Под нами горела земля

— Куда я от коровы поеду, — говорила Дарья каждому, кто заводил об этом разговор, будто оправдываясь, хотя никто уже давно не спрашивал. — Она ж без меня пропадёт, Зорька моя. Да и куда ехать-то? Немец придёт — так придёт, а я тут родилась, тут и помру, дай бог, своей смертью, а не от его пули.

Изба у неё стояла крайней, ближе всех к позициям, и потому бойцы заглядывали к ней чаще прочих — то воды набрать, то просто погреться минуту-другую, пока не хватились.

В тот вечер, когда затишье выдалось особенно тихим — ни выстрела, ни гула за лесом, — Петя пришёл к Дарье колоть дрова. Вызвался сам, без приказа. Просто увидел, как старуха с трудом управляется с топором, отобрал у неё инструмент чуть не силой.

— Дай сюда, бабань, надорвёшься ещё!

— Да я всю жизнь колю, милок, ничего со мной не сделается.

— Всю жизнь коли, а сегодня отдохни. Тем более я плотник — мне это дело, что семечки щёлкать.

Он колол ловко, ровно. Полено за поленом. И Дарья, усевшись на завалинку, смотрела на него с особым удовольствием.

— Женат?

— Не успел покуда.

— А чего так? Парень видный, руки золотые.

— Дом сперва хотел поставить, — Петя усмехнулся, не прерывая работы. — Порядок такой у меня — сперва дом, потом невеста.

— Э, милок, дом дело наживное, а годы идут, — она покачала головой с притворной укоризной. — Вот кончится война — сразу и женись, не тяни. У меня вон внучка в Москве, девка справна, я те скажу…

— Сватать меня будешь, бабань?

— А чего не посватать? Дело хорошее.

Петя рассмеялся, всадил топор в чурбак напоследок, отряхнул руки.

— Как война кончится — приеду, сватай, коли не передумаешь.

Она тоже улыбнулась, и в этой улыбке, беззубой, доброй, не было ни капли той тревоги, что давно уже поселилась в глазах у бойцов. Только у неё самой глаза оставались спокойными, будто вся эта война была где-то далеко, за краем понимания, а не в двух верстах отсюда, за лесом.

Дед Тихон, сосед, приходил чаще по вечерам — посидеть у костерка возле артиллерийской позиции, послушать разговоры, а то и сам что рассказать. Курил самокрутки одну за другой, кашлял, но не бросал, приговаривая, что бросать в его годы уже без надобности.

— Я ить германца ещё в четырнадцатом видал, — сказал он как-то, щурясь на огонь. — Аккурат под Ригой стоял. Так этот германец — тот же самый, только помоложе видом. Такие же сапоги, такая же выправка.

— И как, страшный был? — спросил Никита, подсаживаясь ближе.

— Страшный не страшный, а бил больно, — Тихон пожал плечами. — Только всё одно ушёл потом, тот германец. И этот уйдёт. Земля наша — она чужого долго на себе не держит, выплёвывает рано или поздно.

— Дай-то бог.

— Бог тут ни при чём, — старик усмехнулся хитро. — Тут дело нехитрое: земля большая, а он маленький. Устанет он на неё переть, вот те и весь секрет.

Бойцы посмеивались, но с уважением слушали — было что-то успокаивающее в этой стариковской уверенности. Простой, безо всякой политики и лозунгов, просто вера в то, что беда пройдёт стороной, как проходила уже не раз на его памяти.

В другой вечер Дарья затеяла печь — не для себя одной, а сразу для полурасчёта. Наскребла муки, какая осталась, замесила на воде, испекла лепёшки на поду, и когда бойцы, унюхав запах ещё издалека, потянулись к её избе, сделала вид, что сердится:

— А ну цыц, работники нашлись, только на дармовщинку и горазды.

— Бабань, дай хоть одну, душу отвести.

— Дам, дам, куда деваться. Только сперва воды натаскайте, вон бочка пустая.

Натаскали в момент. Вчетвером, наперегонки, будто соревновались, кто быстрее заслужит угощение, — и потом сидели все вместе на крыльце, жевали горячие лепёшки, пахнущие дымом и золой.

Никита, разошедшись, начал травить байки одну за другой, про МТС, про то, как трактор однажды заглох посреди поля, и председатель три часа его материл на все лады, а он, всё это время сидел под трактором и делал вид, что чинит, лишь бы не попасться под горячую руку.

Дарья смеялась до слёз, хлопала себя по коленям, и в этот момент — с лепёшкой в руке, с закатным светом на лице — казалось, что никакой войны и вовсе нет, что это просто вечерние посиделки, какие бывали здесь испокон веку, до всякого немца, до всякой сорокапятки в окопе на краю поля.

Арсений тоже сидел здесь. Чуть в стороне, но не совсем один. И когда Люда, забежавшая на минуту с чайником, присела рядом, разделить с ним лепёшку, никто из бойцов ничего не сказал, только Петя переглянулся украдкой с Андреем, коротко улыбнувшись одними глазами.

Дарья потом, уже провожая всех, стояла в дверях, глядя, как расходятся по позициям, и вдруг сказала — не грустно, а как-то по-хозяйски, буднично:

— Вы, ребятки, заходите ещё. Мне веселее, когда в избе людно. А то одна да одна — только с Зорькой и разговариваю, а она мне не ответчик.

— Зайдём, бабань, не сомневайся.

Она перекрестила их вслед и закрыла дверь. Бойцы разошлись по своим окопам в темноте, посмеиваясь ещё над последней Никитиной байкой. Сытые, тёплые изнутри от чужого гостеприимства, и никто из них в тот вечер не думал ни о минах, ни о танках, ни о братской могиле за околицей, которой ещё не было и в помине.

Только дед Тихон, оставшись один у прогоревшего костерка, посидел ещё немного, глядя на тлеющие угли, и сказал тихо, самому себе, будто мысль эта пришла к нему против воли, и он не мог её не проговорить:

— Добрые хлопцы. Дай бог им подольше такими остаться…

Но никто его не услышал.

Глава V

Никита сидел на бруствере, счищая грязь с сапога, и травил Арсению очередную байку, когда в полусотне шагов слева ударило так, что земля дёрнулась под ногами. Обоих сшибло с места, будто кто-то невидимый рванул половик из-под них разом.

— Мины! — заорал кто-то дальше по линии. — Воздух! Ложись!

Второй разрыв лёг ближе. Третий — совсем рядом, за соседним окопом. Осколки прошли над головой с тем самым звуком, который потом снится по ночам.

Арсений вжался в дно окопа, зажав руками голову. Не как учили, не осмысленно, а чисто по-звериному, тело само сделало это раньше, чем разум успел хоть что-то решить. Рядом бухнуло ещё раз. Землёй запорошило спину, и он вдруг понял, что не может разжать руки — пальцы свело так, что даже дышать получалось с трудом.

— Симашко! Живой?! — крикнул кто-то сверху.

Он не ответил. Не мог. Горло перехватило, — и только когда рвануло уже дальше, за деревней, чуть отпустило. Он привалился спиной к мёрзлой стенке окопа.

Его трясло. Крупно, всем телом. Зубы стучали так, что он прикусил язык, и на губах появился металлический привкус крови вперемешку со слюной.

Обстрел продолжался минут двадцать. Немец словно проверял, где у обороны слабые места, — но и этого хватило, чтобы деревня из вчерашней тихой идиллии превратилась в перепаханное, дымящееся пространство. Одна изба горела, соседняя лишилась крыши, а на месте, где ещё утром баба Дарья развешивала бельё, теперь дымилась воронка глубиной в человеческий рост.

Когда стихло, из соседнего окопа вынесли двоих — молодого бойца из пополнения, ещё вчера смеявшегося над байками Никиты, и того, постарше, кто чинил вместе с Петей забор у Дарьи. Первый был уже мёртв — осколок вошёл под каску, сбоку. Второй ещё стонал, зажимая руками живот, и его тащили к санчасти бегом, не церемонясь, потому что каждая секунда была на счету.