Тот Дом

Это было как пощёчина, только ещё хуже. Битьё по щекам Геся научилась сносить ещё в гимназии – так девочек учили отделяться от тела, принимая, что боль и унижение от взрослой жизни не должны трогать душу.

– Не кручиньтесь так. В том нет вашей вины, элементарная теория доказательств: нельзя доказать отсутствие чего-то, можно доказать только наличие чего бы то ни было. Я никогда не смог бы узнать о фактическом отсутствии у вас супруга, если бы не наличие развода.

Никакой надежды. Ни единого шанса на успех. Только ужасный стыд человека, пойманного с поличным, горит на щеках, не даёт Гесе впасть в уныние. Совершенно неподвижная, словно каждое едкое слово медведя высасывает из неё силы, Геся попыталась выпрямить спину.

Просто назло.

– Кстати сказать, вот с ним я бы поработал, – только Геся думала, что всё кончилось, как Вехтенбергский добил её окончательно: – передайте своему отцу: я с радостью и энтузиазмом возьмусь за его дело, когда он решит признать своего единственного сына. Не бесплатно, конечно…

Несколько шагов к столу… она всё же не удержалась и споткнулась, но упрямо, пусть безвольными руками, стала собирать со стола бумаги.

“Что же… это изначально была шаткая авантюра. Я была готова к тому, что ничего не выйдет” – успокаивала она себя. – “Ничто не вечно под луной. Когда-нибудь настанут времена, когда женщина станет вровень с мужчиной. Когда не нужно будет лгать и пресмыкаться, вечно угождать самодуру-отцу – чтобы отпустил хотя бы в гимназию, ничтожеству-мужу – чтобы не лишил денег на булавки, слепому суду – чтобы не отобрали последнюю рубашку”.

Только уходя Геся позволила себе последний взгляд на Вехтенбергского. Не глянув в ответ, он потёр лицо. Геся перевела взгляд на конверт и снова на мужчину. Расстроенная, кроме того, растоптанная, она и не заметила, как Илья Альбертович промахнулся мимо карандашного стакана, уронив перо.

Да, сейчас она проиграла.

Да, она понятия не имеет, что ей делать дальше.

Да, скорее всего, она уже никогда не встретит этого одного из многих константинопольских поверенных, но Геся намерена прожить долгую жизнь в своём прекрасном доме, пусть пока и не знает как. Авось и встретятся.

Тогда она ему и отплатит за сегодняшнее унижение.

Только закрыв тяжёлую дверь, она, наконец, смогла вдохнуть впалой грудью.

Труднее всего было признаться себе, что всё напрасно. Что столько жертв ради брака с представителем знатного рода, столько горестей, пережитых в замужестве, столько лишений в ходе развода, а она так и осталась купчихой. Дочкой ялтинского выкреста. Благородная женщина, настоящая дворянка по крови никогда бы опустилась до такой похабщины с каким-то мужланом.

О том, что предок этого мужлана когда-то женился на дочери русского царя, Геся старалась не думать.

Вопрос на засыпку: как знал, куда бить? Попал же по самому больному!

Прислонившись к двери, она оставалась стоять в приёмной – нужно прийти в себя. Френсин продолжала свои церемонии с телефонной трубкой. На Гесю она внимания не обратила.

Как же ей здесь плохо, неуютно. Адвокатская контора, хоть и с претензией на роскошь, по сути своей, всё равно оставалась местом казённым. Сухим, индифферентным, бездушным. Пора домой! Бежать со всех ног, запереть калитку, скинуть эти тряпки, пропахшие мужиком, оказаться в живых стенах, и, навести, наконец, порядок в саду!

Внезапно прозвучал дзиньк трубки, брошенной на рычаг аппарата. Френсин неслась прямо на Гесю, натурально бегом – Геся посторонилась.

– Илья Альбертович! – влетела секретарь в кабинет к шефу. – Илья Альбертович, только что звонили из порта! – секретарь задыхалась. Не видя Френсин, Геся слышала, как сложно той говорить.

– Что там, говори быстро! – вместе с голосом поверенного зашуршали бумаги.

– Только что затонула “Ди Фрау Мария”, – чуть не прошептала Френсин.

Если бы Геся могла увидеть сейчас секретаря поверенного – забеспокоилась бы даже она. На бледном, как та бумага, лице англичанки отражался страх.

– Что-о-о? Что ты сказала?

На этот раз грохот сопроводил сказанное.

– Сегодня утром его величество Алексей второй подписал высочайший указ “О возбранении входа во все порта российские военным и коммерческим кораблям Дании принадлежащим”, – преодолевая собственную робость, заговорила Френсин, прекрасно понимая: промедлением в докладе она только ухудшит своё, и без того незавидное положение: – через два часа в Константинополь пришёл ваш галиот. Шкипер не мог знать об указе, в гавань его не впустили, а назад таможня идти запретила, из-за встречного ветра. Корабль стал на рейде на якорную стоянку, – как не спешила Френсин говорить, выходила медленно, она даже не подошла к сокрушительной для шефа сути. – Он правильно встал, Илья Альбертович! И справа, и слева было достаточно места для прохода кораблей. Но из нашей гавани вышел военный корабль, и выступающим якорем проломил борт вашему галиоту. В рапорте указано, что это следствие неудачного манёвра…

– Неудачный манёвр?! – неверяще пророкотал Вехтенбергский.

– Случайность, Илья Альбертович… никто не виноват. Погода не позволила развернуться, – англичанке хотелось бежать, скрыться от бури, что сейчас надвигалась на неё в лице взбесившегося шефа, чьего нрава опасались все, кто знал его близко.

– Что с “Ди Фрау Марией”?

– Она затонула. За час.

– Френсин, скажи мне, что мои деньги, вложенные в их товары, успели спасти! – судя по голосу, поверенный плут был готов поверить в любое чудо.

– Не успели, ничего не успели. Но никто не умер…

– Умерли мои деньги!

– Илья Альбертович, вам потому и не позвонили сразу. Боялись. Только что галиот подняли со дна, со всеми товарами. Ещё можно высушить кофе и специи! Всё можно спасти, а корабль отремонтировать, только…

Невидимая Гесе секретарь сейчас сжалась в пружину.

– Френсин! – медвежий рёв.

– В Константинополе нет пакгауза9, готового принять датское судно. Наш человек обзвонил все, но никто не может их взять, боятся.

– Чего можно бояться, если в докладе сказано, что это случайность? – Вехтенбергский сделал шаг к Френсин.

Она постаралась незаметнее шагнуть от него.

– Что если они помогут, то после помощи датскому кораблю и их того… случайно. По неофициальной информации на борту военного корабля были гардемарины…

Взвешивать и продумывать Гесе было некогда.

Она достала маленькую, отделанную кожей, записную книжку, вспоминая, куда в последний раз писала отцу, и уже крутила диск аппарата.

– Барышня, межгород, пожалуйста, соедините с Кызылом, будьте добры, номер 30930.

Потянулось ожидание.

Френсин с Вехтенбергским, забывшие о ней, оба выбежали из кабинета.

– Куда вы телефонируете? – Френсин.

– Ещё и межгород? – поверенный жмот.

Ну хоть отвлёкся от гонца дурных вестей.

Английская лиса не преминула этим воспользоваться – оказалась в противоположном конце приёмной от медведя.

– Да, спасибо, – ответила Геся телефонистке на её: “соединяю”.

– Папа, здравствуй! Как твоё здоровье? Как Костя? Очень рада, целуй его за меня. Папа, голубчик, у меня к тебе вопрос на засыпку: нет ли, часом, твоего корабля сейчас в порту Мраморного моря? Нет? О, это чудно. А твои пакгаузы? Папа, можно ли воспользоваться лишь одним? Нет, ненадолго. Не дольше недели. Да всё типично: ветер сделал крен, и линейный корабль зацепил судно. Да, да, прислушалась к твоему совету, да. Пытаюсь вот, как-то… маневрировать. Не беспокойся… – лишь на последний вопрос она не знала, как ответить при посторонних. – Да, папа, конечно, – но Эмиль Гольфман требовал конкретного ответа: – полно, папа, конечно, не даром, не тревожься. Я проконтролирую, будь покоен. Да, да, поняла. Телефонируй, будь добр, распорядись. Спасибо, целую, папа.

Геся быстро записала надиктованное, пока не забыла, замешкалась, но поняла: Френсин нужнее, ей и отдала вырванную бумажку.

– Здесь адрес склада и управляющего. Отправьте кого-нибудь, как только до него дозвонятся, он откроет для вас помещение.

На прощанье она скользнула победным взглядом по широким плечам медведя. Полно!

Ни о каком бескорыстии речи не шло.

Элементарный реванш для успокоения собственных нервов – ничего сверх этого.

Он выставил Гесю мелкой хищницей, купчихой, охотницей? Что ж, пусть теперь побудет у неё в долгу.

глава 6

“Недолго… пламень чистой веры

Легко навек я залил в них…

А стоили ль трудов моих

Одни глупцы да лицемеры?”

Стены, как оказалось, лечат. Даже почище сладкого вина! А родные стены и хорошее вино, так и вовсе, творят чудеса!

Константинополь переливался голосами цветочников и булочников, шорохом туристов. Всё вместе это походило на единую музыку, идеальную мелодию. Сперва Геся наслаждалась ею, читая французский роман на крыльце, куда вытащила кресло-качалку. На кухне оно ей было без надобности, но и менять дислокацию проклятое седалище отказывалось наотрез. То оно не проходило в дверной проём, то казалось неподъёмным по тяжести, то Геся спотыкалась на пустом месте.

Ей уже было расхотелось отдыхать!

Только выдохшись окончательно, мадам Кантимир топнула ногой, угрожающе нависнув над предметом мебели:

– Я здесь хозяйка, упрямая ты деревяшка! И это я тебе говорю, что стоять ты будешь на веранде, и читать я буду под пледом на свежем воздухе. А если упираешься – выставлю вон и вся недолга!

Сквозняк открыл кухонное окно, и Геся приняла этот звук как добрый знак.

Но приметы, к великому Гесиному сожалению, мебель не двигают, поэтому немного попыхтев, кресло она всё же пристроила. А рядом с ним и старинный кофейный столик, при прежних хозяевах живший у рояля в гостиной. Лёгкой рукой Геся Эмильевна нарушила их союз, чему радовалась несказанно, читая на французском роман об убийствах в старом замке в Тулузе. Портвейн сегодня отдавал ей ириской, в бокале он переливался на закатном солнце, играя в солнечные зайчики с куполом святой Софии – Геся ловила их, изредка отрываясь от книги, чтобы сделать глоточек. Вместе с солнечными зайчиками она видела стайки голубей, как по команде взлетающих над бывшей площадью Султанахмет, ныне – площадь Ипподром.

Услышав шорох, она обернулась – из-под того самого камня на крыльце выползла змея и юркнула с высокого крыльца прямёхонько в терновый куст.

По тёплому жёлтым зажглись фонари, давая команду ветру, и тот разгулялся не на шутку. Уже по-ноябрьски холодный, он так сюрреалистично врывался в нагретый воздух, что казался призраком самого себя. Пробежался по саду, поскрипел голыми ветками величественного чинара, и скрылся в Босфоре, как его и не было. Только шорох не успевших за бризом листочков по мостовой сада напоминал о недавнем визитёре.

В трактире на Александрийской заиграла музыка, и тогда Геся зашла в дом, придерживая на плечах пуховый оренбургский платок. Забросив на кухню сорванный по дороге апельсин, она готовилась ко сну, одолеваемая мечтами об ажурных фонарях в собственном саду, о плетёной мебели, которую непременно купит к весне, о вине, которое сделает из собранного винограда – чуть кисловатый запах упавших ягод доходил до веранды.

О ком она не думала, так это об Илье Альбертовиче, которому спать в эту ночь не предназначалось: наравне с матросами он бегал по трапу датского галиота, пытаясь спасти 4 мешка с кардамоном, 6 бочек с варёным в сахаре имбирём, 19 бочек сахарного песку, 7 бочек рому, 4 бочки с вином белым, 4 бочки водки, 4 бочки рейнского вина, 3 мешка гвоздики, 4 кипы выбоины10.

Тем страньше стало Гесино пробуждение.

Она открыла глаза посреди ночи, рывком. Словно чья-то рука в одночасье выдернула её из марева сна. Проморгалась в полутьме, пытаясь понять причину пробуждения. Безуспешно: косой лунный луч из закрытого окна, да тени от ветвей деревьев, с которыми разгулялся ветер. Геся так и не смогла понять, отчего проснулась.

Вдруг она услышала стук.

Не стук даже, а нечто похожее на перестук. Будто кто-то забавлялся, и перестукивался сам с собой за неимением партнёра в игре: тук, тук-тук, тук, тук-тук-тук, тук. Ужасный, жуткий, по своей невозможности звук. Кто-то стучал в окно. Не в её, Геси, спальни, но другое – окно второго этажа.

Геся схватила щётку с прикроватного столика, будто та могла ей помочь.

Словно почувствовав, что там, куда он стучит, нет ему товарища для игр, стук раздался в другом окне, ближе.

“Это неправда. Это просто не может быть правдой. Полно, наяву так не бывает. Мне это всё снится. Просто дурной сон, страшный сон. Но мне не страшно, мне ни капельки не страшно. Я прогрессивная женщина, я на дух не выношу эзотерическую чушь”.

Геся медленно накрыла рот рукой и почувствовала, что не может сдержать крик. Выронив деревянную щётку, она прижала ко рту и вторую ладонь.

Из тихого, стук в дальнее окно перерос в стук где-то в центральном крыле. Он приближался к ней. Ощупывал пустые комнаты, ища, с кем поиграть, стуча во все окна подряд.

“Может, это ветер? Просто ветер? Природа рождает любые аномалии, присовокупить туда физику…” – Гесе необходимо найти объяснение. Что-то простое, понятное.

Она зажмурилась в ожидании неизбежного.

Одиночный стук в её окно. Тук.

Добралось до неё.

Она сидела, не дыша. Тяжёлое буханье в груди заглушало все звуки, но не этот стук.

Тук-тук, тук-тук – еле-еле, будто костяшками пальцев что-то стучало в её окно. Видит её? Поэтому не уходит?

Тишина. Словно разглядывает застывшую Гесю, ждёт ответа.

Геся не могла сделать вдох – так сильно зажала себе рот, забыв про дыхание носом. Она не могла пошевелиться – тишина в эту секунду парализовала мир. Геся могла только молиться: чтобы это быстрее закончилось. И дышать. Не забывать дышать, иначе скачущему сердцу не выдержать.

Несколько мгновений полной тишины и оглушающе внезапный издевательски-длинный перестук в её окно. Оно забавляется, глядя на затравленного им живого. Ждёт ответного хода. И смотрит, отслеживает реакцию: насколько силён этот компаньон для его игры.

Геся не шевелилась. Горячие слёзы ужаса катились по её щекам, щекоча ледяную кожу, а она даже не могла повести рукой – утереть хоть одну.

Как вдруг такой громоподобный тук – в соседнюю, пустую комнату. Злой, яростный, рассерженный. Мстящий за то, что его не впустили. Гесе показалось, что стекло должно было разбиться в эту же секунду, но брызг осколков не последовало.

Тук чуть тише – в следующую.

Она слышала, как звук удаляется, но пошевелиться всё ещё не могла, как и открыть глаза. Последний стук в крайнее окно северного крыла и тишина. Благословенная тишина.

“Как это возможно? Что-то материальное… хуже того, что-то разумное делает это. Не случайно оно так задержалось у моего окна”, – ей нужно хвататься за реальность, чтобы не сойти с ума.

И тогда, как только Геся подумала, что всё кончено, что-то заколотило во входную дверь. Весомыми, мстящими, глухими ударами. С такими звуками и выбивали крепостные стены древних городов.

Геся вцепилась в матрац. Ей казалось, она чувствует, как её дом сотрясается от боли, что он боится этого, за дверью. Так же, как и его хозяйка. Не в силах выносить это, Геся открыла глаза, теперь не боясь громко дышать. Она точно знала, что всё сейчас там, на первом этаже, у входной двери.

И он понял, что его здесь боятся.

Редкие удары замолкли. И входная дверь заходила ходуном так, что Геся слышала наверху, как дёргается ручка, а вместе с ней и косяк. Словно мерзкий гость устал быть вежливым и намерен войти, чего бы это ему ни стоило.

“Не войдёшь! Не войдёшь! Не войдёшь! Это мой дом! Не пущу!” – от каждого произносимого еле слышного слова у неё разбегались мурашки, гоня прочь липкое оцепенение. Ледяными руками она обхватила себя за плечи.

Внезапно из ниоткуда, посреди ночи, послышалось тиканье часов и всё прекратилось.

Лампочка в ночнике затрещала – Геся отшатнулась. Но, как оказалось – зря. Уже через несколько мгновений она просто зажглась, без чьей-либо помощи.

Геся дрожала всем телом, но понимала – это дрожь облегчения. Тело просто не выдержало, наступил откат.

Вопрос на засыпку: что это вообще такое здесь творится?! – Одолевал Гесю всю ночь.

Немудрено, что утра она дождалась с трудом. После бессонной ночи находиться в доме ей было невыносимо. Босфор сегодня штормило, небо заволокло тяжёлыми серыми тучами, ветер выл так, что совсем не слышно шума города.

Мозаичное окно в вестибюле почти не давало света – только жалкие цветные пятна. Паранойя твердила, что что-то происходит за закрытыми дверьми – ей слышался шорох шёлковой обивки дивана. В другой комнате топот. Она смело, при свете дня шла в гостиную. Наотмашь открывала дверь и тут же ей мерещился мерзкий смех шёпотом у самого уха. В этот момент она готова была поклясться, что сказочные цветы и существа на обоях поменяли свои положения, а в скользнувших отражениях мелькают туманные лица.

Геся пооткрывала тяжёлые двери. Сделала так, чтобы всё было на виду, но то и дело оборачивалась на колыхнувшуюся тень от бархатной портьеры или блеснувший по паркету холодный солнечный луч. Даже картины, что украшали лестницу, казалось, пытаются свести её с ума. Стоило ей пройти мимо, как женщины прошлого меняли выражение лица, а погода на пейзажах портилась.

Ярилась.

Как и за стенами её дома.

Ясно, что тёплая осень сегодняшней ночью уступила место продирающим до костей ветрам. Но даже они не так страшны, как оставаться в доме одной. Особенно её сводило с ума тиканье. С той самой ночной минуты что-то стало тикать: тик-так-тик-так… отовсюду сразу и ниоткуда конкретно. Как если бы тикал сам дом.

Тёплый шерстяной свитер, заказанный специально для яхтенных прогулок, к нему же штаны под юбку – Геся вышла в сад. Она боялась уйти к винограднику и пропустить Али.

Сгребала разлетающиеся мокрые листья, просто, чтобы делать хоть что-то.

Море грохотала так, что она не слышала шума Александрийской, как если бы оказалась на одиноком острове в пучине океана. Рокоту волн безумно вторили бродячие кошки за забором – они кричали свои песни, чем аккомпанировали чайкам. Орущие птицы кружили над старым городом, и их крики так сильно походили на людские голоса.

Вот и скрип калитки.

Али отшатнулся от Геси. Не отдавая себе отчёта, он развернулся и уже сделал шаг назад, но хозяйка была быстрее.

– Пойдём-ка, дружок. Есть вопрос на засыпку, – она увлекла его подальше от дома, будто бы тот мог их подслушать. Усадила на скамью в беседке. – Расскажи мне, Али, кто жил в “Тихой змейке” до меня?

Даже вода в пруду пыталась подражать Босфору – то и дело по ней пробегала рябь, норовисто останавливаясь у земляного берега.

– Так знамо кто, госпожа, – мальчик пожал острыми плечами в тёплой курточке, – ведьма!

– Почему ты так говоришь?

– То не я, то мама, а маме люди.

– Полно, Али! Рассказывай всё что знаешь! – потребовала Геся, перекрикивая ветер.

Сегодня так сильно пахло морем. Казалось, вот-вот и солёные брызги долетят до её сада.

– Да что тут знать? – он громко шмыгнул носом и начал: – они приехали откуда-то с Балкан, из Румынии, кажется. Меня тогда и в помине не было, – Али достал из кармана штанов несколько подушечек парварды11, – да что меня! Даже моей бабушки! Дед тот был каким-то там не то профессором, не то археологом, – мальчик тяжело сглотнул, и резко сунул беляшку в рот, не останавливая рассказа, продолжил жуя: – большой, важный человек. А она дочкой его, она совсем мелочью была, когда они тут поселились. Профессор потом умер в старости, а всё время, что жил, бегал по городу: то там копал, то тут читал, – видимо, чтобы компенсировать неудобство рассказа, когда у тебя во рту тает сахар, он протянул Гесе открытую ладонь. – Мама делала, – и вернулся к сути: – вот он, тот старик, всех расспрашивал, кто что видел, кто что знает, книжки всё какие-то умные писал… Потом, как он помер, дочка его тоже, даже к прадеду моему приходила. Говорила, что по старым картам под нашим домом должна быть цистерна12. Как Базилика13, но не Базилика. Тогда только-только война кончилась, русские пришли. Дед же мой на войне остался, под Севастополем14, – непонятное, неприятное, иррациональное чувство вины человека, который ни в чём не виноват, побудило Гесю взять подушечку парварды. – Вот прадед тогда в шею её и выгнал. Лютовал. А для него они все, что румыны, что русские…

Концентрированная сладость растаяла на языке, и Геся одёрнула парнишку:

– Али!

– Вот и я говорю: она где-то чего-то начиталась… только нет под нашим домом никакой цистерны! Императорский дворец есть15, а цистерны нету.

– Как это, Али? Какой дворец? Что ты говоришь?

Гесе теперь до жути хотелось пить. До жути, но не до того, чтобы идти в дом.

– Как есть, госпожа! Моя мама, знаешь какой лахмаджун16 делает?

– Али!

– Да я же рассказываю! Маме рецепт бабушка дала, а бабушку её мать научила, а ту – свекровь, она грузинкой была, ничего не умела, бабушка говорила. Вот, а муж бабушки-грузинки был правнуком важного человека! Он знаешь как Силахдарому Дамат Мехмед-паше помогал! Ему за это сам султан и выделил старый дом, который тот снёс и построил огромный особняк!

Али на миг замолчал, отвлёкшись на огромную белую чайку, севшую на плиты у пруда. Чайка-переросток, почти пеликан.

– Али! – Геся сверкнула глазами и дёрнула его за кончик коричневого шарфа.

– Ну вот, потом, когда султана убрали, когда русские пришли, та прабабушка, которая дочке своей рецепт дала, заставила своего мужа, моего прадедушку, который ведьму тогда прогнал, чтобы он ресторан при доме построил. Потому что к русским идти служить прадед отказывался, а лахмаджун есть он не отказывался. А как лахмаджун без мяса сделать? А барыш где на мясо брать? Вот он и стал сад копать, чтобы ресторан жене своей открыть, чтобы она лахмаджун там делала.

Али снова сворачивал не туда. Что за несносный мальчишка! Одно чревоугодие у него в голове!

Геся вцепилась пальцами в холодную лавку беседки.

Однако, Али сам вернулся в нужное русло:

– А когда копнул, оказался зал под нашим садом. Это по золоту на стенах прадед понял, что присыпанный землёй стоит под нами старый дворец. Все ж в Стамбуле знают, что прямо из императорского дворца их василевсы17 выходили в ложу свою на ипподроме. А он же, туточки вот, за углом уже, аккурат над будкой, что честь офицерам отдают! Госпожа, а ты видела, как они меняются красиво! Торжественно так!

Геся завела счёт до десяти, дыша носом, думая о том, как вкусно здесь пахнет деревом, влажным от дождя.

– Аккурат дважды в сутки. Я бегаю поглядеть, когда…

– Али! Про ведьму расскажи! – Геся чуть взвизгнула, не выдержав.

– А, ну вот: она тоже по всем бегала, спрашивать хотела, записи делать. Только кто с бабой говорить станет? Да ещё и такой! Да в то время! Прабабушка говорила бабушке, что она крепко красивая была. Что и померла с чёрными волосами, и ни одного седого волоса не было, а была бабушки моей старше. Никто ей помогать не хотел.

Геся сидела не дыша, стараясь ничего не упустить.

– Вот она и стала ведьмой: тащила к себе то статуи, то плиты, когда разбирали что-то. Мама говорит, что она им молилась, идолам. Так ладно бы твоим иконам, а то языческим богам!

“Ну это ещё бабка надвое сказала. Дочь учёного вполне могла оказаться ничуть не глупее самого учёного”, – подумала Геся. – “Родись она хотя бы сейчас – не сахар, конечно, но хоть выучиться бы смогла”.

– Али, а сам дом, что люди говорят?

– Так знамо что!

Этот безобразник безмятежно взял в рот конфету.

Вопрос на засыпку: он вообще не чувствует над собой дамоклова меча?!