Первый кадр моего лета

«Фотография начинается не в момент нажатия на спуск, а в момент, когда вызамечаете. Заметив, вы начинаете рассматривать. Рассмотрев, вы осмысливаете. И только осмыслив, вы кадрируете».

Она читала, погружаясь с головой. Диагонали, правило третей, золотое сечение, ритм, контраст… Это была не сухая теория. Это был язык. Язык, на котором можно было рассказать историю без слов. И дед знал этот язык в совершенстве.

Она провела в архиве несколько часов, забыв о времени. Солнце сместилось, и луч из маленького окна упал прямо на открытую папку с дедовыми снимками. Пылинки танцевали в луче, как ожившие воспоминания.

Катя встала, отряхнулась. В голове был густой, плотный туман из образов, правил и подписей. Она подошла к стеллажу и снова взяла «Зенит». Теперь он казался ей не просто железкой, а ключом. Ключом к этому архиву, к дедову взгляду, к пониманию города. И, возможно, ключом к спасению дома.

Она вышла на улицу. Было уже под вечер, длинные тени лежали на асфальте. Она не стала сразу снимать. Она просто пошла, как вчера, но теперь её взгляд был другим. Он не скользил по поверхности. Он искал.

Вот дрожащие листья на тополе, подсвеченные сзади заходящим солнцем. Они горели изнутри, как тысячи маленьких фонариков.«Игра света», – прошептала она про себя.

Вот старушка, медленно перебирающаяся через дорогу. Она не просто шла. Она несла в одной руке авоську с картошкой, а другой придерживала платок на голове. Её тень, длинная и тонкая, тянулась за ней, будто вторая, более хрупкая версия её самой.«Тень и сущность»,– подумала Катя.

Вот лужа после недавнего дождя. В ней, как в кривом зеркале, отражалось небо, кусок фонаря и часть вывески «Светопись». Получился сюрреалистический коллаж из реальности и её отражения.«Мир наизнанку».

Она не доставала камеру. Она копила. Она училась смотреть. И это было труднее, чем крутить колёсики настройки. Это требовало остановки внутреннего диалога, того самого, что твердил: «Ты не успеешь, у тебя не получится, это безнадёжно».

Но в тишине внимательного взгляда этот голос стихал. Оставалось только удивление. Удивление тем, как много историй разворачивается на одной обычной улице за один обычный вечер. Историй, которые никто, кроме неё, вот в эту секунду, не замечает.

Она вернулась в салон, когда уже стемнело. Бабушка ещё не приехала. Катя включила свет в зале, и её взгляд упал на ту самую старую камеру, которую она держала в руках. Она поставила её на прилавок.

А потом сделала то, чего раньше никогда не делала. Она достала из архива чистый лист бумаги и ручку. И начала писать. Не дневник. Не план. Она просто писала то, что видела.

«Тень старушки длиннее её самой. Она будто тянет за собой всё своё прошлое, всю свою тяжесть. А в луже – целый перевёрнутый мир. Может, правда есть другой мир, где вывеска „Светопись“ висит в небе, а фонари растут из земли?»

Она остановилась и посмотрела на написанное. Это были её первые, робкие «подписи». Её попытка не просто смотреть, но и осмысливать. Как дед.

Захлопнулась входная дверь. Вошла бабушка, выглядевшая измотанной.

– Ну что, фотограф? Снимала что-нибудь? – спросила она, снимая пальто.

– Нет, – честно ответила Катя. – Я… училась смотреть.

Бабушка удивилась, потом кивнула, и в её усталых глазах мелькнуло одобрение.

– Это самое главное. Видеть можно и без камеры. А камера… она потом только помогает поймать то, что уже увидел.

– Бабушка, – осторожно начала Катя. – А дед… он всегда так снимал? Не как все?

Галина Петровна улыбнулась, и на мгновение её лицо помолодело.

– Он был странным, твой дед. Все снимали улыбки на праздниках. А он мог снять человека, который чинит забор, и сделать из этого целую поэму. Говорил: «Галина, ты посмотри, как он гвоздь держит. Вся его жизнь в этих пальцах». Все над ним подшучивали. А теперь… теперь его снимки в музее просят на выставку. Поздно, конечно.

«Целую поэму», – повторила про себя Катя. Она посмотрела на свой листок с каракулями. Это была не поэма. Это был лепет. Но это было начало.

– Спасибо, бабушка, – сказала она. – За архив. И за деда.

– Он бы тобой гордился, – тихо сказала Галина Петровна и потянулась к выключателю. – Ладно, пора закрываться. Завтра – новый день. Новые кадры.

Катя кивнула. Она аккуратно сложила свой листок и сунула его в карман джинсов. Завтра она возьмёт камеру. Завтра она попробует не просто смотреть, а ловить. Ловить эти истории, эти тени, эти отражения.

Она вышла на улицу, оставив салон в темноте. В кармане бумажка шуршала при каждом шаге, как зарок, как обещание самой себе. Она прошла мимо той самой лужи. Ночное небо отражалось в ней теперь как чёрное, усыпанное городскими огнями полотно. Она остановилась, достала камеру. Но снова не стала снимать. Она просто смотрела. Училась.

А где-то в глубине, среди образов и мыслей, зрела первая, смутная идея для конкурса. Идея, родившаяся не от отчаяния, а от тихого, внимательного удивления миру. Она ещё не имела формы, но у неё уже было название, подсказанное дедовой папкой:«Невидимые».

Глава 4: Звезда на пороге

Три дня Катя прожила в параллельной реальности. Её мир сузился до размеров видоискателя и растянулся до бесконечности улиц, дворов и лиц. Она сняла две плёнки. Первая была сплошной учебой: дрожащие руки на слишком длинной выдержке, пересвеченные кадры, смазанные силуэты. Вторая – уже чуть лучше. Она поймала бабушку, задумчиво смотрящую в окно салона, и старика, кормящего воробьёв у подъезда. Кадры были технически неидеальны, но в них уже чувствовалось напряжение – попытка не просто снять, апоймать состояние.

А ещё она постоянно натыкалась на невидимую стену соцсетей. Заглядывая в телефон за справочной информацией, она видела ленту. И там, в идеально отфильтрованном мире, царилаВаря.

«VARVARA_PH». Аккаунт с десятками тысяч подписчиков. Не модель, а именно фотограф. Вернее, создательница образов. Её снимки были безупречны: девушки с безукоризненным макияжем в заброшенных промышленных зонах, концептуальные натюрморты из кофе и макбуков, селфи с правильным светом и философскими подписями на английском. Каждый кадр кричал: «Я знаю, как должно быть красиво». И люди верили. Лайки исчислялись тысячами, комментарии пестрели огненными эмодзи и восторженными «вау!».

Катя пролистывала эти картинки с чувством, похожим на тошноту. Её собственные, корявые, чёрно-белые (она решила снимать пока только на ч/б плёнку) попытки казались на их фоне жалким лепетом неумехи. Что она могла противопоставить этой ослепительной, выверенной эстетике? Свою размазанную тень старушки? Свою переэкспонированную лужу?

У неё опускались руки. Конкурс был не про правду. Он был про красоту. А красота, судя по ленте Вари, имела жёсткие, неизменные каноны.

В один из таких моментов малодушия, когда она сидела за прилавком «Светописи» и разглядывала свою вторую, сырую плёнку, дверь с колокольчиком распахнулась.

Вошел не покупатель. Вошёлсобытие.

Воздух в салоне мгновенно изменился, наполнившись сладковатым ароматом дорогих духов и энергией, которая физически ощущалась, как лёгкий электрический разряд. Девушка. Высокая, в идеально сидящих джинсах и простой, но невероятно дорогой на вид белой футболке. Солнечные блики играли в её каштановых волнах, уложенных в небрежную, но надёжно зафиксированную волну. В руках – огромная сумка-шопер из мягкой кожи и новейший айфон в полупрозрачном чехле.

Это была Варя. Вживую она казалась ещё более нереальной, чем в инстаграме. Она была ходячей картинкой из этого самого инстаграма, сошедшей в мир, где пахло пылью и старой бумагой.

Варя окинула салон одним быстрым, оценивающим взглядом. Катя увидела, как её тонкие брови чуть приподнялись – не в восторге, а с лёгким недоумением, будто она зашла не в то место.

– Привет, – сказала Варя голосом, который был таким же безупречным, как её причёска – лёгким, уверенным, поставленным. – Это… ещё работает?

Катя, застигнутая врасплох, только кивнула, сжимая в руках плёнку.

– Круто, – сказала Варя без особого энтузиазма. Она сделала пару шагов, её взгляд скользнул по потёртому бархатному фону, по стеллажам с пыльными рамками образца двухтысячных. – Я искала… локацию. Винтажную, такую, с историей. Для новой съёмки. Мне сказали, тут фотосалон старый. Но я думала, что-то вроде студии…

Её фраза повисла в воздухе, недоговорённая, но смысл был ясен: «А это что за развалюха?»

Катя почувствовала, как по щекам разливается жар. Глупая, детская обида и стыд за это место, которое она только начала учиться любить, смешались в комок у неё в горле.

– Это салон «Светопись», – произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Основан в 1972 году. Здесь есть… лаборатория. Аналоговая. И архив.

Последнее слово она добавила с каким-то вызовом, хотя сама не понимала, зачем.

Варя повернулась к ней, и теперь её взгляд, зелёный и невероятно внимательный, наконец остановился на Кате. Она рассматривала её так же, как рассматривала интерьер – оценивающе, быстро.

– Архив? – повторила она. – То есть тут есть старые фото? Настоящие, плёночные?

– Негативы, – уточнила Катя. – Тысячи.

В глазах Вари что-то мелькнуло. Не интерес, а скорее азарт охотника, нашедшего неожиданный трофей.

– Покажешь?

Это был не вопрос, а мягкий приказ. Катя, всё ещё оглушённая внезапным визитом звезды её ленты, молча кивнула и провела её в архив.

Варя вошла в подсобку и замерла. Но не так, как замирала Катя – в почтительном трепете. Она замерла, как режиссёр на новой съёмочной площадке.

– Боже, – прошептала она. – Это же чистейший эстетический хаос. Пыль, картон, этот свет… – Она достала телефон и, не спрашивая разрешения, сделала несколько кадров. Вспышка на секунду ослепила Катю. – Идеально. Тут можно снять просто бомбический контент. «Заброшенная память» или типа того.

Катя стояла рядом, чувствуя себя не хозяйкой, а случайным статистом на чужой съёмке. Ей было обидно и неловко. Варя говорила об этом месте, о дедовом архиве, как о декорации. Как о фоне.

– Это не заброшенное, – тихо, но чётко сказала Катя. – Это работает. Мы… я проявляю тут плёнку.

Варя опустила телефон и снова уставилась на неё.

– Ты? Серьёзно? Ты что, на плёнку снимаешь?

– Учусь, – буркнула Катя.

– Зачем? – искреннее недоумение прозвучало в голосе Вари. – Это же медленно, дорого, неудобно. Ты кадр сразу не видишь. В цифре ты всё можешь поправить: свет, цвет, даже выражение лица. Плёнка – это для фанатиков.

«И для тех, у кого нет выбора», – горько подумала Катя, но вслух не сказала.

– Мне нравится, – ответила она вместо этого, пожимая плечами.

Варя покачала головой, но в её взгляде появилось что-то новое – не презрение, а любопытство. Как к редкому, экзотическому животному.

– Ладно, дело твоё. Слушай, а я могу тут пару часов позаниматься? Снять несколько образов? Я… заплачу, конечно, – она уже полезла в сумку за кошельком.

Мысль о деньгах, таких нужных, таких дефицитных, заставила Катино сердце ёкнуть. Но что-то внутри – то самое, что заставляло её хранить дедовы подписи, – восстало.

– Нет, – сказала она твёрже, чем ожидала сама. – Это не студия. И не… декорация. Это салон. И архив – он личный. Не для съёмок.

Варя удивлённо подняла брови. Её, похоже, редко отказывали. Особенно когда она предлагала деньги.

– Окей, – протянула она, убирая кошелёк. – Поняла. Ну, тогда хотя бы пару старых фотоальбомов посмотреть можно? Для вдохновения?

Катя колебалась. Но отказать уже во второй раз казалось просто грубым.

– Ладно. Только осторожно.

Она принесла одну из самых нежных папок – с семейными снимками пятидесятых. Варя села на табуретку, отряхнула её, и принялась листать. Но листала она не так, как Катя. Не вглядываясь в лица, не пытаясь угадать истории. Её пальцы скользили по поверхностям, выискивая «сильные» кадры: необычный ракурс, контрастную композицию, интересную фактуру.

– Вот это мощно, – сказала она, ткнув в снимок, где трое мужчин в рабочей одежде сидели на бревне, устало курили, и на них падал резкий боковой свет, выхватывая морщины и пот на лбу. – Такая… грубая мужская эстетика. Можно цеплять.

Она снова достала телефон и сфотографировала сам снимок в альбоме.

Катя наблюдала за ней, и чувство протеста росло. Это было воровство. Не материальное, а какое-то духовное. Варя вырывала куски чужой жизни, чтобы превратить их в «контент», в «эстетику». Без спроса. Без понимания.

– Зачем тебе это? – не выдержала Катя.

Варя оторвалась от альбома.

– Для блога. Моя фишка – глубина, история. Людям надоели гламурные пустышки. Им подавай что-то с душой, – она сказала это так легко, будто «душа» была просто ещё одним фильтром, который можно наложить. – А тут… тут этого много. Необработанного.

Она закрыла альбом и встала.

– Слушай, а что это у тебя в руках? – её взгляд упал на плёнку, которую Катя всё ещё бессознательно сжимала.

– Моя… моя вторая плёнка, – призналась Катя.

– Покажешь?

Катя нехотя протянула полоску. Варя взяла её, поднесла к свету лампочки. Она молча изучала кадры. Бабушка у окна. Старик с воробьями. Скамейка в сумерках. Размытый велосипедист.

– Ну… технически полный атас, – констатировала Варя. – Пересвет тут, недосвет тут, горизонт завален… Но…

Она замолчала, прищурилась.

– Но что? – не удержалась Катя.

– Но в этом, в твоей бабке… есть что-то. Она не просто сидит. Она… ждёт. Или вспоминает. Не знаю. Это чувствуется. Сквозь все косяки.

Катя вздохнула. Это была не похвала, но и не полное уничтожение. Почти объективная оценка.

– Я учусь, – повторила она.

Варя вернула ей плёнку. Потом неожиданно спросила:

– А почему вообще учишься? Такое ощущение, что тебя не развозит от процесса.

Катя замялась. Признаться этой сияющей девушке в долге, в конкурсе, в отчаянной попытке спасти салон? Нет. Ни за что.

– Просто интересно, – солгала она.

Варя посмотрела на неё долгим, пронизывающим взглядом. Кате показалось, что эта девушка видит не только кадры, но и людей. Видит их слабые места.

– Ладно, – сказала Варя наконец. – Тогда удачи с… учебой. – Она повернулась к выходу, но на пороге архива обернулась. – Слушай, а если передумаешь насчёт съёмки – пиши в инсту. Деньги обсудим. Место правда атмосферное.

Она улыбнулась. Улыбка была ослепительной, профессиональной и абсолютно бездушной. Потом повернулась и вышла, оставив после себя шлейф духов и чувство полнейшей неловкости.

Катя стояла среди коробок, сжимая свою плёнку. Звонок двери затих. Тишина архива, обычно такая уютная, теперь давила. Она только что встретилась лицом к лицу с тем миром, который ей предстояло покорить на конкурсе. С миром безупречной красоты, уверенности в себе и умения продавать даже чужую память.

И этот мир в лице Вари посмотрел на её скромные попытки свысока. С лёгкой жалостью, с долей любопытства, но без тени сомнения в своём превосходстве.

Катя опустилась на табуретку. Эйфория от первых кадров окончательно улетучилась. До конца недели, отпущенной бабушкой на эксперимент, оставалось три дня. А она всё ещё снимала «технически полный атас».

Она положила лоб на холодную поверхность картонной коробки с надписью «Лето 1985». Из неё, казалось, доносился смех, плеск воды, голоса. Настоящая жизнь. Не та, что в инстаграме. А её, Катина, задача была – поймать эту настоящую жизнь и сделать её настолько сильной, чтобы она могла поспорить с идеальными картинками.

«Невидимые», – вспомнила она свою идею. Варя была самой что ни на есть видимой. Звездой. А она, Катя, пыталась разглядеть тех, кого все игнорировали.

Она подняла голову и посмотрела на дверь, в которую только что вышла Варя. Внезапно, сквозь обиду и неуверенность, в ней шевельнулась неожиданная мысль. А что, если её сила не в том, чтобы соревноваться с Варей в её же поле? А в том, чтобы играть на совершенно другом? На поле правды, против поля иллюзий?

Мысль была опасной и заманчивой. Как щелчок затвора в полной темноте. Ты не знаешь, что получится, но ты должен нажать.

Глава 5: Странный альянс

После визита Вари в салоне будто осталось эхо. Не звуковое, а ощутимое – след дорогих духов и холодной, безупречной оценки. Катя пыталась вернуться к обычным делам: проявила вторую плёнку (старик с воробьями получился лучше всех – она поймала момент, когда он подбрасывал крошку, и на его лице мелькнула детская улыбка), перечитала правила конкурса в сотый раз, пыталась придумать хоть какой-то план.

Но план не складывался. Он разбивался о простой факт: мир уже давно выбрал сторону. Сторону Вари. Сторону ярких, безупречных картинок, мгновенного одобрения и понятной эстетики. Кто в жюри станет вглядываться в её размытые, чёрно-белые, грустные кадры? Кому они нужны?

К концу дня чувство безнадёжности стало таким густым, что Катя просто сидела за прилавком, уставившись в пустоту. Бабушка ушла к соседке – решать какие-то свои, взрослые проблемы с долгами. Катя осталась одна. В тишине салона её собственные мысли звучали оглушительно громко: «Не получится. Не умеешь. Опоздала».

Дверь с колокольчиком распахнулась снова. Катя вздрогнула, ожидая увидеть бабушку. Но нет. Это была снова Варя.

Только теперь она выглядела… иначе. Не было той сияющей, выставочной уверенности. Волосы были собраны в небрежный хвост, макияж почти не виден, под глазами – лёгкие тени усталости. В руках – не сумка-шопер, а простой пакет из сетевой кофейни с двумя стаканами.

– Привет, – сказала она, и голос её звучал более приглушённо, почти обыденно. – Я… заскочила.

Катя молча смотрела на неё, не понимая, что происходит.

– Слушай, – Варя поставила пакет на прилавок, вынула стакан и протянула Кате. – Капучино. Без сахара, если что.

Катя машинально взяла стакан. Он был тёплым.

– Я тут подумала, – продолжала Варя, отхлёбывая из своего стакана. Она облокотилась о прилавок, и это движение было каким-то человечным, не постановочным. – После того как ушла. Ты же не просто так учишься на этой… штуке. – Она кивнула в сторону лаборатории. – И не просто так охраняешь этот архив, как дракон. У тебя есть причина. Серьёзная.

Катя почувствовала, как внутри всё сжимается. Она не хотела говорить об этом. Не с ней.

– Какая разница? – пробормотала она, отводя взгляд.

– Большая. Потому что у меня, например, причины нет. Вернее, есть, но она… – Варя сделала глоток кофе, сморщилась. – Поганая. Мне нужно поддерживать образ. Варя-фотограф. Креативная, глубокая, со своей эстетикой. А на самом деле я снимаю одно и то же: красивых людей в интересных местах. Это работает. Приносит деньги, подписчиков, признание. Но это… пустота.

Она сказала это так просто, так безжалостно по отношению к себе, что Катя невольно подняла на неё глаза.

– Почему ты мне это рассказываешь?

– Потому что у тебя есть то, чего у меня нет, – прямо сказала Варя. Её зелёные глаза смотрели на Кату без привычной насмешливой поволоки. – У тебя есть… место. Настоящее. И причина. И, судя по той плёнке, в твоих кривых кадрах есть какая-то искра. Которой в моих идеальных картинках – ноль.

Катя ничего не сказала. Она просто держала стакан, чувствуя, как тепло проникает сквозь картон в ладонь.

– И у меня есть предложение, – Варя выпрямилась. Её голос приобрёл деловые, чёткие нотки, но теперь они звучали иначе – не высокомерно, а как предложение партнёрства. – Ты хочешь чего-то добиться с этой своей фотографией. Я вижу это. Но ты не знаешь, как это показать миру. У тебя нет аудитории, нет понимания, как работает эта машина. А я знаю. Я могу научить тебя делать так, чтобы твои снимки увидели. Даже эти… кривые и грустные.

– Зачем? – спросила Катя, насторожившись. – Что тебе с этого?

– Мне? – Варя усмехнулась, но усмешка была горьковатой. – Мне нужна твоя аутентичность. Мне нужен этот салон. Как настоящая, непостановочная локация. Не для одного поста, а для… для смены имиджа. Чтобы люди поверили, что я не просто коммерческий фотограф, а художник, который копает глубже. Которому важна история. А твой салон – идеальная история. Настоящая.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

– Вот мой план. Ты даёшь мне доступ сюда. Не постоянный, по графику. Я приду, буду снимать свои проекты. Но не просто так. Взамен я становлюсь твоим… промоутером. Я научу тебя основам композиции, которые ты не найдёшь в старых учебниках. Я покажу, как вести визуальный дневник, как рассказывать историю через серию кадров, как зацепить зрителя. Я помогу тебе сделать так, чтобы твои работы на конкурсе не потерялись на фоне других. Это бизнес, – заключила она. – Взаимовыгодный.

Катя слушала, и в голове у неё бушевала буря. Часть её кричала: «Ни за что! Она хочет использовать салон, использовать тебя! Она презирает всё, что тебе дорого!» Другая часть, холодная и прагматичная, шептала: «А что у тебя есть? Ничего. Только неуверенность и размазанный голубь. А у неё – десятки тысяч подписчиков, знание системы и уверенность. Она может быть твоим шансом».

– Я… я не хочу, чтобы здесь всё превратили в декорации, – тихо сказала Катя. – Это не фоновые стены. Это моя… память.

– Я не буду ничего ломать, – быстро ответила Варя. – Я уважаю пространство. Просто… позволь ему работать на нас обоих. Ты же хочешь его спасти, да?

Катя резко подняла голову.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Я вижу. По тому, как ты за него дерёшься. По твоим глазам, когда я сказала про деньги. Здесь пахнет проблемами. Большими. И ты пытаешься их решить через этот конкурс, верно?

Катя молча кивнула. Скрывать уже не имело смысла.

– Тогда тем более, – сказала Варя мягче. – Пусть это будет не благотворительность с моей стороны, а сделка. Ты получаешь знания и пиар. Я получаю уникальную локацию и… ну, скажем так, вдохновение. И право сказать, что я поддерживаю молодые таланты и локальную историю. Всем хорошо.

Она протянула руку через прилавок. Рука была ухоженной, с коротким аккуратным маникюром телесного цвета.

– Договорились?

Катя смотрела на эту руку. Она представляла, как эта рука листала дедов альбом в поисках «эстетики». Как нажимала на спуск идеальной камеры, создавая идеальные, безжизненные миры. Как сейчас держала стакан от сетевой кофейни.

А потом она представила бабушку, читающую письмо из банка. Представила цифру долга. Представила свои кадры, которые никто, кроме бабушки и, возможно, Максима, никогда не увидит.

Она сделала глубокий вдох. Воздух в салоне пах, как всегда, пылью и старой химией. Но сейчас в нём витал ещё и сладковатый запах ванильного капучино и невероятный, головокружительный риск.

– У меня есть условия, – сказала Катя, и её собственный голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Варя удивлённо подняла бровь.

– Какие?

– Первое: архив трогать только в моём присутствии. И ничего оттуда не снимать для своих постов без моего разрешения.

– Идёт.

– Второе: ты учишь меня не «как делать красиво», а как делать… цепляюще. Как заставить кадр говорить. Не про эстетику, а про чувства.

Варя усмехнулась.

– Окей, это интересный челлендж. Попробуем.

– И третье, – Катя посмотрела ей прямо в глаза. – Если в какой-то момент я почувствую, что ты… используешь это место или меня нечестно, я расторгаю договор. Мгновенно. И ты больше сюда не приходишь.

Варя задумалась на секунду. Потом кивнула.

– Честно. Мне это нравится. Значит, ты не просто тихоня. Договорились.

Она снова протянула руку.

Катя медленно вытянула свою. Их руки встретились – холодные пальцы Кати и тёплая, уверенная ладонь Вари. Пожатие было крепким, деловым.

– Начнём завтра? – спросила Варя, отпуская её руку. – Утром, пока свет мягкий. Первый урок: как выстроить кадр так, чтобы глаз не уползал в угол.

– Завтра, – кивнула Катя.

Варя допила кофе, смяла стакан и закинула в пакет.

– Отлично. Тогда до завтра, партнёр. – Она повернулась и пошла к выходу. У двери обернулась. – И, Катя… спасибо. За шанс.

И она ушла. На этот раз не оставив после себя чувства опустошения, а бросив в воздух семя странного, непредсказуемого союза.

Катя осталась одна. Она подняла свой стакан, сделала глоток. Капучино был уже почти холодным, но вкусным. Она обвела взглядом салон. Он был прежним. Но всё было иным. Теперь здесь был не только её страх и надежда. Теперь здесь был ещё и договор с дьяволом. Или с ангелом? Она не знала.