Верни меня домой

Полина Семенова

Верни меня домой

Туман

Солнце село, и вокруг стало совсем темно. С противоположного края поля плывёт туман. Я иду прямо в него, не пытаясь обогнуть или пойти обратно. Он манит меня, зовёт к себе. Минута. Две. Три. И я уже едва вижу дорогу впереди. Неба и вовсе не видно – оно слилось с землёй в одну плотную белую пелену, которой не видно края.

Завывает ветер, накрапывает мелкий дождик, грязь хлюпает под босыми ступнями. То тут, то там мелькают тени, но растворяются, стоит подойти к ним поближе. То тут, то там слышатся какие-то полувздохи, полустоны и слабые завывания, будто где-то плачет женщина.

«Туманной ночью на охоту выходит Мара и её приспешники – неупокоенные души. Они путают запоздалых путников, чтобы поймать в свои сети. Заглядывают в приоткрытые окна и воют полу человечьими полу волчьими голосами, чтобы напугать таких трусишек, как вы», – звучит в голове ласковый женский голос.

Голос кажется знакомым, но я не помню, чей он, как не помню своего имени, что со мной случилось и как я оказался посреди замёрзшего поля в одной рубахе и подштанниках. Туман манит меня всё глубже, и я иду, постепенно забывая и голос, и что он говорил.

Вдруг сзади налетает ветер, кружит опавшие листья и дорожную пыль. Я перехожу на бег, чтобы ветер не сбил меня с ног, почти не гляжу под ноги и чуть не падаю с обрыва кубарем, каким-то чудом уцепившись за сухое дерево. Из-под моих ног вылетает несколько мелких и больших камешков и прыгают вниз со склона.

Смотрю им вслед и замечаю под обрывом деревню. Спускаюсь к ней, надеясь встретить людей и найти ночлег. Подхожу к первому дому, стучусь в окно, в калитку – никто не отвечает. Стучусь в следующий дом – в ответ опять тишина. Не лают собаки, не кричат вездесущие вороны, даже ветер стих. В этой тишине кажется, что за мной кто-то идёт. Останавливаюсь, оглядываюсь – никого. Только чёрные покосившиеся домики сиротливо смотрят на дорогу пустыми окнами. Я стараюсь не задерживать на них взгляд – мне начинает казаться, что оттуда на меня тоже кто-то смотрит, недобро так смотрит. Ждёт, что я буду делать дальше. Или это сами дома…ну не могут же дома смотреть на человека?!

Останавливаюсь перед маленьким домиком на окраине деревни. Осторожно толкаю калитку, и та поддаётся. Поднимаюсь на крыльцо и захожу в дом. Пусто и тихо, как и по всей деревне. Даже мышки не шебуршатся, только под ногами скрипят половицы.

В углу рядом с печкой валяются какие-то тряпки и старая телогрейка, из которой уже лезет пух. Рядом валяется тряпичная кукла без одного глаза, вымазанная в саже. Я поднимаю её, зачем-то подношу к лицу. Перед глазами вспыхивает и тут же меркнет образ маленького светловолосого ребёнка лет двух. Я осторожно кладу куклу на место, поднимаю телогрейку, под ней лежит целая охапка сырых веток. Я с трудом растапливаю печь и сажусь напротив, чтобы согреть озябшие руки.

Вдруг за окном слышится какой-то шорох и шёпот на незнакомом языке. Я осторожно подхожу к окну и всматриваюсь в темноту. В тени дома стоят три мужика и о чём-то спорят. Один упитанный и низкий, похож на взрослого кабана. Второй слишком худой и высокий, как сухая ветка. Третий крепкий, жилистый. Стоит, оперевшись на берёзу, и курит самокрутку, лениво смотря то на одного, то на другого товарища.

– Прямо в руки сам пришёл! У нас сегодня пир! – облизнулся толстый

– Ага, даже как-то скууучно! – пожал плечами тощий

– Сопротивляются – скучно, не сопротивляются – тоже скучно. Работы дохрена, а ты всё скучаешь!

– Ну так скука моё кредо, вот я и скучаю, даже когда скучать некогда!

– Тише вы! Он прислушивается! – гаркнул третий, и его товарищи замолчали.

Он бросил самокрутку на землю и не спеша побрёл в сторону окна, за которым стою я.

Я понимаю, что они говорят про меня, и по спине пробегают холодные мурашки. Вижу, как он приближается, понимаю, что надо бы отойти от окна и задёрнуть занавеску, закрыть дверь в дом, но я будто оцепенел – не могу сдвинуться, не могу пошевелить рукой. И даже прикрыть глаза не могу! Тем временем человек уже вплотную подошёл к окну. Мы стоим напротив – он снаружи, я внутри, и рассматриваем друг друга.

В его облике есть что-то странное, нечеловеческое: заострённый подбородок, красные глаза-щёлочки и улыбка почти до самых ушей. Я попытался отшатнуться – тщетно. Он улыбнулся ещё шире. Мне кажется, я даже увидел…клыки? У человека – клыки?! Неожиданно для самого себя я начал читать про себя молитву – как помню, своими словами. Его глаза-щёлочки стали ещё уже, улыбка испарилась. Человек отступил назад на несколько шагов и свистнул своим товарищам. Они двинулись к окну, но не успели сделать и нескольких шагов, как улица озарилась ярким светом.

К дому подходит высокий худой старик с лампадкой в руке. Она могла бы поместиться в ладонь, но при этом заливает ярким светом всё вокруг. Даже мне пришлось на секунду прикрыть глаза. Тем троим свет явно не нравится. Двое съёжились и с ужасом смотрят на лампадку. Третий с вызовом рассматривает старика.

– Ну привет, дружище, скучал без нас? – ухмыльнулся высокий и вышел из тени.

– По вам соскучишься, каждый день в логово кого-то тащите, не надоело?

– Не дождёшься! – хмыкнул высокий. – Кстати сегодня ты опять опоздал.

– Врёшь. Сегодня вы никого не утащите. Уходите отсюда, пока целы!

– Ты мне угрожаешь, СТАРИЧОК?!

– Что ты, я просто предупреждаю, угрожать больше по вашей части!

– Ну да! – оскалился главный и начал медленно наступать на Старика. – Я тоже предупреждаю – так просто добычу не отдам!

– Хозяин-барин, – равнодушно пожал плечами Старик, не двигаясь с места.

Главный зарычал и превратился в огромного чёрного пса с красными глазами. Встал в боевую стойку и с лаем бросился на старика.

“Загрызёт”! – с ужасом подумал я, но по-прежнему не мог ни отойти от окна, ни закрыть глаза.

Старик вынул из-под рубахи крест и вытянул руку вперёд. Лампадка засветилась ещё ярче, Пёс взвизгнул, упал на землю и начал кататься по ней, высунув язык. Двое других попытались было выскочить из тени, но свет от лампады и креста не дал им этого сделать.

– Ну как, нравится? – грозно спросил старик. – Кто ещё осмелится напасть?!

Пёс заскулил, двое усиленно помотали головами. Мол, не тронем, и ты нас не трогай.

– То-то же! – усмехнулся старик и убрал крест за рубаху

Пёс перестал кататься по земле, обратился обратно в человека и с трудом встал на ноги, оперевшись на руки товарищей.

– Ты только попадись в мои лапы! – полупрорычал полупроговорил человек с рогами

– Мне опять крест достать?

– Да пошёл ты к Чёрту!

– Сам иди откуда пришёл! – помахал ему рукой Старик.

Трое ушли обратно в туман. Старик пристально посмотрел на меня и ударил клюкой по земле три раза.

Поток яркого света ослепил мои глаза, в ушах стал нарастать гул. Я не хочу видеть этот свет, не хочу слышать гул, поэтому зажмуриваю глаза и накрываю уши руками. Не помогает. Гул становится сильнее, сменяется неясным бормотанием множества голосов, я начинаю различать отдельные слова, фразы и мысли. Из полоски света вылетают маленькие и большие искры, появляются тени и перед глазами начинают мелькать картинки. На всех наблюдаю за собой и происходящим со стороны.

Вот женщина в белом платке стоит у ворот, обнимает меня за пояс и плачет навзрыд. Рядом стоит девушка. Одной рукой вытирает набегающие слёзы, другой держит пацана лет трёх. Сигналит машина, женщина начинает реветь в голос. Девушка поспешно ставит малыша на землю, подходит к нам. Целует меня в щёку, аккуратно берёт женщину под локоть и уводит в сторону. Это моя семья. Мама Аксинья Кирилловна, жена Маша и сын Гришка.

Вот я лежу в окопе, держу наготове оружие. Кто-то кричит: "Вперёёёд, в атаку!", и я бегу в штыковую вместе с моими товарищами. Свистят пули, то тут, то там в воздух взметаются чёрные столбы. Земля стонет, ревёт и, кажется, готова подняться в бой вместе с нами. Взрыв, и всё моё тело будто обжигает кипятком. Земля под ногами качается, приближается, я плашмя падаю в мёрзлую слякоть.

Вот моя дорога в ад на земле. После трёх дней голодного, холодного и изматывающего пути колонна военнопленных подошла к лагерю. Сначала засветились прожектора фрицевских вышек, потом из темноты выступил высокий забор с колючей проволокой. "Шнеле, шнеле"– прикрикивают конвоиры, чтобы пленники шли быстрее. Тех, кто упал и не может больше идти, добивают пулями и штыками. Оборванные, грязные, больные и голодные солдаты идут, опустив головы вниз. Такие тяжелораненные, как я, едут в телеге. Я смотрю в небо – там ни звёздочки, свинцовые тучи заволокли всё небо. Крупные хлопья первого снега падают и на моё лицо. Холодно, но я не могу убрать тающий снег с лица и шеи, потому что руки меня не слушаются.

Вот моё последнее пристанище. Вражеский лазарет. Фрицы могли бы добить нас ещё там – на поле боя, но не стали. Но они знают, что для советский солдат лучше пустит пулю себе в лоб, чем сдастся в плен. Слышал, здесь условия не лучше, чем в бараках. Кормят той же баландой, лекарств нормальных нет. Сколько продержусь ещё – не знаю. Тело ломит. Всюду витает стойкий запах смерти – крови, пота и плесени на отсыревших стенах. Отовсюду веет холодом то ли из-за моей температуры, то ли из-за больших щелей в крыше. Надо мной склоняется доктор, щупает пульс, смотрит в глаза невыспавшимися красными глазами и глухо спрашивает по-русски:

– Как тебя зовут, боец?

– В-Василий. Агафонов, – отвечаю, собирая остатки сил

– Хорошо, – отвечает врач. – Хорошо, – и чиркает что-то в записной книжке.

Сознание уплывает и больше не возвращается. Уже со стороны вижу, как меня и ещё сотню погибших узников фрицы скидывают в один ров позади бараков. Присыпают нас землёй, не делая никаких пометок о захоронении и уходят.

Гул в ушах стихает, свет перестаёт резать глаза. Я не спешу их открывать, потому что боюсь того, что увижу перед собой. От всей души надеюсь, что война, фашистский плен и собственная смерть были очень странным и страшным сном. Надеюсь, что вот-вот я проснусь в своём доме, рядом со своей семьёй.

Открыв глаза понимаю, что странный сон продолжается – дом, улица и деревня исчезли. Рядом стоит старик и пристально на меня смотрит, будто чего-то ждёт. Его лампадка по-прежнему освещает нас и будто сдерживает клубящийся туман по сторонам. Я не понимаю, как это возможно. Я не верю в происходящее, поэтому зажмуриваюсь и щипаю себя за руку.

– Ну полно, полно, Вась! Будя! – хлопает по плечу чья-то рука. – Это не сон.

Я открываю глаза. Старик подошёл ко мне и сочувственно смотрит. Зачем мне чьи-то сочувствия?

– Кто вы? – говорю ему.

–– Меня тоже зовут Василием. Я твой проводник в Межвременье – место для погибших воинов, которых не похоронили, как следует.

–– Погибших? – я до сих пор не могу поверить в то, что погиб.

Старик кивает головой

– Как же так? – обессиленно шепчу – Как же так?!

– Ты был на войне. Ты погиб. Так бывает. Я понимаю, это сложно принять…

– Сложно?! А как же мама? Машенька? И мой Гришка?! – почти кричу я – Они же совсем одни…

– В мир живых вернуться не получится, сам понимаешь. Нужно смириться. Не переживай, с твоей семьёй всё будет хорошо. В Межвременье тебе позволят с ними проститься.

Вдруг вдалеке послышался то ли визг, то ли гул, как из печной трубы во время сильного ветра, но ветра совсем нет.

– Что это? – спрашиваю дядь Василия.

– Беспамятные – жертвы лукавых. Они забыли свои имена, забыли тех, кто был им дорог, потому что туман забрал их память. Они тоже стали его частью. Воют, потому что понимают, что навсегда потеряли важное, но не могут понять что именно. Поэтому место это называется безвременьем.

– А как вы…а как я вспомнил? Я же тоже ходил в тумане, даже имя своё забыл…

– Лукавые навели на тебя морок, чтобы заманить тебя в туман. И создали иллюзию того, чего бы тебе хотелось больше всего – твой дом. Я смог тебя найти и рассеять морок, потому что кто-то из Живых очень сильно ждёт тебя домой живым или мёртвым. Молится.

– Вуууууу! – вдруг послышалось совсем близко. – Вууууууууу! –кажется, там даже промелькнул человеческий силуэт.

Я вздрогнул от неожиданности. Старик с беспокойством покосился в туман, тяжело вздохнул и сказал

– Идём, тебе нельзя здесь долго оставаться. Беспамятные безобидны, но могут привлечь внимание Лукавых. В первый раз они не ожидали, что я появлюсь. В следующий раз они могут притащить сюда друзей на подмогу, и я с ними уже не справлюсь.

Река Надежды

Снова бесконечное и широкое, ровное поле. Ни деревца, ни овражка, ни пригорка, с которого я спустился к деревне, ни самой деревни. Из-за наступившей ночи туман кажется ещё гуще, чем был. Впереди идёт Проводник, подняв лампадку над головой. Туман такой густой, что если бы не она, то я бы, наверное, снова заплутал – отбился бы от проводника.

Мы идём сквозь туман. Вой стих, и вокруг установилась тишина. Проводник ничего не рассказывает. Я ничего не отвечаю, хотя мне, может быть и хочется. Увижу ли я своих погибших однополчан, и, самое главное, умершего два года назад отца. Как мне проститься с теми, кто остался в живых? Я бы многое ещё хотел спросить, но кажется, что если нарушить эту тишину, нас могут услышать. И сомнительно, что ты уйдёшь от этой нежелательной встречи. И сомнительно, что ты останешься невредим после этой встречи. Этого никто мне не объяснял. Я просто…так чувствую.

Наконец впереди светлеет. Сначала я думаю, что это утренняя зорька, но когда мы подошли ближе, туман немного рассеялся, и впереди показалась широкая река, которой не видно края. По ней плывут сотни, нет, тысячи больших и маленьких свечей. Они сталкиваются, отталкиваются, крутятся вокруг себя и создают ровный, мягкий свет, рассеивающий туман.

– Это река Надежды, – негромко объяснил проводник. Живые чают, что их пропавшие на войне мужья, сыны и братья вернутся домой живыми или мёртвыми, ставят за них свечи, обращаются к Небесам. За все века в ней накопилось столько силы, подкрепляемой верой, что река стала барьером, отделяющим Безвременье от Межвременья. Этот барьер не даёт туману проползти на другой берег. Реку Надежды не переплыть и тем более не перейти вброд – слишком сильное течение, хотя с виду она кажется спокойной.

На берегу стоит деревянный мостик. К одному из его колышков толстой верёвкой привязана деревянная лодка.

– Вууу! – вдруг слышится совсем рядом.

Мы с Проводником вздрагиваем и оглядываемся. В тумане позади нас, прямо на том месте, откуда мы сейчас спустились, мелькают чёрные тени. Снова наступает темнота. Я хочу первым пропустить Проводника в лодку, даже хочу помочь забраться туда, но он отрицательно качает головой.

– Поспеши, Василий! – хлопает меня по плечу Проводник. – Я с тобой не поеду, на реке тебе ничего не угрожает!

– А вам…а вы? Они же совсем близко! – киваю я на пригорок. – Как вы один с ними?

– Я уже привык! Здесь как-никак мой дом. Кто-то должен следить здесь за порядком и вызволять из тумана таких же как ты, заплутавших! – усмехается Проводник. – Как только ты сядешь в лодку и отчалишь, я смогу с ними справиться. Ты не видел ВСЕЙ моей силы. Но покамест ты ещё здесь, я не могу её использовать!

– Почему?

– Потому что ты тоже не живой, и я могу случайно тебя ослепить

– Но как я узнаю, куда плыть? Вы мне ничего не сказали!

– Течение вынесет лодку, не беспокойся! Тебе даже грести не нужно. На том берегу тебя встретят часовые. Пока плывёшь, внимательно смотри в реку – сможешь увидеть своих Живых и даже побывать дома. Проститься. В Межвременье такой возможности уже не будет. Только не пытайся ни с кем разговаривать. Живые обычно нас не видят, не слышат и не чувствуют. Но чтоб не напугать, мало ли… В общем, не разговаривай и не трогай их, в любом случае. И не пытайся задержаться там надолго.

– Понял, спасибо!

– Да…хорошо! И ещё, если тебя будут звать из глубины – не верь. В некоторых омутах живут Нечистые, могут утащить к себе.

– И почему их так много?

– Как и людей! – жмёт плечами он. – Где люди, там и Нечистые.

– Ну, бывай Василий! – крикнул на прощание Провожатый, отвязал лодку и со всей силы оттолкнул лодку от берега. Она, слегка покачнувшись, поплыла среди свечей и волн.

Я ещё долго смотрел на берег и видел, как проводника окружили чёрные тени. Я уж думал всё, конец, но потом послышался звук взрыва, и в ночную мглу вырвался огромный столб света. Чёрные тени в этом свету плавали, как оглушённая рыба на поверхности пруда. Потом на берегу стало всё, как было. Я увидел маленького человечка, который машет мне рукой. Я помахал в ответ, и потом ещё долго-долго наблюдал за берегом, пока лампадка и старик не отдалились настолько, что стали казаться маленькой мерцающей точкой.

Лодка успокоилась, я свесился за борт и взял одну свечу, которая, как мне показалось, сияла ярче всех. Сначала ничего не было, кроме маленького пламени. Потом пламя приняло очертания, и я очутился у себя дома.

Прямо на пороге сидит моя Маруся в тёплом платке и телогрейке. В её руках – извещение на меня. Она так сжимает в пальцах серый треугольник, что костяшки её пальцев побелели. Её губы не шевелятся, но я чётко слышу голос.

"Бедная-бедная мама Аксюта! Бедный Вася! Она же что-то чувствовала. Последнюю неделю лежала в беспамятстве, ничего не пила, не ела и таяла на глазах. Ходила под себя и всё смотрела в потолок неузнавающими блёклыми глазами. А позавчера вдруг будто пришла в ясный ум, узнала и меня, и Гришку. Просила, чтобы я сейчас же поставила свечу. Всё вспоминала Василия и говорила, что ему сейчас очень-очень худо. Плакала, будто уже знала и понимала, что он не вернётся. Я всё-таки поставила свечу, и только тогда она успокоилась. И в тот же вечер преставилась. А сегодня пришла извещение на Василия. Вот жизнь-то! думала Маша.

Я присел рядом с ней тут же, с тоской думая о том, что на какой-то день не успел увидеть мать. Как она плакала, как причитала в тот день, когда я уходил на войну. Тайком положила в узел образок. Я обнаружил его только в дороге, и спрятал куда подальше, чтоб никто не заметил, но выкидывать не стал. Этому образку я, наверное, обязан тем, что не заплутал в тумане. Только сейчас вспоминается, что мой Проводник чем-то смутно напоминал образок, данный мамой.

Маруся так и сидит на полу. Я бы ей сказал, чтоб…чтоб не глядела так беспомощно, да помню наказ проводника. С палатей свешивается голова нашего сына Гришки, потом он полностью оттуда слезает и садится рядом с Машей.

– Мама? Мама что с тобой? – Гришка осторожно тронул её за плечо. Она на него даже не смотрит. Только надрывно дышит и смотрит в одну точку.

Гриша, будто что-то почувствовал, обнял мать, прижавшись щекой к её щеке. Он удивился, почему это у мамы мокрая щека, немного отстранился и посмотрел на мать – из её глаз катились крупные солёные слёзы.

– Мама, ты плачешь? Почему ты плачешь, мама?

Наконец видит треугольник в её дрожжащей руке. Его личико мигом грустнеет

– Это папа письмо прислал? Его ранили, да?

Маруся наконец посмотрела на сына, погладила его по голове и ответила, едва успевая глотать слёзы.

– Твой папа…твой папа больше не придёт домой. Он погиб, сынок. Пришло извещение…похоронка на твоего отца

– Папу убили, да? – спросил Гриша шёпотом

– Да, сынок, – прошелестела Марья и уткнулась носом в макушку сына

Гриша всхлипнул. Он не понимал: как его сильного и умного папу смогли убить? Как это он больше не придёт? Ещё этой весной они вместе с папой и мамой ели все вместе, жили все вместе. Папа сидел на стуле во главе стола, Гриша сидел напротив. Папин стул по-прежнему стоит, и его старая фуфайка висит в углу, и стол стоит – Гриша с мамой завтракают и вечеряют за ним каждый день. Гриша ждал, что скоро папа вернётся, и они пойдут рыбалить, как и обещал папа в день отъезда на фронт. Гриша уже знал, что такое смерть – недавно похоронили бабушку, а за несколько дней до его рождения умер дед. До войны Гриша и родители часто ходили на его могилку, младшую сестрёнку. С ними всё было понятно – дед был уже стареньким, а сестрёнка болела. Но как же папа? Он же всегда был сильным и здоровым.

Я сам чуть не заплакал, глядя на своего сына и слыша его мысли, как будто он всё это время говорил вслух. Я боюсь что-то сказать, хочется погладить сына по голове, прижать его к себе, но это…это больше никогда не будет возможным. И Марусю, тихо плачущую на полу, тоже не могу ничем успокоить.

– Мама, а куда мы похороним папу? – спрашивает Гришка. – Рядом с бабушкой, да?

– Нет, Гриш, мы не будем его хоронить

– Как это? – удивился наш сын.

– Так получилось. Война. Папу похоронят его однополчане. А как война закончится, мы поедем к нему, поклонимся, и привезём кусочек своей земли. Его родной земли

– И он будет с нами?

– Конечно, Гриша! – пытается остановить слёзы Маша. – Он всегда будет с нами!

Она не смогла сказать сыну правду, что я считаюсь пропавшим без вести. Ну и правильно! Мал он ещё, чтобы понять…да и мы все малы по сравнению с законами мироздания. Маруся думает о том, что осталась совсем одна. Что на будущий год Гришку надо отдавать в школу. И надеется на то, что в извещении всё-таки ошибка.

Дверь отворяется, на пороге показывается мой тесть. Я сразу вытягиваюсь по струнке, будто он может меня увидеть. Матвей Иваныч мужчина хоть и в летах, но всё ещё крепкий и здоровый, седая стриженая борода. Видно, приехал на похороны моей матери. Матвей Иваныч видит Марусю и Гришу, которые сидят на полу. И видит извещение в Машиных руках.

– Убит? – спрашивает Марусю.

Маруся неопределённо качает головой. Не хочет говорить правду при Гришке, но и отцу врать не может. Так уж воспитана. Матвей Иваныч хмурится, треплет голову Гришки и говорит

– Ну-ка, сходи принеси хворосту! Ночь нынче будет холодная

Гришка кивает и выходит на улицу. Ему только в радость выйти туда.

– Ну, – спрашивает тесть. – Показывай, что там у тебя!

Маруся протягивает ему извещение дрожжащей рукой.

– Маш, поедем со мной. Тебе будет трудно в одиночку с малым дитём

Она качает головой, платком вытирает слёзы и отвечает

– Нет, тять. Когда-нибудь война закончится. Представляешь, Вася вернётся, а окна заколочены, дом стоит пустой и заброшенный. Это дом его родителей, мы должны остаться

– Вернётся? Он либо погиб либо перебёг…

– Вася не предатель! – упрямо качает головой Маша. – Может они ошиблись – на нашего соседа Фёдора Липатова тоже извещение пришло, а через месяц он написал, что в лазарете лечится. Может Васю тоже ранило, и он сейчас лежит в каком-нибудь госпитале без памяти.

– Я тоже не верю, что Василий предатель, но люди-то не слепые и не глухие. Узнают и поползут слухи…

– Не поползут. Я скажу всем, что он погиб. А если и узнают, они ж не совсем звери, посплетничают и перестанут и успокоятся.

– Как знаешь, Марусь! Как знаешь. Только если вдруг что, приезжай

– Хорошо, тять!

Тишина. Слышно, как в печи шкворчат дрова. Маша в чёрном платке, вся бледная и разом постаревшая лет на 10. Напротив неё сидит тесть, мнёт в руках фуражку. Потом машет рукой, что-то ворчит, надевает телогрейку и выходит на улицу.

Маша остаётся одна. Сиротливо сидит на табурете, не зная куда себя деть.

– Одна фотография осталась! – срывающимся шёпотом говорила Марья, – а я даже не знаю, где он пропал! Не пишут!

– Прощай, Маша! – шепчу я.

Ветер вдруг порывисто бьёт в ставни, тухнет стоящая на столе свеча. Маша испуганно вскидывает голову и озирается по сторонам, будто кого-то ищет.

Я чувствую, что должен идти. Пора. Закрываю глаза, и снова оказываюсь на реке. Свеча горит уже не так ярко. Я аккуратно опускаю её в воду. Впереди видится берег.

Межвременье

– Приветствую новых Межвременцев! Меня зовут Михаил Гавр