Сын Сибири: Ермак

— Бредил ты, — сказал Ермак. Голос у него был ровный. — Воды нахлебался, вот и привиделось. Иди ночуй.

— Может, и бредил, — сказал Мещеряк. — Только платок был. Я его потом ещё долго видел.

Ермак встал и отошёл от костра. Ветер на реке был такой ледяной, что слезились глаза. Глаза ему мозолила чёрная воду, в которой только что тонул его товарищ. Вспоминал он белое пятно в глубине. Лёд, говорил он себе. Это был лёд или шуга. Больше нечему там быть.

Но в ту ночь она пришла снова.

Она сидела у его постели. На этот раз платок лежал у неё на плечах, и седые волосы были мокрые, как будто она только что вышла из реки. Говорила она не губами, как и рассказывал Мещеряк. Слова вставали в голове сами и повторялись, пока он не научился их различать.

Придёшь за землёй, реку найдёшь.

Вечный покой в той реке обретёшь…

Проснулся весь мокрый, с колотящимся сердцем. Кольцо сидел рядом на бочке и смотрел на него.

— Опять?

— Шо?

— Шестую ночь подряд. Бормочешь, потом дёргаешься, потом глаза вытаращишь, как будто чёрта увидал. Я, батька, тебя не первый год знаю. Ты в плену сидел, ты под ляшскими пушками стоял, а шоб ночью зубами скрипеть, ни разу такого не было.

— Пройдёт… Озяб видать на земле чужой.

— Оно то может. — Кольцо почесал бровь. — А вот шо за баба там, на лестнице, была? Не расскажешь?

Ермак ничего не ответил. Он повернулся на бок и долго смотрел в тёмный полог шатра. Через мгновение вымолвил, не оборачиваясь:

— Если б я сам знал, Иван…

К Крещению дошли до Острова. Город стоял на берегу Великой, серый, приземистый, с кривыми башнями. Воеводой в нём сидел боров, которого казаки возненавидели, не успев ни разу с ним переговорить.

Боярин Тимофей Булыгин был толст, важен, в шубе до пят и в шапке такой высоты, будто нёс на голове ведро. Рядом с ним стоял дьяк, худой, жёлтый, с чернильными пальцами и книгой под мышкой.

— Атаман Ермак, — сказал Булыгин, не вставая. — Наслышан. Садитесь.

— Постою. — Ермак остался на пороге, рядом с Кольцо и Мещеряком. Мещеряк был ещё бледен и тяжело дышал. — Мы за жалованьем пришли, воевода.

— За каким жалованьем? — Булыгин поднял брови. — Вы казаки вольные. Государь вас держал от щедрот, а не по обязательству.

Казаки переглянулись.

— Мы город для него взяли…

— И слава вам за это. — перебил атамана Булыгин — А жалованье… Дьяк, поясни гостям.

Дьяк раскрыл книгу, зашелестел страницами и принялся читать скучным голосом:

— «Казакам атамана Ермака, сына Тимофеева, четыреста человек, жалованье за август, сентябрь, октябрь и ноябрь выдано сполна, в сумме двух тысяч четырёхсот рублей, под роспись».

— Это ж под чью роспись? — спросил Ермак.

— Твою, атаман. Чью ж ещё?

— Не расписывался я, да и писать то не обучен.

— Роспись есть. — Дьяк повернул книгу. — Вот. Рука не твоя скажешь?

На странице стоял крест, а под ним закорючка, отдалённо похожая на казачью нагайку.

— Не моя то рука, аманат!

— А чья ж тогда? — спросил Булыгин вкрадчиво.

— Та, шо в зепе кафтана твоего, воевода.

Дьяк захлопнул книгу. Мещеряк у стены выругался вполголоса. Кольцо, наоборот, оживился и подошёл ближе.

— Господин воевода, — сказал он весело, — ты, видать, батьку нашего не знаешь. Он когда осерчает, хуже чёрта. А мы с ним по-хорошему пришли, без топоров.

— Следи за языком, холоп! — Булыгин побагровел. — Ты в чьём доме стоишь?

— Да вроде как в государевом.

— То-то. — Булыгин привалился к спинке кресла. — А ты, атаман, не забывайся. Ты вообще на воле только милостью государевой. Приговор по тебе есть, с семьдесят девятого года. Висеть тебе давно положено.

— Ну тогда шли тех, кто приговор мой исполнит, — сказал Ермак. — Только нехай сперва во двор выглянут. Там мои четыре сотни стоят. Они до сих пор помнят, как в Ливонии рубили.

Воевода вскочил.

— Ты мне грозишь?

— Я тебе дело гутарю.

Они смотрели друг на друга. Булыгин дышал тяжело, шея его налилась кровью. Потом он вдруг опустился в кресло и сказал глухо:

— Государь в Москве о тебе знает. Пусть он и решает. А жалованье… ищи его у того, кто расписывался.

— Найду, — сказал Ермак. — Я то найду, не сомневайся.

Они вышли во двор. Казаки ждали у ворот, угрюмые, с руками на рукоятях. Брязга сразу рванулся навстречу.

— Ну, батька?

— Надули.

— Ах ты, ей-богу! Вешать надо этого борова!

— Не время пока.

— А когда?!

Лука Перегуда выбил трубку о каблук.

— Ото вот и вся служба. Мы им город, они нам крест в книжке. Было б у нас ума, мы б ещё в Ливонии остались.

Через три дня, ранним утром, у казачьего лагеря остановились сани с красным полозом. С них слез человек в жёлтом кафтане с длинной грамотой, и казаки сразу признали в нём государева гонца. Он прошёл через стан, не глядя по сторонам, и остановился перед шатром Ермака.

— Атаман Ермак Тимофеевич?

— Ну я.

— Государь велел явиться в Москву, пред его очи. С тобой двое ближних, и не более. Выезжай немедля.

Ермак взял грамоту и долго смотрел на печать. Кольцо шепнул ему на ухо:

— То либо виселица, либо шо похуже.

— Если б хотели повесить, — сказал Ермак, — прислали бы полк, а не одного гонца.

Глава 3

— Руки подними, — сказал стрелец.

Ермак задрал вверх обе. Стрелец был здоровенный, борода лопатой, кафтан красный, и ощупывал он Ермака по-деловому, как барышник коня.

— Нож в сапоге. Достань.

Ермак вытащил клинок.

— Ещё есть?

— Нет.

— Есть. — Стрелец вытащил из-за пояса второй, поменьше. — Врёшь, атаман.

— Запамятовал.

— Не памятовал бы ты, покуда голова ещё на плечах.

Рядом другой стрелец обыскивал Кольцо, и Кольцо вдруг захохотал.

— Ты чего?

— Да щекотно же, браток! — Кольцо вывернулся. — Ну, есть у меня нож за пазухой. И в рукаве. И в голенище. Ты руки мне задери, оно само всё повылезет, тебе и искать не нужно.

— Ты пошути у государя!

— Да не шуткую, я служивый. Я у самого государя в гостях, шо я, дурак какой шутковать? Я с перепугу веселюсь.

Стрелец невольно хмыкнул и забрал три ножа. Мещеряка с ними не пустили. Он остался во дворе, у коновязи, бледный, и всё крестился. Ермак перед входом обернулся на него и увидел, что тот опять плюёт через левое плечо.

Они ждали в тесной прихожей, где пахло воском и мокрыми шубами. Было душно. Кольцо потел и поминутно вытирал лицо рукавом. Ермак стоял неподвижно и смотрел в стену. Дорога от Острова заняла у них дней девять. За это время ни один из троих ни разу не заговорил о гонце, о платке и о том, что будет в конце пути. К ним подошёл окольничий, сухой, длинный, в шубе с горностаевым воротом, с усталым лицом. Он смерил их взглядом с головы до ног.

— Атаман Ермак?

— А вы кого другого ждали?

— Окольничий Лавр Ржевский. Слушай внимательно, ибо повторять не стану. В палату войдёшь, поклонишься до пола. На государя глаз не поднимай, пока не велит. Отвечай, когда спросят, и коротко. Государь ноне не в духе. С ним, по скорби его, так случается. Скажешь лишнее, не к плахе, так к плетям. Уразумел?

— А то, как же.

— Ты тать и разбойник, а в палату идёшь. Сам разумей, какая милость.

— Да разумею, переказал же.

Ржевский помолчал и добавил вполголоса, не глядя на Ермака:

— А коли спросит про сына, молчи. Хоть режь, молчи.

— Про какого сына?

— Не твоего ума дело.

Двери растворились.

Палата была низкая, жаркая, с закопчённым сводом. Иконы висели в три ряда, золото сверкало в свете сотни свечей, и Ермак невольно зажмурился. Пахло ладаном, воском и чем-то горьким, как будто в углу постоянно кипело какое-то варево. В дальнем конце, под образом Спаса, в высоком кресле сидел человек. Ермак видел его только краем глаза, потому что смотреть полагалось в пол. Но успел заметить тёмное платье, сутулые плечи и пальцы на подлокотниках, толстые, опухшие, которые всё время двигались, перебирая невидимые чётки.

— Подойди.

Голос был тихий и высокий, неожиданно спокойный. Ермак сделал три шага, опустился на колени и коснулся лбом пола.

— Встань.

Ермак замер в полупоклоне. Шея затекла сразу.

— Ермак, — сказал царь. — Ты Ермак. Или Ермолай? Как тебя крестили?

— Ермак, государь. Так кличут.

— Ермак, — повторил царь. — Не знавал таких имён.

— Почту за честь, что тепереча знаете, царь-батюшка.

Кто-то сзади, у двери, тихо кашлянул. Ржевский, видно. Но царь вдруг хмыкнул, сухо, как кашлянул.

— Дерзок. Это славно. Дерзких люблю. Они живут недолго, зато ярко горят. Подними голову.

Перед ним сидел старик. Ему было за пятьдесят, но выглядел он на все семьдесят: жёлтая кожа, редкая борода клочьями, воспалённые веки. Он смотрел на Ермака из-под этих век, и глаза у него были страшные. В них не было ни злобы, ни ярости. Ермак видел такие у волков, которых слишком мало кормят, либо слишком долго держат на цепи.

— Разбойник значит?

— Атаман, государь.

— Атаман. — Иван Васильевич сморщился, как от кислого лимона. — Что ж ты она тогда послов моих ногайских ограбил. Разве то не разбой?

Царь вдруг подался вперёд, и трон скрипнуло.

— Грабил, признаю.

— И отпираться не будешь?

— Чаво мне отпираться, царь-батюшка? Ты и так всё ведаешь. Али огуда я какой?

Царь откинулся.

— Ногайский мурза мне писал, будто я своих псов на его гостей спустил. Я ему отвечал, что псов своих спускаю по надобности. А надобность у меня одна: чтоб никто не думал, будто может безнаказанно… — Он оборвал себя и вдруг спросил тихо: — Сколько ты убивал, атаман?

— Не вёл счёту

Он помолчал. Пальцы его затихли на подлокотниках.

— А я вот, грешный, каждую ночь считаю.

В палате стало очень тихо. Где-то за стеной капнул воск. Ермак стоял неподвижно и чувствовал, как по спине стекает пот. Кольцо рядом дышал через рот.

— Мне нужен тать, — сказал наконец царь.

— Государь?

— Хороший тать знает, где что плохо лежит, и легко может прибрать к рукам — Царь поднялся, тяжело опираясь на посох. Ржевский метнулся было подать руку, но Иван Васильевич остановил его одним взглядом. Он прошёлся по палате, стуча посохом по плитам. — Знаешь, кто таков Кучум?

— Наслышан, государь. Хан то сибирский.

Царь остановился у иконы и перекрестился, быстро и зло.

— Он мне писал, иуда. Что земля та его, что дани он мне не даст, что я не царь ему. Едигера, холопа моего, что мне соболей слал, зарезал вместе с родом.

Ермак внимал каждому слову.

— До Едигера мне дел нет. Мне соболей жалко. — Царь повернулся к нему. — Ты пойдёшь за Камень. С теми, кто с тобой. Строгановы дадут пушки, хлеб, порох. Больше у меня ничего нет. Войско в Ливонии лежит, казна пуста. Ты моё войско, Ермак.

— То верная смерть, государь.

— Всё нас ведёт к смерти. — Царь снова сел и положил ладони на колени. — Возьмёшь Сибирь, прощу тебе всё. Ногайцев, Волгу. А коль не возьмёшь, никогда больше дом свой не увидишь. Мне и такой исход годится.

— Дозволь молвить, царь-батюшка, — подал голос Кольцо, и Ржевский за спиной зашипел. — А людей-то сколько дашь?

— Четыреста у вас есть. Больше не будет. — Царь даже не посмотрел на него. — А ты кто таков?

— Иван Кольцо, государь. Товарищ его первый.

— Кольцо. Ещё одно прозвище. — Царь скривил губы. — Товарищ, значит, первый. Вот с ним первым и пойдёшь.

— Дело понятное, — сказал Кольцо и поклонился.

Царь опять уставился на Ермака, и в глазах у него мелькнуло что-то странное.

— Молвят, у Кучума зверьё в слугах. Будто над тварями лесными верх имеет…

У Ермака внутри что-то оборвалось. Он стоял и слышал, как женщина с мокрыми волосами, которую он убил на лестнице, повторяет у него в голове: «…кормит волков с руки». Лицо он удержал, но царь, видно, что-то заметил.

— Дурно тебе сделалось?

— Ничего, государь.

— Врёшь. — Царь прищурился. — Ну и ладно. Брехня, конечно.

— Я пойду.

— Ступай. — Царь помолчал. — Сыновья есть то у тебя?

— Нет, государь.

— Благо тебе. — Пальцы его замерли и вдруг мелко задрожали. — Некому по тебе слёзы лить будет. Аки и по мне…

Ржевский у двери застыл. Кольцо перестал дышать. Ермак смотрел в пол и молчал.

— Ступай, — сказал наконец царь и сразу как будто потерял к нему интерес. — Не вернёшь Сибирь, не возвращайся.

Они пошли к двери, пятясь и кланяясь. Ржевский шёл следом, и лицо у него посерело.

— Жив, атаман, — сказал он на крыльце. — Мало кто так с государем разговаривает и живым уходит.

— Разве то милость, — выдохнул Ермак. — На верную смерть отправил…

Во дворе Мещеряк кинулся им навстречу, серый лицом.

— Ну?

— В Сибирь едем, — сказал Кольцо. Он был бледный, лоб блестел от пота. — Шо за место такое, не ведаю. Но, знать, хорошее, раз сам государь нас туда шлёт.

Они молча сели на коней. Москва вокруг гудела, звонила, торговала, и никому не было дела до троих казаков, которые только что получили приказ завоевать целое ханство.

В ту ночь на постоялом дворе она пришла снова. Села на край лавки, туда, где он положил сапоги. Она ничего не говорила. Только смотрела на него, и в зрачках у что-то двигалось, тёмное и многочисленное, как стая собак.

Он проснулся и впервые не стал уговаривать себя, что это сон. Сел на лавке, потёр лицо ладонями и сказал вслух, в пустую комнату:

— Не дождёшься.

Комната не ответила. Но на наружном подоконнике, там, где за ночь намело снега, он увидел следы. Звериные, крупные, с чёткими когтями. Они шли от края окна к краю и обратно, как будто кто-то всю ночь ходил по узкому карнизу второго этажа и глядел внутрь.

Глава 4

— Тридцать рублей, — сказал Семён Строганов.

Ермак подумал, что ослышался.

— Это за шо?

— За три дня прибывания. — Строганов не поднял головы от книги. Он сидел за длинным столом, заваленным бумагами, маленький, сухой, в тёмном кафтане без шитья, и водил пальцем по строчкам, будто читал молитву. — Хлеб, мясо, сено, дрова. Ваши люди, атаман, едят с знатно.

— Думал я, что в гостях…

— Гостей я кормлю даром. — Он наконец поднял глаза. Глаза у него были светлые и спокойные. Ермак не любил, когда на него так смотрят. — А вы пока только покупатели.

Кольцо за спиной Ермака кашлянул в кулак. За окном скрипел колодезный журавль.

Они пришли сюда три дня назад. Орёл-городок вырос из леса на высоком берегу Камы, как чирей: дубовый острог с башнями, пушки на стенах, слободы, лабазы, склады, а над всем этим дымили соляные варницы, и дым ложился на тайгу жирными полосами. Казаки такого не видывали. Здесь стояла целая страна, сколоченная из брёвен.

В острог их не пустили. Поставили в слободе, на скотном дворе, откуда ещё не успели убрать коров, и выдали ведро щей на десятерых. Лука Перегуда ходил по двору, сплёвывая, и ворчал.

— Гляди, Ермак. Нас как нищих приютили. Были б мы князья какие, поселили бы в хоромах.

Три дня им не говорили ничего. На четвёртое утро прибежал мальчишка в хорошем кафтане и объявил, что Семён Аникиевич изволит принять атамана.

В момент они стояли в горнице, где пахло воском, чернилами и сухими травами. Хозяин выставлял им счёт.

— У меня нема тридцати рублев, — сказал Ермак.

— Значится запишем в долг. — Строганов закрыл книгу. — Присаживайтесь, атаман. Вы стоите, как на допросе, а мы здесь просто беседуем.

Ермак не стал садиться.

— Государь, стало быть, писал про нас?

— Было такое. — Строганов коснулся пальцем свитка на краю стола, но разворачивать не стал. — Велено вам помогать. А чем помогать, государь не указал. Потому сам решать и буду.

— Что ж для тебя, аника, указ царя-батюшки не в указ вовсе?

— Он много чего велит, батюшка. А казна у него пуста. Знаете, кто ему на Ливонию деньги давал? — Строганов улыбнулся одними губами. — Государь мне должен больше, чем стоят все ваши сабли, вместе с вами и вашими лошадьми.

— Жила, — вполголоса брякнул Мещеряк, стоявший у двери.

Строгановские глаза скользнули на него без раздражения.

— Не жила, батюшка. Жила из человека тянет только. А я вкладываю, так, что вложенное возвращается с прибылью.

— А если не вертаемся? — спросил Кольцо весело. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и разглядывал резной потолок, будто прикидывал, сколько за него дадут. — Мало ли. Помрём там, в Сибири. Тебе прибыль, а нам лопух на могиле.

— Вот потому, голубчик, и сбираю с вас заранее. — Строганов кивнул ему почти ласково. — Весёлый вы человек. Весёлых людей легче всего купить, они не так дорожатся.

Кольцо открыл было рот, но ничего не сказал.

— Мне нужон порох, свинец, хлеб и пушки, — сказал Ермак. — Сорок пудов пороху, двадцать свинца. Хлеба на четыреста ртов до весны. Три пушки.

— Это… немало.

— Гляди, как сказать. За Камнем лавок нет, как потом выживать прикажешь?

— Вы мне про Камень не рассказывайте, атаман. — Строганов откинулся на спинку кресла. — Я туда за двадцать лет шестнадцать отрядов посылал. Вернулись только трое. Не прямо из Сибири даже, а с полдороги, и тоже недовольные. Знаете, что мне это стоило? Нет, не знаете.

Говорил он тихо и ровно, ни разу не повысив голоса. Тридцать одна деревня сожжена за девять лет.

— Не стены, батюшка, стены дело наживное, а люди, четыреста двадцать душ угнано в полон. Две варницы стоят пустые. Кучумов племянник Маметкул три года назад дошёл почти до Чусовой, и если бы не зима, не стояли бы вы тут, а слушали б, как ваши сапоги шуршат по пеплу. Каждый год убыток…

Строганов называл цифру, от которой у Ермака на миг потемнело в глазах.

— Значит, тебе нужна Сибирь, — обронил Ермак.

— Сама Сибирь мне не к чему. — Строганов сложил маленькие руки на животе. — Мне нужны соль, мех и тишина на Каме. Сибирь это только способ получить тишину. Может, самый дорогой, а может, единственный. Вот потому вы здесь, атаман, а не на виселице у воеводы Булыгина. Государь вас помиловал, а я вас купил.

— Сколько у вас людей в стане? — спросил Строганов.

— Четыре сотни

— Было четыреста пятнадцать. Тринадцать умерли в дороге, двое ушли ночью. Один из них нынче продаёт ваших лошадей на торгу в слободе. Вы не волнуйтесь, лошадей я выкуплю. С вас запишу.

Ермак молчал. Только плечи у него чуть напряглись.

— Акий, следишь за нами?

— Это моя обязанность перед самим собой. — Строганов встал, и оказалось, что он совсем невысок, едва до плеча Ермаку, и опирается на палку с серебряным набалдашником. — Ступайте. Подумаем. Зима длинная, спешить некуда.

— У меня четыре сотни ртов, разумейте это.

На лестнице им встретился молодой человек в синем кафтане, жилистый, быстроглазый, с острым подбородком. Он поднимался, перескакивая через ступеньку, и остановился на площадке, чтобы пропустить их. Взгляд скользнул по Ермаку, задержался на шашке и вернулся.

— Хорошая, — сказал он. — Дорогая. Если что, продадите?

— Если что, сам найдешь. Шашки не продаются.

— Ну, раз такое дело. — Молодой улыбнулся. Улыбка была быстрая и совсем не тёплая. — Максим Яковлевич Строганов, будемте знакомы.

Он побежал наверх, и дверь горницы хлопнула за ним.

У них, видать, уся семейка такая — выдохнул Кольцо, провожая Строгонова взглядом.

Они вышли во двор. Был вечер, сырой и холодный. Из слободы тянуло дымом и кислой капустой. Мещеряк шёл позади и ворчал себе под нос:

— Тридцать рублей за щи. Анафема. Я б за таки деньги сам его накормил.

— Ты б его отравил, Матвей, — сказал Кольцо.

— Ну и поделом ему.

Ночью Ермак не спал. Он поднялся на стену, где ходили стрелецкие дозоры, и встал у зубца, глядя на чёрный лес. Кольцо пришёл следом и остановился рядом, кутаясь в зипун.

— Считает нас, иуда — прогнусавил Кольцо. — Каждую папаху, шо не с его зепка.

— Хоть знать цену себе будем. — Обронил Ермак.

У соседнего зубца стоял дозорный, пермяк, невысокий, плотный, в тулупе до пят. Он прислушивался к лесу и всё время потирал нос.

— Не стойте тут долго, батюшки, — сказал он негромко. — Однако, простудитесь.

— А тебе чего с того? — спросил Ермак.

— Да ничего. — Дозорный мотнул подбородком в темноту. — Слыхаете? Третью ночь так.

Ермак прислушался. Сперва ничего, шорох сосен, далёкий лай собак из слободы. Очень издалека, поднялся одинокий вой. Долгий, чистый, ровный. Он тянулся и тянулся, не меняя высоты. Обрывался и начинался снова.

— Бирюк1[3]ак бирюк, — сказал Кольцо.

Дозорный поёжился.

— Волки стаей воют, перекликаются. А этот один. Сидит на опушке и воет, прям на нас. Всё в одну сторону, на воротах. Раньше такого не было.

— Охотничьи что гутарят?

— Говорят, чтоб не шлялись ночью. — Дозорный опять потёр нос. — Я бы и сам не ходил никуда, батюшки.

Ермак усмехнулся, зло, самому себе.

— Иди спать, служивый.

— Не положено, однако. Караул.

— Тогда стой и не пужай людей.

Дозорный отошёл. Кольцо постоял ещё немного, зевнул и хлопнул Ермака по плечу.

— Идём, батька. Замёрзнешь.

— Иди. Я ещё постою.

Кольцо ушёл. Волк выл до рассвета, ровно, не торопясь, и Ермак простоял на стене до утра и ни разу не отвернулся.

Глава 5

Дядины паузы Максим ненавидел больше сырости, нищих и польских векселей. Семён Аникиевич мог молчать четверть часа, глядя на пламя свечи.

Сейчас дядя молчал уже минут десять.

В верхней горнице Орла-городка было жарко от печи и тесно от книг. Счётные лежали на столе, на лавках, на подоконнике и просто на полу. Над ними висела карта Прикамья, исчерченная чернилами: красные точки означали сожжённые слободы, синие действующие варницы, чёрные кресты кладбища.

Дядя сидел в кресле у печи, Никита, двоюродный брат, у окна, перебирая чётки, а писарь Ефим, сухой, как копчёная рыба, скрипел пером в дальнем углу и делал вид, что его здесь нет. Максим стоял посреди горницы. Ходить по ней тоже не получалось, места не хватало.

— Ну? — не выдержал он. — Скажите хоть что-нибудь, дядя. Вы ему три часа назад тридцать рублей за щи выставили. Я думал, хотите унизить. А теперь молчите…

— Он нам ещё будет должен, — сказал Семён Аникиевич.

Никита перекрестился.

— Грех это. Человек с дороги, люди голодные. Мы могли бы…

— Никита, — перебил Максим, не поворачиваясь, — ты бы хоть раз посчитал, во сколько нам обходится твоё милосердие.

Семён Аникиевич поднял ладонь, и оба замолчали.

— Ты видал его, Максим. Что думаешь?

— Бешеный пёс. — Максим ответил, не думая. — Глаза горят, как у голодного. Мне такие только в кошмарах да снятся. С ними нельзя ни дружить, ни торговаться.

— Чепуха, торговаться можно со всеми.

— С этим нет… Возьмет только своё, а если захочет, то и вовсе ни с чем оставит.

— Затем он нам и нужен. — Дядя улыбнулся едва заметно. — Человек, который не будет просить мира у хана, а сам его возьмёт.

— А коли не получится ничего у них?

— Тогда мы потеряем порох, свинец и три пушки. А сколько потеряем без него? Никита, скажи.

— Не моё это, считать, — повторил Никита и опустил голову.

— Скажи, — мягко попросил дядя.

Никита вздохнул.

— Тридцать одну деревню за девять лет. Четыреста двадцать душ в полоне. Две варницы.

Писарь поднялся, подошёл к столу и положил перед хозяином свёрнутый в трубку лист с красной печатью. Печать была чужая: четыре перекрещённые стрелы, внизу полумесяц.

— От Кучумова посла, — сказал Ефим безразлично. — Лежит с прошлого месяца. Вы велели не отвечать.

— Зачитай вслух.

Ефим развернул лист и прочёл ровным голосом, будто перечислял товары:

— «Хан сибирский Кучум приветствует людей Строгановых и желает им здоровья и процветания в соляном деле. Хан не хочет войны с мирными купцами. Хан готов дать три года тишины на Каме, без набегов и разорения. Взамен хан просит одного: чтобы ни один вооружённый человек не прошёл через Камень без ханского дозволения, а также чтобы купцы Строгановы торговали на Туре без московской пошлины и без московских приказчиков».

Никита поднял голову.

— Три года тишины, — повторил он тихо. — Господи, это же жизни. Сотни жизней. Дядя, неужели мы…

— Три года, пока он будет готовится, — резко сказал Максим. — Он нас не жалеет, Никита. Он нас откармливает на убой. Пока мы три года считать прибыль будем, он соберёт такую силу, с какой даже стрельцы царские не справятся.

— Оставим без внимания, — высказался наконец Семён.

— Совсем? — переспросил Ефим.

— Не откажем и не согласимся, пусть полежит в ларьке. — Семён Аникиевич смотрел на огонь. — Коли Ермак дойдёт до Искера, письмо нам и не понадобится. Если сгинет за Камнем, достанем и ответим хану: мы, непременно, были за мир, а казаки эти чужие тати, сами пришли, сами ушли, мы за них не в ответе.