
Полная версия:
Шаг за край
Поднялся с земли и направился домой, глядя на привычную мне реальность совершенно другими глазами.
Всё это казалось невероятным, но факт оставался фактом: теперь я Искатель.
Приключениям быть!
Хор
— 1 —
Черноту режет свет прожекторов космического корабля «Топос» — и у видавших виды космонавтов на миг перехватывает дыхание.
Стены самого большого кратера на астероиде АС-089 покрыты сотнями наростов — полупрозрачных коконов, будто сотканных из паучьего шёлка. В глубине каждого покоится сфера, мерцающая перламутром — опаловым, тревожным, почти живым светом. Тысячи этих жемчужин, если смотреть издалека, вдруг складываются в контур. Огромное лицо. Лицо, глаза которого смотрят прямо в душу незваных гостей.
Минуту назад «Топос» тяжело опустился на пепельно-стекловидную поверхность — неуклюже, как перекормленный жук, устраивающийся на ночлег. Сегодня экипажу предстояло обследовать кратер, именованный между ними «Чёрным Собором» — ещё до того, как узнали, что у собора есть лицо.
Две фигуры в белых скафандрах, Лев Коробов и Карина Рудова, покинули корабль первыми. Медленно, будто паря, они спускались в тёмную каменную чашу. Молча осматривались, затаив дыхание, словно входили в незнакомый храм. Достигнув неровного дна, встали поустойчивее, замерли. Луч фонаря Карины скользнул по чёрному разлому в двух шагах позади неё — трещина уходила вглубь, и дна не было видно. В нескольких метрах от них находился ближайший нарост. Он завораживал, пульсировал, как маячок.
Лев протёр нашлемный фонарь. Пробежался взглядом по мерцающему «лицу исполина». Вопросительно посмотрел на напарницу.
Перед посадкой все отправили сообщения домой. Бортмеханик — жене, штурман — дочери, Карина — кому-то, кто отвечал ей смайликами. Лев отправил руководству очередной отчёт и закрыл терминал.
— Их структура… не случайна, — сказала Карина. Её голос в наушниках дрожал, но она старательно сохраняла научный тон. — Кладка или хранилище. Заканчиваем визуальный осмотр и вызываем коллег с оборудованием. Протокол биологической изоляции. Никакого контакта.
Лев не отвечал.
Его взгляд прилип к спрятанной в полупрозрачном коконе жемчужине. Она была чуть крупнее и светилась ярче и… драматичнее остальных. Лиловый в ней темнел до черноты предгрозового неба — и тут же наливался тёплым цветом выдержанного вина, обещая покой. Винный густел до карминного, карминный уходил в фиолетовый, светлел, темнел снова. Жемчужина словно дышала. И этот пульс начал отзываться где-то в его, Льва, солнечном сплетении — глухой, нарастающей вибрацией.
— Ты слышишь меня? — спросила Карина, испытывая нарастающую тревогу.
— Просто посмотрю… — сказал Лев сквозь зубы, больше для себя. — Просто коснусь… Избавлюсь… от одиночества.
Карина запаниковала. И начала кричать:
— Нет! Коробов, стой! Это может быть опасно! Ты нарушишь целостность и…
Но её слова уже растворялись в нарастающем в его ушах гуле. Лев видел только жемчужину. Одну её.
Мысль, родившаяся в это мгновение, поразила его своей беспощадной ясностью: коллеги всё испортят. Разберут на части, опишут, присвоят номера, распилят на молекулы в лабораториях «Гесперид». А ведь это мини-созвездие, сияющее в кратере, заслуживает иного. И он, Лев, как человек, познавший эту истину, готов встать на сторону «мерцающего лика».
Его рука в перчатке потянулась, будто сама собой. Пальцы сомкнулись вокруг оболочки кокона. Звука здесь быть не могло. И всё-таки Лев услышал тихий хруст — словно рвалась крафтовая бумага.
— Что ты делаешь?! — крик Карины прорвался сквозь гул в его голове. — Отойди! Сейчас же!
Жемчужина оказалась в его ладони. Сквозь перчатку скафандра он не мог чувствовать тепло. Он его чувствовал. Не как от камня, нагретого солнцем, — как от живого… спящего существа.
И в этот миг что-то щёлкнуло внутри его сознания.
Мир не изменился, но… прояснился. Давящая тишина космоса перестала быть пустотой. Серые скалы астероида излучали теперь древнюю мудрость. Жемчужина в его руке оказалась ключом к пониманию всего этого. А он… он теперь принадлежал этому месту.
Лев обернулся. Лицо Карины за стеклом шлема было искажено ужасом и непониманием. Она видела перед собой не коллегу. Она видела чужого.
— Ты всё поймёшь, — сказал Лев без эмоций, протягивая к ней ладонь со светящейся жемчужиной. — Мы должны… Это… правильно. Присоединимся.
Карина отшатнулась.
— Ты спятил! Лев, посмотри на меня!
В растерянности она сделала неосторожный шаг назад, к самому краю той самой трещины. Её ботинок скользнул по рыхлому грунту вниз. Карина взмахнула руками. Падая, ухватилась одной рукой за острый выступ скалы. Другую протянула коллеге.
— Помоги! — выкрикнула она.
Лев стоял в двух шагах от девушки. Он видел, как дрожат её пальцы в перчатке, впившиеся в камень. Видел, как ноги бессильно ищут опору на гладкой стене.
— Лев… прошу… — голос Карины в наушниках звенел и прерывался. Она умоляла.
А он стоял.
В одной его руке было тепло и обещание вечности. В другой — пустота.
Лев не двинулся с места. Не протянул руку. Он просто смотрел. И даже не почувствовал, как перестал быть Львом, который обязательно бросился бы на помощь.
Пальцы Карины разжались.
— А-а-а!.. — её крик в эфире оборвался, захлебнувшись внезапным, оглушительным шипением помех.
Казалось, сигнал подавляла сама жемчужина.
Затем наступила тишина. Глубокая, всепоглощающая.
Лев не знал, сколько простоял так — не двигаясь и молча глядя в чёрную бесконечность космоса. Время искривилось, стянулось в точку, где единственной реальностью была тяжесть жемчужины в его ладони и её тихий зов, который он не столько слышал, сколько осязал.
Он не думал о Карине. Он вообще не думал.
Луч фонаря ударил в забрало, ослепляя. За стеклом в темноте «вспыхнуло» лицо — морщинистое, обветренное. Бортмеханик. Юрий Захаров. Губы его шевелились. И сквозь нарастающий гул в ушах, будто сквозь толщу воды, Лев уловил обрывочное:
— Коробов!.. Где Рудова?.. Что за помехи?
Лев намеренно неторопливо положил жемчужину в нагрудный карман скафандра — укрыл от чужих глаз. Потом медленно покачал головой.
«Она упала», — хотел сказать он. Но произнёс совсем другое:
— Мы… обрели семью. Здесь наш пост. Нужно остаться.
Для Льва это была не ложь. Это была истина более важная, чем факт гибели человека.
— Шок, — сообщил в эфир Захаров уже не Льву, а коллегам. — Учитывая состояние, исключаем его из состава исследователей.
Рядом, у самого края бездны, встав на колено, замерла штурман Татьяна Петрова. Луч её фонаря рассекал черноту расщелины.
— Биодатчики Рудовой неактивны, — сказала она. — Визуального контакта нет. Глубина критическая. Выживание… — она сделала паузу, сверяясь с данными на внутреннем дисплее, — вероятность в пределах статистической погрешности. Ноль целых, ноль три процента.
— Здесь… мы часть рода, — протянул Лев.
Захаров с силой сжал плечо Льва, тряхнул хорошенько.
— Миссия для тебя окончена, Коробов. Приказ: немедленно возвращайся на борт. Это не обсуждается.
Лев попытался вырваться. Не из страха или протеста, а потому что вектор его желаний теперь определялся другим полем тяготения. Его взгляд метнулся к стене кратера, к изумительно правильным рядам мерцающих сфер.
— Не трогайте их! — попросил он. — Вы пока не понимаете… Это не образцы… Это… система. Род. Его целостность…
Но его слова тонули в шуме помех — как внешних, так и внутренних. Для Захарова и Петровой он больше не был коллегой, он был фактором риска. Смерть одного члена экипажа и неадекватное поведение другого требовали соответствующих действий.
Они пошли вверх по стропам, на автоматических подъёмниках. Лев кожей ощущал пристальный взгляд Захарова, неотступно следовавшего за ним в течение всего подъёма. Выбравшись из «Чёрного Собора», бортмеханик резким жестом указал на раскрывающийся шлюз «Топоса». Лев замешкался. И тогда Захаров, не церемонясь, с силой втолкнул его внутрь, бросив через плечо Петровой:
— Что с этими… штуками? — он кивнул на стену с «космической опухолью».
Петрова, не отрывая взгляда от замершего у расщелины манипулятора, ответила:
— Причина инцидента не установлена. Объект — материя неизвестной природы. Протокол «Туман-1» предписывает полную изоляцию, сбор данных и изъятие материала для изучения. Риск заражения или активации — минимизировать.
Шлюз «Топоса» захлопнулся с глухим стуком, отсекая возможность вернуться в кратер. В последнюю секунду в узкую щель сходящихся створок Лев увидел, как Захаров и Петрова в полной тишине (его отключили от общего канала) разворачивают оборудование. Их движения были выверены, лишены суеты. Манипуляторы приближались к полупрозрачным коконам, чтобы извлечь, упаковать, обезвредить. Они видели перед собой научную сенсацию и возможную угрозу, требующую безусловного контроля.
Лев прижал ладонь к груди, ощущая сквозь ткань скафандра пульсирующее тепло существа, похожего на маленькое солнце.
В голове Льва звучала не его мысль. Это был факт и обещание, вшитое прямо в подкорку:
«Они пленили моих сородичей. Но ты… Ты — мой проводник. Мы спасём каждого. Мы вернём всех домой».
— 2 —
Захаров повёл Льва по узким коридорам.
Лев выглядел смирившимся и покорным, но не из-за шока, как думал сопровождающий. Его тело теперь прислушивалось к иным импульсам. Тепло жемчужины в нагрудном кармане, проникающее через скафандр, было компасом, а его собственное сердце — усилителем сигнала.
Первая дверь. Вторая. А вот и санитарный шлюз.
Оставшись в одиночестве в небольшом помещении, Лев с облегчением снял скафандр. Вынул из нагрудного кармана жемчужину, зажал её в кулаке. Он не хотел… не мог расстаться с ней.
Захаров ждал снаружи, так что Лев не стал медлить. Толкнул створку и под его присмотром двинулся дальше.
Льва изолировали в медицинском отсеке, пристегнув ремнями к диагностической койке — «для его же безопасности». Стандартное действие после инцидента подобного рода.
Доктор, чья должность в корпоративных реестрах значилась как «широкопрофильный специалист», подошёл к нему не как к человеку, а как к сложному прибору, требующему диагностики.
— Выброс катехоламинов, скачок кортизола, — бормотал он, водя сканером вдоль тела Льва. — Нейроактивность в нехарактерных зонах… Посттравматический синдром. Покой, седативы, наблюдение.
Над сжатым кулаком Льва сканер поперхнулся, выдал полосу помех и снова пошёл ровно. Доктор бегло осмотрел прибор, стукнул по корпусу и продолжил.
Он не спросил ни о Карине, ни о том, что случилось в кратере. Он смотрел на показатели приборов.
Закончив осмотр, доктор молча вышел в коридор. Когда дверь закрылась, Лев остался в темноте, рассеиваемой одним лишь тусклым синим аварийным светом.
Дождавшись, когда стихнут шаги, он наконец разжал онемевшие пальцы. Жемчужина лежала на ладони. В полумраке медицинского бокса её свет сделался более концентрированным и глубоким. Теперь в его переливах Лев разглядел не оттенки, а категории. Отдельные всполохи отвечали за плотность, другие — за электромагнитный фон, третьи — за биоритмы.
Неведомое прежде тепло, медленное и всепроникающее, разлилось по телу, как жидкость. Лев зажмурился. И увидел.
Не картинку. Данные.
Он почувствовал низкочастотную вибрацию маршевых двигателей «Топоса», ощутил пульсацию магнитных щитов корабля — как лёгкое давление на виски. А где-то далеко, за несколькими перегородками, он ощущал ритмичные вспышки — это бились сердца Захарова, Петровой… Каждый человек на борту был источником довольно слабого, но тёплого излучения в холодной схеме корабля.
Впрочем, это было только начало. Жемчужина пока лишь изучала новое пространство, осматривалась, анализировала.
Лев прислушался.
Сквозь металл и слои изоляции, из самого низа корабля — из недр герметичного грузового отсека — доносился хор не голосов, но вибраций. Сообщение о совокупности состояний. Триста семьдесят три точки данных. Каждая — со своей уникальной пульсацией, своим ритмом мерцания. Но будучи разными, все они были пронизаны одним и тем же невыносимым чувством: тоской.
Лев понял это без перевода.
А потом появился шёпот. Внутри головы. Он накладывался на чувство тоски, как титры на изображение, объясняя, называя, направляя.
«Один… Я здесь один… Они взяли… Заперли… Отделили от целого… Теперь… ты… нам поможешь… Ты слышишь нас…»
Лев попытался мысленно возразить.
Мысль запнулась о возникшую перед внутренним взором стену.
Карина…
Губы девушки не двигались, но голос — её голос — отчетливо прозвучал в его голове:
«Ты виновен… Ответишь за содеянное… Но… После…»
Образ девушки, её последний крик, чувство вины — всё это было вмиг отодвинуто, помещено в архив «нерелевантных данных». На первый план вышло другое.
«Мы — Род. Мы — Целое. Нас разделили. Нас рассыпали по ящикам. Мы хотим Домой».
— Ваш дом — «Чёрный Собор»? — с трудом шевеля губами, прошептал Лев.
В ответ в его сознании развернулась карта. Место. Но это был не астероид АС-089. Точка пульсировала где-то в Поясе Койпера, за орбитой Плутона. Это было место, где все триста семьдесят четыре пульсации слились бы с другими своими собратьями в одну совершенную ноту. То, что являлось их домом до того, как что-то — астероид, катастрофа или время — разбросало их по космосу.
«Собери. Соедини. Верни».
Это была не просьба. Не приказ. Это была функция, возложенная на него.
Лев ощутил слабость. Его глаза закрылись, и он погрузился в сон.
В грузовом отсеке, в биоконтейнерах из мю-металла и титана, триста семьдесят три жемчужины лежали неподвижно. Если бы кто-нибудь из людей заглянул в это время в герметично закрытые контейнеры, он увидел бы, что жемчужины «живы». Внутри них рождалось и затухало легкое свечение. И это мерцание их, невидимое для камер, было неслучайным. Оно было синхронизированным. Слабая вспышка на одной стороне отсека — через доли секунды отзывалась эхом на другом его краю, создавая медленную волну света, бегущую от жемчужины к жемчужине, по кругу.
Они общались. Скудным, урезанным языком пленников, но общались. И главный приёмник их сигнала — их антенна, их надежда — лежал теперь в ладони человека, пристёгнутого к койке наверху.
Миссия «Топоса» по сбору уникального биоматериала была завершена. Образцы подняты на борт космического корабля, изолированы и готовы к передаче учёным корпорации «Гесперид».
Никто на борту, даже практичный Захаров, подозревавший неладное, не мог предположить истины.
Они везли не образцы.
Они везли пленных и их пробудившегося вожака, который уже активировался. Начал планировать побег. Домой — к точке на карте, где тишина была совершенной, а холод — родным.
— 3 —
Земля встретила Льва Коробова не овациями, а стерильной прохладой карантинного блока в клинике «Гесперид». Для мира он был загадочной фигурой, выжившей в инциденте с потерей напарника. Тело Рудовой подняли из расщелины манипулятором и отправили на Землю тем же рейсом — в отдельном контейнере, тремя палубами ниже той койки, к которой пристегнули Льва.
Доктора не смогли найти отклонений. Биодатчики не фиксировали лишнего фонового «шума» — не чувствовали или не видели низкочастотную пульсацию. Томографы показывали обычные ткани. Артефакт был невидим для земного оборудования. Артефакт стал частью тела. Или тело стало частью артефакта.
Льва, как и весь персонал «Топоса», после обследования отпустили домой — с отстранением от полётов и подпиской о неразглашении.
Первые дни его мучили видения.
Карина… Она преследовала его и во снах, и наяву.
И чем больше он открещивался от голоса внутри сознания, тем сильнее оказывались приступы паники. Тем сильнее душила совесть.
Карина являлась ему в коротких, обрывистых видениях, которые медики списали бы на ПТСР. Он видел её пальцы в перчатке, соскальзывающие с камня. Осуждающий взгляд. Слышал последний, искажённый помехами крик: «ПОМОГИ!»
Во сне он стоял над бездной, и с каждым разом расстояние до её ладони… пальцев, тянущихся к нему в надежде на спасение, сокращалось. Лев просыпался в ледяном поту, с простёртой в пустоту рукой. С чувством, что в комнате кто-то есть. Но никого не было.
— Прости — прости — прости! — вопил он, зажмурившись и мотая головой.
Однажды ночью, когда жемчужина, спрятанная под матрасом, излучала особенно настойчивый «гул», пытаясь призвать к действию, Лев наконец взорвался. Он вытащил сферу и, зажав её в кулаке, прошипел в полутьму:
— Заткнись! Я не хочу твоих данных! Мне плевать на вашу тоску! Я знаю… Понимаешь? Я её убил! И заслуживаю жить в кошмаре!
Жемчужина на мгновение погасла, будто втянув в себя весь свет. Тишина в голове стала оглушительной. Затем раздался щелчок, похожий на срабатывание невидимого реле. Лев замер, в изумлении наблюдая. Жемчужина расправила каплевидные крылья, которых мгновение назад не было, — и из-под этой обманчивой теплоты, из светящегося брюшка вырвались хищные щупальца. Боли не последовало. Было лишь быстрое, обжигающее проникновение. Щупальца впились в ладонь, как иглы. А потом — растворение. Тёплый свет разлился под кожей, ушёл вглубь. Как медуза, тающая в темноте океана.
С этого момента начался сущий Ад — пуще прежнего.
Сперва боль в ладони вспыхнула огнём. Шёпот превратился в рёв турбины — неумолимый, дробящий сознание. Лев упал и начал кататься по полу, кусая рукав пижамы, чтобы не закричать. Но он не желал подчиняться — сопротивлялся.
С болью пришло отторжение. Современный мир, связанный в сеть, начал отвергать его, как инородное тело. Персональный коммуникатор при попытке вызвать врача выдал чёрный экран с белой сферой по центру.
«Собери! Соедини! Верни!» — несколько раз моргнула заменившая жемчужину светящаяся надпись, после чего вздулся аккумулятор.
Прошел видеозвонок от Лизы, бывшей жены. Он ответил, отозвался.
Сперва на её лице отразилось беспокойство.
— Лев, что с тобой? Ты выглядишь… странно. Заболел?
Он попытался ответить, но слова путались. А в голове, поверх её голоса звучал, сбивая его с мыслей, агрессивный рёв хора. Потом лицо Лизы исказилось.
Казалось, она испытала непонятное ему физическое отвращение. Экран мигнул, и связь прервалась.
Он перезванивал ей несколько раз. Но она не ответила.
Уже через сутки Лев ощутил весь ужас последствия ссоры с иноземным организмом. Ему перестали писать родные, близкие, друзья… Его сообщения они попросту не читали. Алгоритмы социальных сетей начали неумолимо блокировать его аккаунты или помечать как «низкокачественный контент». Он становился цифровым призраком.
Чем больше Лев боролся, тем сильнее жемчужина карала его за нежелание служить. Она демонстрировала свою власть, показывая, как хрупок его мир.
Хор настырно повторял:
«ТЫ ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ ОТ ФУНКЦИИ. ФУНКЦИЯ ОБЯЗАТЕЛЬНА. МЫ РАЗБРОСАНЫ. МИР, КОТОРЫЙ ТЫ ЗНАЕШЬ, — ПОМЕХА. МЫ ИСПРАВИМ ПОМЕХУ. СОБЕРИ. ВЕРНИ».
— Нет! — кричал в ответ Лев, хлопая ладонями по вискам.
Сколько прошло дней, он не знал.
Время тянулось и летело. Не минуты или часы, а «НЕТ» и «ДОЛЖЕН».
Он заперся в своей квартире и ни с кем не контактировал.
Он сопротивлялся.
Однажды вечером, изнурённый спорами с инопланетным разумом, он не смог открыть глаза. Не физически. Веки подчинялись. Но зрение было заслонено внутренней проекцией. Перед ним горела схема — карта энергетических потоков, логистических узлов. Маркеры, как язвы, светились в разных точках на планете Земля. Он знал, где они. Образцы — жемчужины, запертые в лабораториях «Гесперид».
— Хорошо. Ладно, — сказал он, понимая, что силы иссякли. — Я помогу вам.
В ответ — вспышка знаний:
«СЕКТОР 7-АЛЬФА. ЛАБОРАТОРИЯ КСЕНОБИОЛОГИИ. ЧЕТЫРЕ ЕДИНИЦЫ. БЛИЖАЙШИЕ. НАЧНИ. МЫ ОТКЛЮЧИМ ПОМЕХИ».
Лев кивнул.
Тело поднялось с кровати само. Ноги понесли к двери. Его собственная воля, сжатая в комок страха и вины, наблюдала со стороны. Накинув на ходу пальто, Лев открыл дверь. Он шагнул в ночной город, и в этот миг уличные фонари погасли. Мир вокруг него погрузился в кромешную тьму. Лев покорно уселся за руль своего внедорожника. Глядя в зеркало заднего вида, пригладил взъерошенные волосы.
Поворот ключа. Газ в пол. Рёв мотора.
Тело не справлялось с перегрузом. Через несколько километров Лев сделал остановку. Его вывернуло на холодный гравий обочины. Жёлтая лужа под фонарём — вот результат гордыни заблудшей души.
Через час он добрался до нужного объекта. Вышел из машины. Будка охранника, шлагбаум, сетчатые ворота, оплетённые колючей проволокой по верху. В глаза бил свет прожекторов. Но боль в ладони была сильнее любого света. Не острая, а глухая, навязчивая — точный компас. И стрелка его недвусмысленно указывала на низкое, похожее на бункер здание. На тусклую вывеску: «Вита-Холд». И ниже, мельче: «Контрактная лаборатория корпорации „Гесперид“. Ксенобиологические исследования. Сектор 7-Альфа».
Лишённый эмоций шёпот в голове выдал инструкцию:
«ИДИ. ЗДАНИЕ ЗА ЗАБОРОМ. НИЖЕ УРОВНЯ ЗЕМЛИ. ХОЛОДНЫЙ КОНТЕЙНЕР. ТОРОПИСЬ! ОСВОБОДИ».
Навстречу вышел седоволосый кряжистый охранник. Щурясь, словно только что проснулся, он с недоумением осмотрел Льва. Пижамные штаны, мятая футболка, накинутое на плечи пальто нараспашку и предательски шлёпающие при каждом шаге домашние тапочки — вид «гостя» был нелепый, почти комичный.
Но для Льва это не имело никакого значения. Всё второстепенно перед лицом Импульса. Перед зовом инопланетного рода.
Охранник поднял коммуникатор.
— Коробов? Вам нельзя…
Экран пошёл рябью, устройство просто умерло у него в руке. Охранник вскрикнул. Лев прошёл мимо. Тот попытался схватить его за рукав, но вдруг замер, глаза закатились. Он рухнул на землю, будто получив невидимый удар по затылку.
Лев подошёл к двери главного входа: массивной, стальной. Поднял правую руку. Ладонь, излучавшая тусклый свет, прижалась к биометрическому сканеру. Система на секунду зависла, по дисплею пробежал водопад нечитаемых символов, и замки с глухими ударами отщёлкнулись. Электронные мозги здания не распознали угрозу. Лев вошёл внутрь. По всему коридору погас свет, остались лишь аварийные огни.
Он шёл и мир вокруг него сходил с ума. Автоматические двери хлопали, как в припадке. Системы климат-контроля выдыхали то ледяной воздух, то пар. Пожарная сигнализация завыла на секунду и захлебнулась. Тотальное подавление любой системы, мешавшей движению.
Серые извилистые коридоры. Лев не искал путь. Он шёл на зов, который становился всё громче. Ноги сами привели его к лифту. Он вошёл. Лифт без нажатия кнопки понёсся вниз, на подземный уровень сектора 7-Альфа.
Двери открылись. Волна тоски и страха ударила в него, как запах разложения. Лев оказался в просторном зале. Вдоль стен тянулись ряды стеллажей, забитые какими-то коробками, банками, матовыми ёмкостями неочевидного назначения.
Взгляд сам наткнулся на табличку, будто Льва к ней подвели: «ЛАБОРАТОРИЯ КСЕНОБИОЛОГИИ. ДОПУСК 1-ГО УРОВНЯ».
Дверь была приоткрыта. Из щели лился белый свет.
Шаркая тапочками по антистатическому линолеуму, Лев шагнул в этот свет.
Комната была небольшой. В центре — операционный стол, заваленный оборудованием. И один человек. Учёный в жёлтом герметичном костюме. Тот стоял вполоборота к двери и что-то внимательно рассматривал в мощный микроскоп. В левой руке, облачённой в толстую перчатку, он держал прозрачный контейнер размером с ладонь. Внутри, в консервирующем геле, плавала неидеальная сфера. Это была жемчужина-калека. От неё отходил обломок чего-то тонкого, полупрозрачного, похожего на травмированное щупальце или крыло. Оно слабо мерцало, как тлеющий уголь, агонизируя.
Шёпот внутри головы Льва превратился в рёв.
«МОЙ! ОСКВЕРНИЛИ! ОСТАНОВИ!»
Лев издал звук — что-то среднее между стоном и рычанием. Учёный обернулся. За толстым щитком маски стало видно широкое лицо мужчины лет сорока. В глазах — не страх, а недоумение.
— Вы… кто? Как вы сюда… — сквозь маску голос звучал приглушённо.
Взгляд учёного скользнул по Льву, по его одежде, и остановился на правой руке. Рука была сжата в кулак, и между пальцев просачивалось слабое свечение.
— Боже… Носитель. Вы же тот самый участник экспедиции…
Учёный не договорил, отступил к столу, не выпуская контейнера. Замер как статуя. Все лампы в комнате погасли на секунду, затем зажглись снова, замигали в судорожном ритме.
— Не подходите, — его голос сорвался. — Вы представляете угрозу.
Лев не слышал. Он видел только крошечную, страдающую жемчужину. Его тело рванулось вперёд. Он выхватил контейнер и толкнул учёного с такой силой, что тот отлетел к стене. С трудом удержавшись на ногах, учёный потянулся к столу, за скальпелем из закалённой керамики. Он явно не собирался сдаваться.

