой – недовольством военных. Большие суммы ушли на модернизацию армии, но результаты, в частности рост механизированных соединений, были разочаровывающими[217].

Относительная неудача реформы по техническому переоснащению армии меркла перед другой неприятной проблемой, раскалывающей армию. Попытки диктатора искоренить разногласия между артиллерией и пехотой в вопросах повышения по службе вызвали широкий общественный резонанс и нанесли большой ущерб моральному духу армии. В значительной мере именно из-за этого возникли в 1917 году «хунты обороны». Трения между пехотой и особенно «африканцами», с одной стороны, и артиллерией и инженерно-саперными войсками, с другой, происходили из-за того, что офицеру инженерно-саперных войск или командиру батареи было куда труднее проявить себя, чем офицеру, лично водившему солдат в атаки на врага. Свое недовольство системой повышений, которая давала преимущества пехотинцам колониальной армии, артиллерийский корпус в 1901 году выразил тем, что поклялся не принимать повышений, не основанных на выслуге лет, а боевые заслуги отмечать наградами и другими поощрениями.

Когда Примо де Ривера пришел к власти, считалось, что он придерживается позиции артиллеристов. Но потом, в результате контактов с офицерами пехоты в Марокко и особенно после алусемасской операции, он, похоже, изменил свое мнение[218]. Приказами от 21 октября 1925-го и 30 января 1926 года он сделал систему повышений более гибкой. Это дало ему возможность отмечать смелых или способных офицеров, но одновременно открывало ящик Пандоры – фаворитизм. Напряженность в среде офицеров возросла, а 9 июня 1926 года диктатор выпустил непродуманный приказ, обязывающий повсеместно применять принцип повышения в звании по заслугам. Тем, кто получил награды вместо повышений, должны были быть присвоены звания задним числом. Возмущение в офицерском корпусе по поводу бестактного вмешательства диктатора в щепетильные вопросы армейской жизни привело к более тесным контактам между определенной частью офицерства и либеральной оппозицией режиму. Закончилось это неудачной попыткой переворота 24 июня 1924 года, известной как Санхуанада (Sanjuanada)[219][220]. В августе попытка претворить в жизнь этот приказ привела к новой попытке мятежа среди офицеров артиллерии, закрывшихся в своих казармах. В Памплоне пехотинцы открыли огонь, когда их послали приостановить «стачку» артиллеристов. Начальник Артиллерийской академии в Сеговии за отказ уйти со своего поста был приговорен к смертной казни, которую потом заменили пожизненным заключением[221]. Во время всех этих событий Франко вел себя осторожно, стараясь держаться в стороне. Ведь он больше чем кто-либо имел причины быть довольным системой повышения за заслуги.

Примо де Ривера победил, но – ценой раскола в армии и подрыва ее верности королю. Его политика вызвала недовольство многих офицеров и привела их на республиканские позиции. И в свое время часть армии отказала в поддержке Примо, допустив его свержение и приход Второй республики в апреле 1931 года[222]. Зато «африканцы» остались приверженными диктатуре и были весьма враждебно настроены по отношению к демократической республике[223]. Действительно, линии раздела, появившиеся в двадцатые годы, останутся и в 1936 году, и в период Гражданской войны. Многие из тех, кто встал в оппозицию Примо, будут потом использованы республиканцами. В противоположность им «африканцы», включая Франко, во времена республики утратят свое привилегированное положение.

Противоречия между артиллерией и пехотой, между сторонниками «хунт обороны» и «африканцами» непосредственно повлияли на судьбу Франко. В 1926 году диктатор убедился, что основная проблема, вызвавшая споры о системе повышений кроется в существовании отдельных военных академий для обучения офицеров четырех основных родов войск: пехотная в Толедо, артиллерийская в Сеговии, кавалерийская в Вальядолиде и инженерно-саперная в Гвадалахаре. Он пришел к заключению, что Испании нужна общая академия, и решил возродить Генеральную военную академию (Academia General Militar), которая существовала некоторое время в период так называемой «первой эпохи», между 1882 и 1893 годами[224]. К этому времени, особенно после Алусемаса, Примо питал к Франко горячую симпатию. Он говорил Кальво Сотело, что Франко – тот еще малый и у него впереди блестящее будущее не только благодаря его чисто военным способностям, но и развитому интеллекту[225]. Диктатор явно прочил Франко на важный пост. И он послал его во Францию, в военное училище в Сан-Сир, которым тогда руководил Филипп Петэн, с заданием ознакомиться с его структурой. Двадцатого февраля 1927 года Альфонс XIII одобрил план создания подобной академии в Испании, и 14 марта 1927 года Франко включили в комиссию по ее основанию. Королевским декретом от 4 января 1928 года он был назначен первым начальником этой академии. Франко выразил пожелание, чтобы академия находилась в Эскориале, но диктатор настоял на Сарагосе. Годы спустя Франко будто бы говорил, что если бы академию разместили в Эскориале, а не в 350 километрах от столицы, падения монархии в 1931 году можно было бы избежать[226].

Перейдя на службу в академию, Франко оставил за спиной солдатский период своей жизни, благодаря которому он завоевал свою репутацию. Никогда больше не доведется ему ходить с солдатами в атаку. Эта перемена в его жизни оказала на него более существенное влияние, даже чем женитьба и рождение дочери. До 1926 года Франко был героическим воином, знаменитым командиром, водившим в бой колонны, бесстрашным, если не бесшабашным. Теперь же, осознав свой общественный вес, он рисковать собой больше не будет. В Марокко это был безжалостный поборник дисциплины, умеренный в потребностях, одинокий человек, почти без друзей[227]. После возвращения на полуостров он, похоже, несколько смягчился, хотя оставался преданным идее безусловного следования дисциплине. Однако теперь он мог смотреть сквозь пальцы на лень и некомпетентность своих подчиненных, теперь ему важно было иметь союзников, которыми он мог манипулировать и поощрять наградами. Он стал довольно общительным человеком, завсегдатаем клубов и кафе, где мог выпить рюмку и дать волю своей склонности поболтать в компании военных друзей, рассказывая анекдоты и вспоминая боевые эпизоды[228].

До конца 20-х годов он мало чем напоминал типичного галисийца, в которого превратился на склоне лет, – медлительного, хитрого, скрытного. Это был человек дела, отдававший почти всего себя военной карьере. Его ранние записи относительно бесхитростны, искренни, он с душой пишет о людях и городах. Конечно, он никогда себя до конца не раскрывал. Его военный опыт, прежде всего африканский, укрепил его в кое-каких представлениях о политике, он был враждебно настроен к левым и сепаратистским движениям. Если он и читал кое-какую литературу по политике, экономике и новейшей истории, то только для того, чтобы найти подтверждение своим предубеждениям, а не в поисках истины. Теперь его речи приобретают витиеватость и помпезность. Он становится осторожнее, отчасти ощущая ответственность за семью, но, главным образом, в связи с осознанием потенциальной политической важности своей персоны. В некоторых кругах он становится объектом поклонения, у него появляется все больше оснований считать, что изо всех генералов у него наиболее блестящие перспективы[229]. На него посыпался град почестей и престижных должностей. Разговоры о том, что он оказался самым молодым генералом в Европе, не могли остаться незамеченными им, как и мысль о том, что его охраняет само провидение – идея особенно дорогая его жене. Не без влияния жены его неразлучный друг и кузен Пакон становится летом 1926 года его адъютантом[230].

В конце мая 1929 года в журнале «Эстампа», в разделе «Женщина в доме знаменитого мужчины», появляется редкое интервью с Кармен Поло и ее мужем. Интервьюировал их Луис Франко де Эспес, барон де Мора, ярый почитатель Франко. Оно равно касалось как «знаменитого мужчины», так и «женщины в доме». Когда Франко спросили, удовлетворен ли он своим нынешним статусом, последовал сентенциозный ответ: «Я удовлетворен тем, что служил своей Родине не жалея сил». Барон поинтересовался, кем бы Франко хотел быть, если бы не стал военным, на что тот сказал: «Архитектором или морским офицером. Однако в возрасте четырнадцати лет я против воли отца поступил в академию в Толедо». Впервые Франко упомянул о своем несогласии с отцом. У того не было причин препятствовать этому шагу, но если бы он захотел, то, можно не сомневаться, без труда навязал бы свою волю. Очевидно, Франко хотел противопоставить любимую военную карьеру ненавистному отцу.

«Все это, – продолжал Франко, – касается моей профессии, потому что, кроме нее, я всегда увлекался рисованием». На его сетования по поводу отсутствия времени заниматься хобби Кармен перебила мужа и рассказала, что он раскрашивает тряпичных кукол для дочки. Затем речь перешла на «красивую подругу генерала, прячущую свою фигурку под изящным платьем из черного крепа». Покраснев, она вспомнила, как они с мужем влюбились друг в друга на сельском празднике и как он настойчиво ухаживал за ней. Играя роль преданной подручной государственного мужа, в качестве главных его недостатков она отмечает: «Он слишком любит Африку и читает книги, в которых я ничего не смыслю». Перейдя к Франко, барон де Мора спросил о трех самых памятных вехах его жизни, на что Франко ответил: «День, когда испанская армия высадилась в Алусемасе, момент, когда прочел, что Рамон достиг Пернамбуко, и неделя, когда мы поженились». Тот факт, что рождение дочери не фигурирует в списке, наводит на мысль, что Франко хотел выставить на первый план патриотизм, не разбавленный «недостойной мужчины» сентиментальностью. Когда Франко спросили о самой большой мечте, он сказал, что думает о том, чтобы «Испания вновь стала такой же великой, как когда-то». Потом его спросили, относит ли он себя к политикам, и он твердо отрубил: «Я солдат» – и заявил, что его самое сильное желание – «пройти незамеченным». «Я очень благодарен, – продолжал он, – за выражение симпатий ко мне, но вы не можете представить, как это раздражает – чувствовать, что на тебя смотрят, о тебе говорят». Кармен сказала, что больше всего ей нравится музыка, а больше всего не нравятся эти «марокканцы». У нее осталось очень мало приятных воспоминаний о пребывании в Марокко, где она проводила время, утешая вдов[231].

В Сарагосу Франко прибыл 1 декабря 1927 года, чтобы осмотреть комплекс зданий нового учебного заведения. Вступительные экзамены первого набора состоялись в июне 1928 года; 5 октября того же года начались занятия, но поскольку новые здания еще не были сданы, слушателей пока разместили во временных казармах. В речи нового начальника академии нашла свое отражение философия, которую он позаимствовал у матери. Ее смысл – «кто страдает, тот и побеждает»[232]. Он также призвал курсантов следовать «десяти заповедям» (decalogo), которые он составил по аналогии с «декалогом», придуманным Миля-ном Астраем для Легиона. Написанные в весьма напыщенной манере, заповеди были таковы: 1) проявляй любовь к отечеству и верность королю каждым своим поступком; 2) пусть высокий воинский дух проявляется в исполнении твоих профессиональных обязанностей и дисциплине; 3) соединяй чистый дух рыцарства с постоянной заботой о своей репутации; 4) с любовью относись к исполнению своих служебных обязанностей, делай все добросовестно; 5) не ропщи и другим не давай; 6) добивайся, чтобы тебя любили подчиненные и уважали начальники; 7) вызывайся добровольцем на все наиболее опасные и рискованные задания; 8) следуй духу товарищества, будь готов отдать свою жизнь за товарища, радуйся успехам и наградам товарищей; 9) будь решителен и готов брать на себя ответственность; 10) будь смел и самоотвержен[233].

Поколение курсантов, воспитанное в Сарагосской генеральной военной академии, когда ею руководил Франко, – в ее так называемую «вторую эпоху», с 1928-го по 1931 год – получило значительно больше практических навыков, чем в свое время слушатели академии в Толедо. Франко настаивал, чтобы занятия в аудиториях шли не только по учебникам, а основывались бы на практическом опыте преподавателей[234]. От слушателей добивались высокого мастерства во владении оружием и бережного ухода за ним. На высоком уровне была конная подготовка выпускников. Франко сам на коне руководил наиболее сложными учениями. Однако главный упор делался на «моральные» ценности: патриотизм, верность королю, воинскую дисциплину, готовность пожертвовать жизнью, смелость[235]. Мысль о том, что только благодаря моральному духу можно одержать верх над численно и технически превосходящими силами противника, проходила красной нитью через доктрину Франко. Собственный опыт начальника академии, полученный им во время примитивной во всех отношениях марокканской войны, не давал поднять уровень тактической и технической подготовки в Сарагосе на достаточно высокий уровень, зато значительные усилия шли на дискредитацию идеи демократии.

Во время Гражданской войны офицеры, выпускники академии, вспоминали о нем как о завзятом ревнителе дисциплины. На улицах Сарагосы он мог притворяться разглядывающим витрины, но сразу замечал курсантов, старавшихся прошмыгнуть мимо и не отдать честь начальнику академии, потом своим высоким и спокойным голосом, с нотками недовольства, он подзывал к себе провинившегося. Помня о ночных похождениях своих товарищей в Толедо, Франко требовал, чтобы все курсанты, уходящие в город, имели при себе по крайней мере один презерватив. Он мог неожиданно остановить слушателя прямо на улице и проверить его предохранительную экипировку. Те, у кого презерватива не было, подвергались строгому наказанию[236]. В речи на выпуске 1931 года он причислил к своим заслугам перед родиной на посту начальника академии искоренение венерических заболеваний среди слушателей в результате «бдительности и предохранения»[237]. Его гордость этим достижением нашла свое отражение и в разговоре с преподавательницей английского языка, когда он похвастался ей тем, что «безжалостно боролся с грехом» среди курсантов в Сарагосе[238][239].

Период, когда академией руководил Франко, впоследствии был расценен как время торжества «африканцев» и других правых армейских офицеров и ущемления интересов либерального и левого офицерства. Брат Рамон писал Франко, что в его академии дается «пещерное образование». Напротив, для известного «африканца» генерала Эмилио Молы это был пик совершенства[240]. По заведенному в академии порядку, преподавательский состав набирался с учетом военных заслуг, и меньшее внимание обращалось на знание предмета. Получилось, что в штате академии доминировали друзья Франко по Африке, большинство которых очерствели на безжалостной колониальной войне и были скорее известны своей идеологической твердостью, чем интеллектуальными способностями. Среди 79 преподавателей 34 пришли из пехоты, 11 – из Легиона. Заместителем начальника академии был полковник Мигель Кампинс, добрый друг Франко, его товарищ по оружию, с которым они вместе участвовали в боях под Алусемасом. В высшей степени компетентный профессионал, Кампинс разработал программу боевой подготовки в академии[241]. В руководство академии входили также Эмилио Эстебан Инфантес, позже оказавшийся замешанным в неудачной попытке переворота, предпринятой Санхурхо в 1932 году, Бартоломе Барба-Эрнандес, который потом, накануне Гражданской войны, станет лидером заговорщической организации «Испанский военный союз» (Union Militar Espaсola), и близкий друг Франко в течение всей его жизни Ка-мило Алонсо Вега, будущий министр внутренних дел. Практически всем без исключения преподавателям академии было уготовано сыграть важную роль в мятеже 1936 года. При таком руководстве в академии не могли не насаждаться дух безжалостности и высокомерия, характерный для Легиона, идея о том, что армия является верховным арбитром политических судеб страны, приверженность к дисциплине и слепому послушанию. Огромная часть офицеров, прошедшая через академию, вошла потом в Фалангу. Еще большее их число сражалось во время Гражданской войны на стороне националистов[242].

В период пребывания на посту начальника академии Франко выработал стиль «пусть делают, как делают» (dejar hacer), который будет доведен до крайности, когда Франко станет главой государства. Те из преподавателей, которые работали без напряжения, не наказывались, но и не ходили в фаворитах. Энтузиастам же предоставлялась полная возможность проявлять инициативу. Преподаватель, любивший футбол, становился тренером, заядлому садоводу вручалось садовое хозяйство академии, любителю-фотографу отдавали фотолабораторию. О ленивых или некомпетентных Франко просто говорил: «Не вижу в нем изюминки» (A Fulano, no le veo la gracia), но никогда не наказывал тех, кто не тащил своего груза.

Приезд Франко в Сарагосу привлек к себе внимание местной общественности. Франко с удовольствием окунулся в светскую жизнь, стал ходить на обеды, переходившие в затяжные вечеринки, на которых присутствовали его друзья-военные и местные аристократы средней руки. Побуждаемый доньей Кармен, он начал заводить знакомства с влиятельными семействами. Франко всегда предпочитал мадридской провинциальную светскую жизнь – будь то в Овьедо, Сеуте или Сарагосе, – что, пожалуй, объяснялось его происхождением из маленького городка[243]. На фотографиях видно, что Франко в вечерних костюмах чувствует себя хуже, чем в военной форме. С большим удовольствием он ходил на охоту. Выматывающие нагрузки Марокко остались позади, и он с радостью отдавался охоте – это были и тренировки, и удовольствие. Можно предположить, что на охоте он давал выход собственной агрессивности.

Именно в сарагосский период жизни в нем стали крепнуть антикоммунистические и авторитарные настроения. Незадолго до переезда из Мадрида в Сарагосу его, как и нескольких офицеров более низкого звания, подписали на издававшийся в Женеве антикоминтерновский журнал «Антан интернасьональ» (Bullitin de L’Entente Internationale contre la Troisie`me Internationale). Его основали швейцарец Теодор Обер (Aubert) и русский белоэмигрант Георгий Лодыженский. Журнал отличался крайним антибольшевизмом и восхвалял успехи фашизма и военных диктатур, считая их оплотом антикоммунизма. Эмиссар журнала полковник Одье (Odier) приезжал в Мадрид и договорился с Примо де Риверой, что военное министерство оформит подписку на несколько экземпляров и распространит их среди офицеров армии[244]. Это на всю жизнь сделало Франко антикоммунистом, а также сыграло свою роль в превращении Франко из солдата – искателя приключений 20-х годов – в отличающегося подозрительностью и консервативностью генерала 30-х. Получая журнал до 1936 года, он научился видеть коммунистическую угрозу везде и всюду и стал верить в то, что испанские левые сознательно или бессознательно служат интересам Коминтерна. В 1965 году Франко поведал о влиянии, оказанном на него журналом, Брайену Крозьеру (Crozier) и Джорджу Хиллсу. Он сказал Хиллсу, что журнал выработал у него бдительность относительно возможной фланговой атаки со стороны невидимого (коммунистического) противника. У Крозьера создалось впечатление, что знакомство Франко с деятельностью Коминтерна по своей значимости стало в его жизни событием, равным рождению дочери[245].

Другим важным событием, оказавшим влияние на Франко, оказалась поездка весной 1929 года в Генеральную пехотную академию германской армии в Дрездене. Он был потрясен тамошней организацией и дисциплиной. По возвращении он сказал своему двоюродному брату Пакону, что на него особое впечатление произвел в академии культ уважения к полкам, которые принесли Германии громкие победы в прошлом. Он с симпатией относился к стремлению Германии освободиться от оков Версальского договора[246]. Это было началом романа между двумя странами, который окрепнет в период Гражданской войны, достигнет своего пика в 1940 году и дотянет до самого 1945 года.