Жена пахнущая бензином

Она кивнула, поставила турку на плиту. Запах кофе заполнил кухню – тёплый, густой, домашний.

– Как ты? – спросила мать тихо, всё так же не глядя на меня.

Я поняла, о чём она.

– Нормально, мама. Всё… хорошо.

Она кивнула, продолжая месить тесто.

– Я боялась, что ты никогда не позволишь себе это, – сказала она вдруг. – Быть просто женщиной. Не инженером, не гонщиком, не кем-то выдающимся. Просто… живой.

Я молчала. Мать поставила передо мной чашку с кофе – ту самую, с трещинкой на ручке, из детства.

– Эрих хороший человек, – добавила она. – Он ждал тебя три года. Не каждый способен на такое.

– Я знаю, мама.

Мы пили кофе молча. За окном снег уже перестал, и в разрывах облаков проглядывало бледное январское солнце.

Возвращение из бани

Отец и Эрих вернулись примерно через час – раскрасневшиеся, пахнущие паром, мылом и морозным воздухом. Отец похлопал Эриха по плечу, когда они снимали пальто в прихожей – коротко, по-мужски, но этот жест говорил больше, чем любые слова.

Эрих вошёл на кухню и посмотрел на меня – внимательно, чуть смущённо. Я кивнула ему, и он расслабился, улыбнулся.

Мы сели за стол. Мать поставила на стол гренки, масло, мёд, нарезанную колбасу. Отец налил всем кофе. Какое-то время мы ели молча – но это была не тяжёлая тишина, а спокойная, семейная.

Потом отец отложил вилку, взял газету, но не стал её читать. Просто держал в руках, глядя на меня.

– Грета, – сказал он. – Вчера ты сказала, что хочешь, чтобы ваши отношения начались здесь, в этом доме. Почему это было так важно?

Я отпила кофе, собираясь с мыслями.

– Потому что здесь мои корни, папа. Здесь я выросла. Здесь живёт память о Курте. И мне было важно, чтобы Эрих стал частью этого. Не просто моим мужем, а частью семьи. Частью той жизни, которую я прожила до него.

Я замолчала. Допила остывший кофе. Семья молчала – каждый думал о своём.

Мать первой встала, начала собирать посуду. Я помогла ей отнести чашки на кухню.

У окна, на подоконнике, лежала моя пачка сигарет. «Eckstein», половина пачки. Я курила их редко – в основном после долгих испытаний, когда нервы были на пределе. Или поздно вечером, разбирая чертежи.

Я взяла пачку, повертела в руках. Хотела было вытащить одну, закурить. Но остановилась.

Посмотрела на пачку ещё раз. Потом открыла крышку мусорного ведра и бросила туда.

– Грета? – Мать обернулась, удивлённо. – Что ты делаешь?

– Надо прекращать это несерьёзное поведение, – сказала я просто. – Я теперь жена. Будущая мать.

Мать смотрела на меня долго. Потом улыбнулась – слабо, но искренне.

– Детка, – сказала она тихо, – ты действительно выбрала жизнь. Вчера, в той пивной. Не только для Эриха. Для себя.

Я кивнула.

– Да. Выбрала.

Эрих кивнул, понимающе.

Мать поставила передо мной чашку с кофе – ту самую, с трещинкой на ручке, из детства – и замерла, глядя на меня.

– Грета, – тихо сказала она. – Что это?

Я не поняла сразу. Потом увидела, куда она смотрит – на мой висок.

Я машинально коснулась волос. Прядь, совершенно серебряная, шириной в два пальца. Я знала о ней – она появилась ещё осенью, в конце сентября. Но дома я была редко, и при свете свечи вчера вечером её не было видно. Сейчас, при утреннем свете из окна, она смотрелась как серебряная нить, вплетённая в тёмные волосы.

– Уже давно, – сказала я спокойно. – Четыре месяца. После одного случая на полигоне. Я пыталась понять поведение W125 на предельной скорости. Рекордваген ушёл в занос на трёхстах километрах в час. Я едва выровняла.

Мать медленно опустилась на стул напротив. Руки её дрожали – едва заметно, но я видела.

– Ты могла… – начала она и не закончила.

– Да, – ответила я просто. – Могла.

Отец, который до этого молчал, отложил газету. Он встал, подошёл, осторожно коснулся моей седой пряди. Пальцы у него были тёплые, шершавые от работы в саду.

– Курт, – сказал он тихо, глядя на мать. – Помнишь? После того, как нам сообщили…

Мать отвернулась. Плечи её дрогнули.

Я вспомнила. Весна тридцать четвёртого. Телеграмма. Авиакатастрофа. И через неделю – когда я приехала из Штутгарта домой – мать встретила меня у двери с головой, наполовину серебряной. Словно кто-то провёл кистью по её волосам, разделив жизнь на "до" и "после".

Я посмотрела на них обоих – отца, держащего свою руку на моей серебряной пряди, и мать, отвернувшуюся к окну. Оба постарели за последние четыре года. Оба несут груз потери сына.

«Мою смерть они не переживут», – подумала я холодно, как инженер, просчитывающий нагрузку на конструкцию. Это был не страх. Это был факт.

– Я не хотела, чтобы вы переживали, – сказала я. – Поэтому не говорила. Я справилась. Машину удержала. Всё в порядке.

Отец не убрал руку с моих волос.

– Грета, – сказал он, и голос его был странным – не сердитым, не испуганным, а каким-то усталым. – Когда умер Курт, я подумал: "Хорошо, что хоть Грета не летает. Она работает с моторами. Она на земле. Она в безопасности".

Он помолчал.

– А потом я узнал, что ты испытываешь гоночные автомобили. Что ты сидишь за рулём машин, которые едут быстрее самолётов. И понял: нет такого места, где ты была бы в безопасности. Потому что ты не умеешь останавливаться.

Я молчала. Эрих, сидевший рядом, тоже молчал.

– Но теперь, – отец наконец убрал руку, – теперь у тебя есть Эрих. И, может быть, ты научишься останавливаться вовремя. Как Руди Караччиола вчера. Он поставил рекорд – и остался жив. Потому что вовремя остановился.

Он посмотрел на Эриха долго, испытующе.

– Ты сможешь научить её останавливаться? – спросил отец.

Эрих встретил его взгляд. Он, наверное, понимал, что отец спрашивает не о технике вождения. Он спрашивает: сможешь ли ты дать ей причину жить, а не только причину рисковать?

– Я не могу её изменить, – ответил он честно. – Но могу быть рядом. И напоминать, что есть ради чего жить.

Отец кивнул медленно, как человек, получивший ответ, которого ожидал – не идеальный, но честный.

– Тогда береги её, – сказал он просто. – Потому что мы… – он замолчал, посмотрел на мать. – Мы не выдержим ещё одной телеграммы.

ГЛАВА 3. Свадьба в Берлине

Февраль 1938 года, Штутгарт, утро отъезда

Мы стояли у моего Mercedes-Benz W138 – чёрного, с округлыми формами и характерной решёткой радиатора. Эрих положил чемодан в багажник.

Я смотрела на никелированный латунный ключ в своей руке. Тот самый, который Макс Зайлер вручил мне 14 октября прошлого года, в день моего двадцатипятилетия. Четыре месяца назад. Казалось – целая жизнь.

Я сама перебирала этот двигатель, собирала топливную систему, регулировала форсунки. Каждый винт, каждая прокладка прошли через мои руки. Альберт Кисс консультировал, но работала я сама. В выходные, когда завод пустел или в отцовском гараже.

И вот теперь боюсь сесть за руль.

– Грета, – сказал Эрих осторожно, – может, всё-таки поедем поездом?

Я сжала ключ до боли:

– Нет. Поедем на машине. Просто… первую часть поведёшь ты.

Эрих кивнул. Сел за руль. Я – рядом.

Мы выехали из Штутгарта. Дизель работал ровно, спокойно – как корова, как я и говорила Максу Зайлеру. Никакой агрессии, никакой гоночной ярости. Просто надёжная механика. Сорок пять лошадиных сил. Максимальная скорость – 95 км/ч. Не W125 с его 736 силами и более 400 км/ч. Просто честный автомобиль для жизни.

Дорога шла на север, через холмы. Эрих вёл осторожно, плавно. Я смотрела в окно и видела не дорогу, а автобан. Не деревья, а летящую машину. Не снег, а тело на асфальте.

Мы ехали молча первые полчаса. Потом Эрих нарушил тишину:

– Грета, я должен рассказать тебе всё. До того, как мы войдём в ту церковь. Ты должна знать.

Я кивнула. Ждала.

Эрих глубоко вздохнул:

– Когда я учился в Берлине, в Техническом университете, я снимал комнату у пастора. Это был 1927 год. Мне было двадцать один. Пастор Фридрих Вебер – добрый, мудрый человек. У него была дочь, Марта. Ей было девятнадцать.

Он замолчал. Смотрел на дорогу.

– Мы сблизились. Не сразу. Сначала просто разговаривали – за ужином, в саду, на прогулках. Она изучала литературу в университете. Читала Гёте, Шиллера, мечтала стать учительницей. Умная девушка. Красивая.

Я молчала. Слушала.

– Я влюбился в неё. Она – в меня. Мы не говорили об этом вслух, но оба знали. Пастор тоже знал. Он не возражал. Даже как будто одобрял.

Эрих повернулся ко мне на секунду, потом снова на дорогу:

– А потом пришёл другой мужчина. Старше меня. С хорошим положением, деньгами, связями. Он сделал Марте предложение. И её отец… он не мог отказать. Или не захотел. Я не знаю точно. Может, деньги. Может, статус. Может, будущее дочери. Но факт остался фактом – они не отказали.

Я представила молодого Эриха – студента, без денег, без связей, с одними только чертежами и мечтами о машинах. И другого мужчину – состоятельного, уверенного, со всем, что может дать семья.

– Марта пришла ко мне однажды вечером, – продолжал Эрих, голос его стал тише. – Постучала в дверь моей комнаты. Села на край кровати. И сказала прямо: «Хочу тебя. Хочу хотя бы начать быть женщиной с тобой».

Он посмотрел мне в глаза на секунду:

– Конец двадцатых. Уже не такие строгие нравы, как раньше. Молодёжь читала Фрейда, танцевала джаз, говорила о свободе. Но всё равно… для дочери пастора это было…

– Смелостью, – закончила я.

– Да. Смелостью.

Эрих замолчал. Потом продолжил:

– Мы были вместе ту ночь. И ещё несколько после. Марта решила, что к свадьбе у неё будет сексуальный опыт. Она сказала своему жениху: «Я не буду девственницей, когда мы поженимся». Хотела честности. Ждала, что он откажется от неё.

– Но он не отказался?

– Нет. Сказал: «Буду признателен, если не будешь говорить об этом никому, кроме меня». Он принял её такой, какая она есть. Позже она рассказала ему всё – как было на самом деле, с кем. Он простил.

Я почувствовала укол уважения к тому неизвестному человеку.

– Марта вернулась ко мне, – Эрих усмехнулся горько. – Сказала: «Он не против. Он всё равно женится на мне. Но у нас ещё есть неделя. Давай хоть недолго поживём».

– И вы жили?

– Неделю. До свадьбы. Она приходила каждую ночь. Уходила рано утром. Отец знал. Молчал. Не осуждал.

Эрих вздохнул:

– Для христиан секс вне брака – серьёзный грех. Но отец Марты отнёсся с пониманием. Он видел сложность ситуации. Видел, что мы любим друг друга, но не можем быть вместе. И он… он как будто благословлял нас на эту неделю. Давал нам то, что мы не могли получить в жизни.

– А потом он застал вас?

– Да. Однажды утром. Мы спали, обнявшись. Он вошёл с бельём. Увидел. Тихо закрыл дверь. Ушёл. Вечером позвал меня к себе в кабинет. Сказал: «Эрих, я понимаю вас обоих. Я на вашей стороне. Но обстоятельства против вас. У меня нет денег дать дочери приданое. У вас нет работы, чтобы её содержать. А тот человек даст ей дом, стабильность, будущее. Я не могу отказать ему. Простите меня».

Мы проехали мимо заснеженной деревни. Дети лепили снеговика во дворе. Дизель тарахтел ровно.

– Марта вышла замуж через неделю, – сказал Эрих. – Я не пошёл на свадьбу. Но остался жить у пастора. До июня 1933 года. Он относился ко мне… по-отечески. Чуть-чуть по-отечески. Как будто хотел компенсировать то, что отнял у меня дочь. Помогал с учёбой, давал советы, поддерживал.

Он посмотрел на меня:

– А в июне 1933-го я окончил университет. Уехал в Штутгарт. Устроился в Daimler-Benz в июле. Похоронил себя в работе. А в августе ты вернулась из отпуска. И мы пошли в сауну после смены.

Я улыбнулась:

– Помню. Ты сидел на верхней полке и краснел.

– Я влюбился в тебя в ту же секунду, – сказал Эрих. – Когда ты сняла полотенце и встала под душ. Ты была такой… свободной. Уверенной. Ты не стыдилась своего тела. Ты была инженером, который случайно оказался женщиной. Или женщиной, которая случайно оказалась инженером. Я не мог понять, что важнее. И это свело меня с ума.

Я сжала его руку на руле:

– А потом ты целый год ухаживал за мной.

– Целый год, – кивнул Эрих. – Каждый день я приходил к твоему столу с какой-нибудь глупой причиной. «Грета, не могла бы ты перепечатать этот чертёж?» «Грета, у тебя есть время взглянуть на расчёты?» Штайнер смеялся надо мной. Ганс делал ставки, когда я наконец решусь.

– И решился в июле 1934-го, – тихо сказала я. – На берегу озера.

Эрих кивнул:

– Я сделал тебе предложение. Помнишь?

– Помню. Ты стоял голый, с мокрыми волосами, и говорил: «Выходи за меня замуж. Хочешь, сегодня поедем к твоему отцу». А я сказала «нет».

– Ты сказала «пока нет», – поправил Эрих. – Ты сказала: «Спрашивай иногда. Мир меняется. Может, изменюсь и я».

– И ты спрашивал. Три с половиной года. Каждый раз.

Эрих улыбнулся грустно:

– А ты каждый раз отказывала. До того дня. До 28 января.

Я повернулась к окну. За стеклом проплывали снежные поля. Белые, пустые, холодные.

– Потому что 28 января я поняла: мы не бессмертны, – прошептала я. – Бернд был таким живым, таким сильным. Смеялся, обнимал Элли, держал на руках сына. А потом – одна секунда, порыв ветра, и его нет. Просто нет. Как будто никогда и не было.

Я сжала руку Эриха до боли:

– И я подумала: а если завтра ты? А я так и не стану твоей женой? Так и не скажу «да»? И останусь с этим «нет» навсегда? Или я?

Эрих обнял меня одной рукой, другой держа руль:

– Грета, я бы ждал ещё тридцать лет. Если нужно.

– Знаю. Но я больше не хочу, чтобы ты ждал.

Мы ехали молча. Дизель тарахтел. За окном начинали появляться пригороды.

– Эрих, – сказала я, – а Марта? Она счастлива?

Эрих пожал плечами:

– Не знаю. Надеюсь. Пастор писал мне пару раз – сказал, что она родила двоих, живёт хорошо. Но счастлива ли… я не спрашивал. Боялся услышать «нет». Или, что хуже, «да».