Читать книгу Преферанс на Москалевке (Ирина Сергеевна Потанина) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
bannerbanner
Преферанс на Москалевке
Преферанс на Москалевке
Оценить:
Преферанс на Москалевке

4

Полная версия:

Преферанс на Москалевке

– Может, лучше просто им позвонить, мягко напомнить, что материал был наш, и попросить взамен какие-нибудь актуальные новости с полей? – спросил Морской осторожно.

– А что? Вполне идея! – обрадовался Боря. – Затребуем что-нибудь про урожай. Такое, чтоб действительно «с места событий», и чтобы «социкам», хоть трижды рабселькоров посылай, самим никогда не разузнать!

Забыв уже, куда хотел бежать, Зеленин бросился в отдел отдать распоряжения, а Иткин, проводив заведующего снисходительным взглядом, степенно отправился следом.

Морской же вынужденно задержался – кто-то крепко схватил его за локоть.

– Простите? – Владимир покорно отошел в сторону с тянувшим его за руку мужчиной. Ожидая чего угодно – от «Вы арестованы!» до «извините, обознался», – он пристально посмотрел собеседнику в лицо, стараясь поймать взгляд, скрытый тенью козырька фуражки. Мужчина отводил глаза и вздыхал. Фуражка явно была не форменной, а на рукавах пиджака просматривались следы мела. Учитель, что ли? Отчего молчит?

– Я вас слушаю! – произнес Морской уже с изрядной долей раздражения.

– Я думал, это мне положено вас слушать, – с явной горечью ответил мужчина и резко отвернулся. У него был красивый, породистый профиль, испорченный неаккуратно подстриженной, нелепой бородой. – Вы даже не хотите со мной поговорить? Как это подло… – Тут мужчина вдруг страшно смутился и суетливо переспросил: – Вы ведь Владимир Морской? Я видел ваше фото, но если вы – не вы, то извините…

– Я – я, – заверил Морской и, кажется, понял, в чем дело. Объяснение с обиженными авторами было далеко не самой приятной частью должностных обязанностей, но делать было нечего. – Простите, – вздохнул он, – к нам приходит множество текстов, а редакционный портфель нельзя раздуть до невозможности. Если материал слабый или неактуальный, мы не станем его брать, и личный разговор тут не поможет… Редакция комментариев не дает…

– Я по поводу Танюши. Татьяны Павловны. Я ее муж…

«Ух, вот это я промахнулся!» – только и смог подумать Морской.

Про Тапиного мужа он, конечно, был наслышан. Преподаватель университета, ученый-химик, делегат на куче конференций… Несколько лет назад Морской мечтал получить от него статью о быте и досуге современных светил науки. Тап – иначе мужа Тапы подсознание Морского не могло именовать – был вхож в интеллектуальную элиту города и с легкостью рассказывал читателям, например, о том, какие шарады Ландау с Лифшицем загадали студентам ко Дню факультета или как с помощью шахматной партии можно получить зачет у самого строгого профессора университета. Татьяна тогда почти убедила мужа набросать очерк. Но тут Ландау уволили, а университетские физики устроили неслыханный саботаж, написав все разом в поддержку бывшего завкафедрой заявления об увольнении. Естественно, освещать в прессе жизнь университета надолго запретили.

– Нам стоит объясниться, – Тап отвлек Морского от воспоминаний. – Если я правильно понял, моя супруга… хм… провела эту ночь у вас?

– Не знаю, – осторожно признался Морской. – Сам дома не ночевал!

Фраза, десятки раз сказанная женам друзей на их извечные: «Мой сегодня, что ли, у тебя был всю ночь?», впервые оказалась правдивой. В подтверждение этого Морской даже подозвал Нюту, которая хихикала о чем-то с машинистками, стоя у входа в редакцию.

– Анна Дмитриевна, во сколько мы вчера покинули мой дом? – спросил он, многозначительно ее приобнимая.

– Примерно в 23–00, – невозмутимо ответила она. – А что?

– Ничего-ничего, – всполошился Тап. – Это мы просто тут кое-что по-дружески вспоминаем. Восстанавливаем хронологию. Шутки ради…

Нюта пожала плечами и вернулась к подружкам. Тап вытер пот со лба рукавом пиджака и поднял на Морского полный тоски взгляд.

– Зачем вы это? Не надо было ее посвящать. Я вам и так верю… Как глупо вышло, да? Я ведь, знаете, в таких вещах совершенный профан. Выходит, я все напридумывал? Зря нервничаю? Но как же записка?

– Какая записка? Что напридумывали? Хотя, конечно, я и сейчас с уверенностью могу сказать, что нервничаете зря.

Тап достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок, протянул его, а сам понуро отвернулся.

«Ушла к Морскому. Можешь волноваться» – характерным витиеватым почерком Тапы было написано там.

– Понимаете, я был на конференции в Чугуеве. И прямо перед докладом вдруг вспомнил, что у нас с Танюшей сегодня годовщина, – сбивчиво заговорил Тап. – Двадцать лет со дня, как зарегистрировали брак. А я забыл. Еще, дурак, никак не мог понять, отчего Танюша так злилась, когда мне чемодан укладывала. Она мои отъезды не любит, я это знаю. Но раньше никогда открыто это не показывала. Подумаешь, три дня командировки… Танюша ведь сама сдержанность и такт, вы знаете…

Морской знал совсем другое – отстаивая свою точку зрения, Тапа могла и выругаться, и в морду пригрозить дать, но сообщить об этом не решился.

– И вот я вспомнил, – продолжал несчастный муж. – Вот, все бросил и примчался. Наверное, это был самый короткий доклад за всю историю научных конференций, хе-хе… – Он попытался улыбнуться. – Влетел домой, а тут эта записка. Полночи я искал, где вы живете, но не нашел, и, вот, пришел сюда… Да, я полный идиот. Ни в чем не разобравшись, примчался драться. Вы уж извините. Но скажите, раз вас там не было, то кто же тогда был?

– Огромное количество народа, и все с супругами, – заверил Морской, едва сдерживая смех. Потом взял себя в руки и, рискуя опоздать на планерку, принялся объяснять, что ничего «такого» в поведении Татьяны Павловны подозревать не стоит.

– У меня вечно кто-нибудь ночует, – привычно твердил он. – К чему куда-то, на ночь глядя, уезжать, когда есть гостевая и доброжелательные соседи? К тому же удобное месторасположение – до редакции рукой подать. Ну а записка, это просто шутка… Татьяна Павловна знала, что у меня званый вечер и что есть две комнаты почти что в сердце города.

– Своя изолированная квартира на Университетской, видимо, ее уже не удовлетворяет, – не без снобизма подчеркивая свои жилищные преимущества и принадлежность к жителям настоящего исторического центра, с горечью скривился Тап. Но тут же спохватился: – Еще раз извините, это нервы. Давайте все забудем. Прошу вас Тане ничего не говорить!

– Само собой, – отрезал Морской и даже проводил успокаивающегося Тапа до угла.

А сам, легко взбежав по лестнице и осознав, что до планерки еще есть пять минут, пошел с докладом к Татьяне Павловне. В конце концов супруга Тапы Морской видел в первый раз, а с ней самой дружил. В том, что в процессе примирения Тап все расскажет о своем визите, Морской не сомневался и поэтому не собирался портить отношения с коллегой.

– Могла предупредить, что ты ко мне уходишь! – воскликнул он, с самодовольной улыбкой протягивая Тапе забытую ее супругом записку.

– Что? – Татьяна Павловна недоуменно глянула поверх бумаг. Гладкие, зачесанные в пучок волосы, строго сведенные к переносице брови, серая кофта, которую она хранила в редакции как спецодежду. Ни следа вчерашней светской львицы. Пальцы, так ловко справляющиеся вчера с организацией закусок для гостей, потянулись к записке.

И тут случилось чудо: Тапа подскочила, словно девочка раскраснелась, закрыла лицо руками и принялась в подробностях расспрашивать:

– Что он сказал? «Все бросил и примчался»? Искал всю ночь твой дом?

– Чем больше ответов она получала, тем веселее становилась. – Так, значит, все же помнит! А пот со лба стирал прям рукавом? О! Значит, нервничал. Выходит, все же любит… Морской! – Она схватила коллегу за руку и с победоносным видом потрясла ею над головой. – Ты прелесть! – и даже сочла нужным объясниться: – В последние годы Женечку как подменили. На его глазах столько больших ученых по независящим от них причинам не успели закончить что-то важное… Он так боялся тоже не успеть, что «дело жизни» заменило саму жизнь. Я думала, что он неизлечим, а вот, поди ж ты, пара капель ревности – и все опять в порядке!..

– Про годовщину, между прочим, он вспомнил еще до этих твоих инсинуаций, – в Морском заговорила мужская солидарность. И тут же испарилась. – Между прочим, если бы ты хоть как-нибудь намекнула на свои намерения, у дела мог быть совсем другой исход. Я рад, конечно, твоему теперешнему восторгу, но сожалею, что случай не позволил нам проверить…

– Ой, брось, Морской! – миролюбиво перебила Тапа. – Момент упущен безвозвратно, и туда ему и дорога. Тем более, что случай – наша Нютка. В такой компании мне было б неуютно. Но как ты здорово поговорил с Женей! Морской, твое умение к себе расположить – бесценно! Вот мне бы он не показал, как нервничает и переживает. Ты спас мою личную жизнь!

Не совсем понимая, обидно ему или наоборот, Морской отвернулся к окну. И… увидел спешащую к подъезду редакции Ларочку. Вообще-то по утрам она всегда была занята. Да и по вечерам они встречались в городе или дома. С незапамятных времен помня, что в редакции отца ежеминутно отвлекают, Ларочка давно уже зареклась приходить к нему на работу. Нынешний визит дочери явно означал что-то экстраординарное.

– Меняю твою личную на мою профессиональную, – быстро проговорил Морской Тапе. – В смысле спаси же и ты меня! Ко мне идет Лариса, это важно. Скажи на планерке все, что нужно, причем от нас двоих. Ты тоже сотрудник секретариата, к тому же формально мой заместитель. Я никогда ничего не просил, а теперь – умоляю!

Всепонимающую Тапу долго упрашивать не пришлось.

* * *

– Какое счастье, что ты вышел! – нерешительно стоявшая у крыльца Ларочка бросилась к отцу. – Я вроде и понимаю, что надо идти тебя звать, но как представлю, что потребуется назвать свое имя, а потом делать вид, что не замечаю, как все пялятся мне вслед и перешептываются, так сразу шагу сделать не могу.

– Я думал, ты не заходишь в редакцию, потому что не хочешь меня отвлекать, – удивился Морской.

– Угу, так и есть, – нервно кивнула Ларочка и молниеносно спряталась за спину отца, когда мимо прошел один из штатных фотографов. – И тебя не хочу отвлекать, и этих всех твоих сотрудников, – зашептала она. – Я помню, зашла как-то еще в «Пролетарий», а потом, уходя, на лестничной площадке разговор услышала. Так, мол, и так, видали – дочь Морского? Кожа да кости, куда только отец смотрит. А вообще – вылитый Морской. От матери только волосы… Мне еще год потом кошмар снился, будто смотрю я в зеркало, а вместо отражения там ты в парике с мамиными волосами.

– Это что-то подростковое, – покорно заслоняя дочь от очередного прогуливающего планерку репортера, сказал Морской в пространство. – Твой отчим наверняка объяснил бы это как-то по-научному…

– Знаю! – хмыкнула Лариса угрюмо. – Сказал бы, что я слишком зажата и слишком уж скромна. И добавил бы, что маме стоит всем этим милым качествам у меня поучиться… – Высунув голову из подмышки отца, Ларочка огляделась, удостоверилась, что вокруг снова никого нет, и решилась выйти на открытое пространство. Одними губами жутко многозначительно прошептала: – Все-таки ты прав: хорошо, что я хожу в балетный класс!

«Балетный класс! Верно!» – Морской наконец вспомнил, где именно должна сейчас быть дочь. По утрам понедельников она посещала хореографическую студию в знаменитом харьковском Дворце пионеров на бывшей Николаевской площади. Вообще-то он прекрасно знал, что нынче полагается говорить «Площадь Тевелева», но мыслям не прикажешь.

О том, что девочке «тоже стоит засветиться», среди кружковцев первого в Союзе детского Дворца, Двойра – мать Ларочки и бывшая жена Морского – твердила еще с 1935 года, с тех пор, как по инициативе товарища Постышева была возрождена традиция Новогодних елок. На бал-маскарад под елочку тогда отправились «лучшие дети города», и среди них оказалась дочь Двойриной подруги. На бал девочке надели пшеничный венок и шелковое платье, обшитое тугими колосьями, скрепленными лентой с цитатой из речи товарища Сталина: «Дадим стране 7–8 миллиардов пудов пшеницы». Такой костюм вывел ее на передовицы всех газет, что Двойре, разумеется, покоя не давало, ведь Ларочка была «куда как симпатичней».

Вообще-то с Двойрой Морской был в разводе практически с самого Ларочкиного рождения, однако отношения у них оставались дружескими, и с мнением друг друга о воспитании дочери бывшие супруги привыкли считаться. Но тут Морской восстал. Конечно, сам Дворец ему был по душе: роскошное здание в стиле классицизма – высоким залом, хорами и множеством причудливых переходов внутри. Оно было построено в 1820 году специально для заседаний Дворянского собрания, а после революции стало сердцем Советской Украины: служило домом Всеукраинскому Центральному комитету. Когда столицу, а значит, и весь ВЦИК перенесли в Киев, все это огромное помещение подарили пионерам. И в целом это было хорошо, но сама идея Новогодней елки вызывала у Морского множество вопросов. По всей стране школьники учат стих, мол, Новый год: «Гадкий праздник буржуазный» и что «Связан испокон веков с ним обычай безобразный: / В лес придет капиталист, / Косный, верный предрассудку. / Елку срубит топором, / Отпустивши злую шутку», а в Харькове для пионеров, видите ли, возрождают традиции… Все это могло обернуться большими неприятностями и устроителям бала, и всем, кто в нем участвовал.

Как показало время, опасения Морского были напрасны: идея елки прижилась, распространилась по всему СССР, а харьковские пионеры укрепили свое звание самых счастливых и прогрессивных пионеров мира. Крыть больше было нечем и пришлось начать хлопоты о принятии Ларочки в кружковцы Дворца. Решение о том, достоин ли ребенок, принимали в педсовете и в комитете комсомола школы. С первым проблем не возникло, а во втором, как выяснилось, никто не знал, что Ларочкин папа занимает далеко не последнюю должность в значимой областной газете, зато знали, что он – беспартийный. Не помогли даже так сильно окрылявшую Двойру связи: давний приятель Морского, журналист Гриша Гельдфайбен помогал Дворцу с литературной студией, но на прием детей никакого влияния не имел, а прекрасный Петя Слоним – пошли ему судьба долгие годы жизни, ведь столько раз выручал, сам набрасывая рецензии и нужные газетные заметки! – стоявший у истоков Дворца, руководивший театральной секцией и неоднократно пересекавшийся с Морским как руководитель Театра Юного зрителя, к счастью, Двойре был не знаком, потому с чистой совестью можно было пойти на поводу у своей нелюбви обращаться к занятым людям с глупыми просьбами и об этом рычаге давления не упоминать. В общем, пришлось ругаться и напоминать, что отчим Ларочки – член партии с двадцатилетним стажем. В итоге все решилось, и перед семейством открылись двери всех секций. Авиамодельный класс, оформленный в виде кабины дирижабля, зимний сад для биологов, трамвайная лаборатория, кружок знаменоносцев, клуб помощников пожарных и юных исследователей Арктики… – От этого многообразия у Морского вставали дыбом все оставшиеся волосы – и было это, хоть немного, но внушительно.

Пока Морской с Двойрой решали, куда заставить ходить дочь, Ларочке стукнуло 14 лет и она плавно перекочевала из пионерского возраста в комсомольский. Дворца комсомольцев в Харькове еще не придумали, и тема вроде бы закрылась. Но тут в прошлом году в ответ на Двойрины стенания, мол, Ларочка не отличается должной легкостью в походке, сутулится и не знает, куда девать руки, Морской навел справки о любительских хореографических студиях и узнал, что, оказывается, с самого открытия во Дворце пионеров существуют балетные классы, и что поступить туда давно уже без всяких рекомендаций может любая школьница, не имеющая троек в табеле. Как Ларочка призналась позже, поначалу она в отчаянии собралась нарочно схватить какую-нибудь тройку, лишь бы родители отвязались, но раз сходив на классы, передумала. С необходимостью держать спину и тянуть носок ее примирила личность балетной наставницы. С ней Лара подружилась и на классы ходила с удовольствием.

«Что, интересно, могло случиться, чтобы она прогуляла свой балет?» – обеспокоенно подумал Морской.

– Ты меня вообще слушаешь? – Ларочка дважды провела ладонью перед лицом задумавшегося отца.

– Конечно, – соврал Морской.

– Я узнала кое-что про Колю! И это очень странно.

Морской мгновенно мобилизовался, отбросив прочь ненужные воспоминания. Оказалось, балетный урок сегодня не задался. Некая Галочка опаздывала, и все переполошились. Уже и в Малый концертный зал заглянули, и в расположенную в этом же крыле Дворца театральную студию сбегали – иногда, опаздывая на занятие, Галочка пила там чай с режиссером драмкружка и костюмершами, – но ее нигде не было! Нужно было, конечно, сходить в администрацию, но девочки не хотели оказаться жалобщицами и решили просто тихо посидеть.

– Гхм… – Морской одновременно старался не сбить дочь с мысли и хоть что-нибудь понять. – При чем тут Коля? Или ладно… Объясни, пожалуйста, почему нельзя начать занятие без Галочки? С такой зависимостью от каждой опоздавшей ваш коллектив далеко не уйдет. Неудивительно, что вы до сих пор не дали ни одного показательного выступления.

– Во-первых, мы давали, ты просто не явился посмотреть, – возмутилась Ларочка, – чтобы не стыдиться, все забыл. Во-вторых, Галочка – наш преподаватель. Я миллион раз тебе про нее рассказывала!

Морской смутился. От многих дел одновременно в голове творилась каша, и, беседуя с каким-то человеком он в мыслях был уже на следующей встрече. Он знал, что от всего этого страдает неумением слушать, но был уверен, что к дочери это не относится. И вот выходит…

«Буду впредь внимательнее!» – мысленно пообещал себе Морской, и тут же забыл об этом, чтобы не терзаться попусту.

– Поскольку Галочка не пришла и к середине занятия, я испугалась, – продолжала Лариса взволнованно. – Девочки решили расходиться, а я не выдержала и побежала к Галочке домой. Мало ли, вдруг она тяжело заболела, и нужно что-нибудь купить или позвать помощь… Или упала, например, на лестнице, сломала ногу и не может встать…

– Хорошо, конечно, что ты такая заботливая, дочь. Старшему поколению, даже классным дамам и балетным наставницам, действительно нужно помогать. Но твоя Галочка, что, живет одна? – прервал ее Морской.

– Нет, с дедушкой. Но он уже старик и мог, наверное, чего-нибудь не заметить. Пап, – тут Лариса посмотрела на отца с большим сочувствием, – Галочка – совсем не старшее поколение. Ей двадцать лет. Она моя подруга… А уж потом руководитель кружка.

«Доверили ребенка дилетантам!» – подумал Морской, но вслух ругаться не решился, ведь и про возраст Галочки наверняка Лариса тоже когда-то говорила.

– Итак, ты побежала к Галочке на квартиру, – он поспешил вернуться к сути разговора.

– Да. Дом ее стоит прямо возле ДК Связи. И там сейчас ужасно грустная картина. Галочку не пускают домой. Ее комнаты опечатаны. Чтобы собрать вещи дедушке в больницу, Галочка была вынуждена лезть через окно. И плакала. Потому что одну комнату совершенно разнесло: стекла выбиты, потолок обгорел и помещение пропахло гарью. Все потому, что у них был взрыв. Представляешь! Тот самый взрыв, что обсуждали мои одноклассницы, тот самый, из-за которого товарищ Мессинг смог прийти к тебе пораньше, – это был Галочкин взрыв. И виновником его, кажется, был Коля.

– Стоп! – Морской запутался настолько, что даже не стал, как обычно, делать вид, что он прекрасный отец и понимает дочь с полуслова. – При чем тут Коля? Почему комнаты опечатаны? И как это они так опечатаны, что кто угодно может влезть в окно?

– Не «кто угодно», а хозяйка помещения. И, в общем-то, не может, но следователь добрый и сказал, мол, лезьте на свой страх и риск. Произошло там следующее: Коля с нарядом получил приказ доставить Галочкиного дедушку в тюрьму и… ну… как Галочке сказали, не совладал с корыстью и решил ограбить старика, – пересказывая, Ларочка, кажется, еще больше прониклась серьезностью ситуации и воодушевленное «представляешь!» сменилось полной растерянностью. – Как Галочке объяснили, когда она давала показания, Коля устроил взрывы, убил своих коллег, ранил Галочкиного дедушку и попытался скрыться, но не смог, потому что на него свалилась балка. Колю задержали, дедушку спасли и отправили в больницу, а Галочку не пускают домой, потому что ее комнаты теперь – место преступления и там должно работать следствие…

Едва справившись с желанием немедленно ощупать Ларин лоб и проверить, нет ли у нее температуры, Морской несколько раз переспросил подробности и в замешательстве проговорил:

– Коля убил? Ради ограбления? Речь точно про нашего Колю?

– Да. Николай Горленко. И внешность совпадает. Галочка запомнила, потому что следователь, кроме подробностей взрыва, допытывался также, не встречала ли она Горленко раньше и не приводила ли в дом. Она не встречала и не приводила, поэтому следствие решило, что Коля действовал спонтанно, взбесившись, когда обнаружил во время обыска слитки золота, припрятанные стариком… Галочка хотела объяснить, что это какое-то недоразумение, но вышло, будто она защищает убийцу и мешает следствию. Ей посоветовали не вмешиваться в то, чего не понимает, а лучше срочно ехать в городскую больницу отвозить деду вещи. И разрешили влезть в окно…

– Так-так, – ухватился за спасительную ниточку Морской. – А почему твоя наставница подумала про недоразумение?

– Да потому, что никакого золота у адвоката Воскресенского не было. Все изъяли при первом аресте! – горячо выпалила Ларочка, явно повторяя чужую интонацию, и испуганно замерла, поняв, что фраза прозвучала слишком громко. – Так говорила Галочка. Адвокат Воскресенский – ее дед, – пояснила она через миг и тут же требовательно заявила: – Папа Морской, ты должен что-то придумать! Коля ведь не виноват, правда?

– Со вторым соглашусь, с первым – готов спорить, – сбивчиво пробормотал Морской и спросил невпопад: – А Воскресенский, интересно, знает, что Коля его якобы ограбил?

Несколько минут он еще находился в прострации. Прокручивал в голове что-то вязкое, от «если эта Галочка находилась при взрыве, то отчего не пострадала, а если вне его – то почему давала о нем показания?» до «Можно ли вообще доверять словам 20-летней пигалицы?» А потом вдруг понял, что пришло время действовать. Именно ему и именно сейчас!

Попросив дочь сосредоточиться на текущих делах и идти в школу – разумеется, дав взамен обещание сообщать новости по делу Коли, – Морской в два прыжка оказался в кабинете главреда, где все еще полным ходом шла планерка.

– Есть новости по взрыву после концерта Мессинга! – прокричал он с порога. – Срочно иду разбираться!

В ответ на иткинские «а говорили, задача для криминального репортера» Морской лишь отмахнулся и, пообещав щекочущий нервы, но позитивный репортаж об опасностях, подстерегавших гастролера Мессинга в Харькове, умчался к себе всем звонить, чтобы получить информацию, необходимую для визита к пострадавшему от взрыва старику.

* * *

В больнице все оказалось проще, чем ожидалось. На проходной Морской сверкнул редакционным удостоверением и, громко назвав фамилию заведующего отделением, с каменным лицом направился к лестнице. Но ни к какому заведующему, разумеется, не пошел, а поднялся выше, на тот этаж, где лежал Воскресенский.

– Приемные часы закончились, обход врачей был утром, а передачи мы до завтра не принимаем, – неприветливо ответила санитарка из окошка.

Морской улыбнулся, протянул прихваченную из редакции коробку конфет и набрал полную грудь воздуха, чтобы рассказать, как для ведущей областной газеты и всего СССР важно допустить сейчас прессу к больному адвокату и как страна будет благодарна санитарке, если она откроет дверь на этаж. Говорить ничего не пришлось. Взяв конфеты, санитарка молча открыла дверь и, шаркая ногами, проследовала в ординаторскую.

– Только не долго, пока дежурная медсестра не заявилась. А я пока чайку глотну, а то ни разу за день свободной минутки не выдалось, – подала голос она уже из-за полузакрытой двери.

Морской зашел в палату и оторопел. Пустующая дальняя кровать была аккуратно застлана, на ближайшей же, хрипя и явно задыхаясь, умирал старик. Это был Воскресенский. Лицо его было ярко-красным, одна рука хаотично шарила по одеялу, другая – с воткнутым в вену катетером и трубкой от капельницы – была стянута жгутом и почему-то привязана к металлической раме кровати. Повинуясь инстинктам, оставшимся от медицинского прошлого, Морской бросился к пациенту. Вырвал иглу, отбросил одеяло, освободил руку, пытаясь перевернуть старика – если тот подавился, его срочно нужно было положить лицом вниз…

– Что, что вы делаете? – вяло забормотал Воскресенский, пытаясь сопротивляться.

«Говорит и дышит? Уже легче!» – Морской отстранился и кинулся было в коридор за подмогой, но он крепко схватил его за руку.

– Стойте! – сдавленно прорычал, – стойте здесь!

Дыхание его все еще было учащенным и надрывистым, но, кажется, состояние немного улучшилось. Морской огляделся. Капельница! Похоже, у старика был анафилактический шок вследствие аллергии на лекарственный препарат. Вливают что ни попадя без проб! Нужно было срочно вколоть адреналин. Морской рванулся.

bannerbanner