Берлинская жара

Из кресла, задвинутого в нишу эркера, навстречу поднялась худенькая девушка лет двадцати восьми, одетая в лёгкое летнее платье и шерстяной жакет. Сквозь маленькие очки на них растерянно и беспомощно смотрели прозрачно-голубые глаза.

– Вот, Дори, – сказал майор, – как и обещал. Это господин Хартман, управляющий «Адлерхофом», мой друг. Между прочим, оберштурмбаннфюрер и вообще влиятельный человек. Я всё сказал, Франс?

– Даже с избытком.

– Ну, полагаю, Дори сама расскажет о своих бедах. А я, дорогие мои, уже улетаю. – Майор сдвинул каблуки сапог. – Больше ни минуты. Улетаю, улетаю. Адьёс, амиго!

Оставшись наедине, Хартман некоторое время молча наблюдал, как девушка что-то взволнованно ищет в сумочке.

– Может быть, присядем? – предложил он.

– Нет-нет, – затрясла головой девушка. – Здесь душно. Давайте выйдем в сад.

Она наконец достала из сумочки сигарету, Хартман любезно щёлкнул зажигалкой:

– Хорошо, фройляйн. Тогда сюда, пожалуйста.

Они прошли в сад отеля. Стояла тёплая, ясная погода. Сад был устроен в виде террасы с потолком из протянутой по деревянной решётке виноградной лозы, через которую солнце падало на пол сочными пятнами цвета яичного желтка. Снаружи доносился шум большого города, но здесь царил дух непривычного покоя. Они присели на скамью перед неработающим фонтаном.

– Доротея Сюргит, – представилась девушка и неуверенно протянула руку. – Можно просто Дори.

– В таком случае зовите меня Франсом.

– Вы служите в СС?

– Нет, я служу в этом отеле, – усмехнулся Хартман. – Вероятно, вас настораживает моё воинское звание, но, увы, война всем раздаёт погоны. А вы где служите?

– В АА.

Хартман удивлённо вскинул брови. Девушка улыбнулась:

– Министерство иностранных дел сокращенно. Я работаю в отделе информации. У меня неплохой английский.

– Читаете вражеские газеты?

– В основном индийские. – Она нервно хихикнула. – Иногда канадские.

– Полагаю, занимательное чтение. Вы довольны?

– Да, конечно. Хорошее снабжение. А главное – душ. Без ограничений.

– О, по нынешним временам важная льгота. Ради этого стоит помучиться с индийской прессой. – Хартман стёр улыбку с губ и нахмурился: – Ну, так что же, Дори, я внимательно слушаю вас.

Порывистым движением девушка расправила платье, что позволило Хартману оценить её изящные колени, обтянутые недешёвыми, хотя и несколько подзастиранными шёлковыми чулками. Она опустила голову, потом подняла её и выпрямилась. Ей было явно не по себе.

– Понимаете, – Дори вынула изо рта сигарету и кончиками пальцев сняла с языка табачные крошки, – всё произошло так быстро и неожиданно… Я уже говорила Вальтеру. Он сказал, что у вас… что вы… одним словом, что вы располагаете связями в криминальной полиции и, значит, можете помочь.

– Слушаю вас, – мягко повторил он.

– Речь о моём старшем брате. Два дня назад в Кройцберге прошла облава в пивном баре «Тритон». Там шла игра на тотализаторе, карты, рулетка. Оказалось, что, кроме прочего, там сбывали ещё и краденое… Словом, такое вот осиное гнездо. Мой брат, Отто, он игрок. Больной человек. Он без этого жить не может. Что я только не делала, но он, как сумасшедший, тащит туда всё, что попадает в руки. Вот его и арестовали за компанию. И я не знаю теперь, куда бежать… Обращалась в полицию, но там ничего не говорят. Даже передач не принимают. А один фельдфебель сказал, что, по законам военного времени, его могут отправить в лагерь или даже хуже того – казнить.

– С чего вы взяли, что он там был? Может, он гуляет где-нибудь.

– Не знаю… Но он исчез. Просто не пришёл домой. И всё. А мне сказал, что пойдёт именно в «Тритон». Но если его арестовали, то по ошибке, потому что Отто не преступник, обыкновенный картёжник. А они могут подумать, что он такой же, как эти, из-за которых они всё это устроили. В общем, мне необходимо узнать, где его содержат и… Если бы вы нашли возможность что-то сделать, чтобы его отпустили, я была бы вам очень, очень признательна.

– Ну, хорошо, хотя наш общий товарищ несколько преувеличивает мои возможности, я наведу справки, обещаю вам.

– Правда? Тогда вот, – она сунула ему заранее подготовленную записку, – тут мой адрес – это в Трептове, ближе к Кройцбергу – и номер служебного телефона. Я по нему с семи до… ну, в общем, до позднего вечера. Господин Хартман…

– Франс.

– Да-да, Франс, вы не представляете, как я вам признательна.

– Пока не за что, Дори.

Он проводил её к выходу. Дори протянула ему руку и слабо улыбнулась:

– Благодарю вас, господин… благодарю вас, Франс. Я места себе не нахожу. К тому же если в АА узнают, что мой брат под арестом, да ещё с какими-то бандитами, я сразу окажусь на улице. Это, конечно, не главное, но вы сами понимаете, в такое время потерять хорошую работу…

– Не волнуйтесь, Дори. Я что-нибудь разузнаю и сразу вам позвоню.

Дори толкнула входную дверь. В окно он видел, как она идёт по улице, мимо «богвардов» с солдатами, в сторону метро, позабыв надеть шляпку. Хартман загасил в пепельнице окурок, вытянул из рукавов манжеты и пошёл к портье, чтобы просмотреть список прибывших постояльцев, но на полпути замер на месте. Затем развернулся и почти бегом бросился к выходу.

– Дори!

Девушка обернулась. Короткие светлые волосы растрепались на ветру. Она откинула чёлку со лба и приставила ладонь к бровям, защищаясь от солнца. И как-то особенно стало заметно, что жакет ей велик, что его пора уже снять, что наконец-то пришло лето.

– Дори, – он вытянул руку, – я хотел сказать… Завтра же выходной. Так почему не поужинать вместе?.. Как вам такое предложение?

Лицо её осветилось легкой улыбкой.

– Принято, – крикнула она и помахала шляпкой.

Москва, площадь Дзержинского, 2,

НКВД СССР,

17 мая

Глубокой ночью дверь в кабинет начальника 1-го управления НКГБ Ванина отворилась, и в проеме возникла скрюченная фигура его помощника, капитана Валюшкина. Стараясь передвигаться на цыпочках, замирая от скрипа паркетных досок, Валюшкин приблизился к кожаному дивану, на котором спиной к горящей на письменном столе лампе спал Ванин.

– Товарищ комиссар, – еле слышно проблеял Валюшкин, – Павел Михайлович.

Тяжёлое дыхание Ванина на мгновение остановилось, и он стал подниматься, невнятно бормоча: «Да не брал я, не брал». Потом он сел, прижал к лицу ладони, откинул их и поднял на Валюшкина красные глаза.

– И приснится же такая чепуха, – словно оправдываясь, хмуро проворчал он. – Чего у тебя, Валюшкин?

– Шифрограмма из Берлина. От Рихтера. Вы велели будить, если придёт.

– Хорошо. – Ванин отбросил плед, которым укрывал ноги. – Давай сюда.

Валюшкин протянул телеграмму.

– И вот что, скажи, пусть… кто там дежурит, Аглая Ивановна?.. Пусть она мне кофе сварит покрепче.

– Да я сам сварю, Пал Михалыч. – Круглая физиономия Валюшкина растянулась в улыбке. – Она там сморилась пока, прямо на столе.

– Ну, хорошо, давай. Да гляди, чтоб не остыл.

– Сей момент.

– Что-о?

– Будет сделано, Пал Михалыч. – Валюшкин бодро засеменил в приёмную. Этого неуклюжего, лопоухого капитана двадцати восьми лет от роду Ванин забрал из госпиталя, где тот приходил в себя после осколочного ранения в грудь. Парня повысили в звании и комиссовали. Тридцатишестилетний Ванин как раз подыскивал себе кого-то вроде адъютанта – если не ровесника, то уж точно моложе себя, и растерянный, похожий на воробья энкавэдэшник, прошедший через мясорубку ржевских битв, привлёк его внимание.

Как был, босой, в галифе и белой нижней рубашке, Ванин сел за стол, положил шифрограмму под лампу и внимательно, осмысливая каждое слово, прочитал её. Рихтер сообщал:

«Рихтер – Старику. От Баварца. Гитлер до сих пор не принял решения о новой дате наступательной операции в направлении Курск – Орел. Гудериан, Модель, фон Клюге, Манштейн настаивают на переходе к окопной войне, чтобы в течение года собрать силы для удара. Гитлер рассчитывает на рост противоречий между СССР и Британией вплоть до разрыва отношений. В ходе совещания 14 мая он отметил важность крупного наступления для поддержания духа в войсках. При этом согласился с мнением Йодля, что пока можно ограничиться операцией на юго-востоке Украины. В заключение Гитлер потребовал к следующей встрече высказать аргументы за и против введения в действие операции “Цитадель”. Одновременно наблюдается масштабная мобилизация ресурсов, укрепляется самоходное, танковое и противотанковое оснащение. На совещании Гиммлер передал Гитлеру доклад о достижениях в разработке чудо-оружия, но отказался публично его озвучивать. По словам контакта, близкого к группе Остера, с начала года немецкие физики сделали важный прорыв в урановом проекте».

Красным карандашом Ванин подчеркнул в донесении два последних предложения. Затем подошёл к сейфу, достал из него несколько радиограмм, полученных за последний месяц от резидентуры в Германии, США и Швейцарии, содержание которых пересекалось с тем, о чем сообщал Рихтер, перечитал их и также отметил красным некоторые фрагменты.

В кабинет с дымящимся кофе вошёл Валюшкин; стараясь не расплескать, поставил чашку перед Ваниным.

– Костину отправили? – не отрываясь от бумаг, спросил Ванин.

– Так точно.

– Утром, как появится, пусть сразу зайдёт.

Валюшкин направился было к выходу, но на полпути замер и обернулся.

– Босый! – всплеснул он руками. – Да как же это вы босый-то сидите? Неделю, как из болезни – и опять?

– Ладно-ладно, иди, – отмахнулся Ванин.

– Как это «иди»? – не унимался Валюшкин. – Мне что же, опять вам горчичники клеить? Вон же сапоги стоят, каши ж не просят.

– Иди, Сергей, я сейчас обратно лягу.

Губы Ванина тронула невольная улыбка. Сам деревенский, он любил этот сельский говорок, которым грешил Валюшкин, родившийся на Вологодчине. Коренастый, крепко сбитый для тяжёлой крестьянской работы, с простовато-грубыми чертами лица и маленькими серыми глазами, Ванин часто ловил себя на кажущейся неисполнимой мечте вновь оказаться в родном Капонине – в избе, на сеновале, на речке, – пройти по пыльной улице, потянуть за вожжи отцовскую гнедую кобылу…

– Подними меня ровно в семь, – сказал он Валюшкину. – Да сам вздремни.

Берлин, «Адлерхоф»,

16 мая

Ник Понтеросси, маленький круглый итальянец, постановщик танцев кордебалета в ресторане отеля, был возбуждён до багровых щёк.

– Франс, слава Богу, ты здесь! Идём быстрее! Там scandalo! scandalo! Когда же это кончится? – трещал он, едва поспевая за Хартманом, который быстрым шагом шёл к лестнице, ведущей в казино.

– А в чём дело?

– Там stronzo! Дерьмо! Stronzo! Ужас! Эти солдаты – что за наказание! Им нужна казарма, бордель, а не заведение с тонким шармом! Девочки напуганы! Совсем не могут танцевать.

– Они у тебя и так как свиньи на льду.

– Побойся Бога!! – ужаснулся Понтеросси. – Что ты такое говоришь? У нас три легкоатлетки из Лиги спорта!

– Оно и заметно.

В последнее время ресторанные вечера в кабаре «Адлерхофа» нередко оборачивались офицерскими скандалами с привкусом фронтового отчаяния. Вот и теперь, спустившись в зал, Хартман увидел, как перебравший гауптман, что-то нечленораздельно рыча, одной рукой старался сорвать с головы повязку, а другой – схватить за шиворот не менее пьяного Джорджи, который слабо вырывался, заливаясь истерическим смехом. Столпившиеся вокруг военные пытались разобраться в конфликте, но только усугубляли его. Кто-то выхватил пистолет. Музыканты бросили играть. Официантки с визгом сбились поближе к выходу. Распалившийся гауптман подсунул в нос Джорджи окровавленные бинты и взревел более-менее внятно:

– Тыловая крыса! Вошь! Сука! Дайте мне пистолет – я пришибу эту мразь!

Из открывшейся раны хлынула кровь, и сцена обрела законченную гротесковость.

– Что встали? – шёпотом рявкнул Хартман официанткам. – Успокойте гостей.

Девушки послушно кинулись к возбуждённым военным.

Хартман щёлкнул пальцами в сторону музыкантов и под умиротворяющие звуки «Лили Марлен» подошёл к гауптману, вцепившемуся в Джорджи.

– Марта, наложи повязку, – приказал он старшей официантке и с вежливой улыбкой обратился к гостям: – Прошу успокоиться, господа. Мы все устали. Давайте развлекаться, не унижая звания немецкого офицера.

– А это ещё кто? – набросился гауптман на Хартмана. – Очередная тыловая крыса?

Хартман выдернул Джорджи из рук скандалиста и нагнулся к его уху:

– Слушайте, вы, единственная жертва войны, если в окопах вас не научили субординации, то можно повторить урок дома. И мой вам совет: держите себя в руках, когда с вами разговаривает старший по званию.

На залитом кровью лице гауптмана застыла гримаса недоумения.

– Перестань, Вернер, – взял его за рукав пожилой майор с синюшным обмороженным носом и пояснил Хартману: – Простите. Следствие контузии. Но вы всё-таки скажите этому, – он кивнул на Джорджи, – что нельзя дурить голову людям в полевой форме. Его когда-нибудь пристрелят, не ровен час, и не посмотрят, что он инвалид.

Хартман вытащил Джорджи в коридор. Тот продолжал всхлипывать от смеха:

– А что такого? Играли в кости, я предложил ему поставить «Восточную медаль», а он полез в бутылку.

Хартман пихнул его в направлении выхода:

– Катись домой, Гуго. Ты много выпил.

Презрительно фыркнув, Джорджи потащился наверх мимо спускающегося по лестнице Свена Берглунда, который нёс перед собой коробку сигар.

– О, Франс, а я вас ищу, – обрадовался Берглунд. – Слава Богу, дела сделаны, я еду домой. Давайте-ка, мой друг, отметим эту радостное событие.

Они проследовали в маленький, обтянутый тёмно-красной тканью закуток сразу за каминным залом, в котором помещались лишь два кресла и журнальный стол. По негласной договорённости с гестапо, «Адлерхоф» находился под контролем СД на том основании, что традиционно пользовался благосклонностью высокопоставленных иностранцев и принадлежал гражданину Швеции. Ведомство Шелленберга буквально нашпиговало отель прослушивающей аппаратурой и обязало персонал сотрудничать с профильными инстанциями службы безопасности. Это не означало, что люди Мюллера не совали нос в дела отеля, однако высокое покровительство ограждало Хартмана от излишнего внимания тайной полиции. Впрочем, в отеле оставались зоны, не охваченные прослушкой, о которых знал только управляющий; одним из таких мест и была комната, в которой разместились Хартман и Берглунд.

– Сегодня беседовал со Шпеером, – сообщил швед. – Оказалось, милейший человек. Культурный, воспитанный. Я не поклонник его архитектурных новшеств, по мне это слишком холодно, слишком расчеловеченно: эти квадратные колонны, эти голые стены, лестницы, портики. Нет, слишком, слишком… Но мы говорили о Стриндберге, Шпеер хорошо знает Стриндберга, о Толстом. Да, представьте себе, о Толстом.

– По слухам, от Ясной Поляны остались одни головешки.

– Я тоже слышал, – вздохнул Берглунд. – Это ужасно. Что делать, издержки войны. Вряд ли Шпеер мог такое себе представить. Например, он считает, что натуралистический метод драм Стриндберга ранит рефлексирующее сознание, но укрепляет дух. Я напомнил ему обнажённые фигуры перед входом в Рейхсканцелярию, и мы смеялись.

Бармен выставил на стол коньяк, бокалы и небольшую закуску.

– Прошу тебя, Гюнтер, – сказал Хартман, – сходи в мой кабинет. Там на столе увидишь рецепт – такая розовая бумажка, принеси её, пожалуйста.

– Конечно, господин Хартман. – Гюнтер удалился.

– Так, значит, ваша миссия увенчалась успехом? – Хартман разлил коньяк по бокалам. – «СКФ» никогда не упускает выгоду. Прозит!

Бокал скрылся в огромной ладони шведа. Они выпили, и если Хартман только пригубил, то Берглунд хватанул разом всё.

– Даже очень, – сказал он, поморщившись. – Никогда не было так легко. Мы подписали целую кучу контрактов, практически не торгуясь. И все срочные.

– Стоп, ничего не говорите, – Хартман засмеялся. – Как бы не выболтать секрет государственной важности.

– А, бросьте, Франс. Между прочим, вот эти сигары я приготовил для вас. Отличные гаванские сигары из Швейцарии. Большая, большая редкость. Ими торгует один еврей из России по фамилии Давидов. Никому не говорите об этом. Я счистил его клеймо с коробки. Вот это и есть настоящий секрет государственной важности. Прозит!

Проходя по коридору третьего этажа, Гюнтер разминулся с рослым голубоглазым блондином в форме унтерштурмфюрера СС, которого он уже видел в отеле раньше. Гюнтер поздоровался с ним и стал думать, нужно ли доложить о нём управляющему. В итоге, поразмыслив, он решил ничего Хартману не говорить.

Между тем унтерштурмфюрер свернул по коридору направо и остановился перед номером, в котором жил Берглунд. Осмотревшись, он вынул из нагрудного кармана ключ, открыл дверь и вошёл в номер. Шторы были плотно задернуты. Унтерштурмфюрер включил свет. Беспорядок, царивший в номере, не сбил его с толку. Под столом стоял внушительного вида портфель из свиной кожи, больше похожий на дорожный кофр. Унтерштурмфюрер взял со стола нож для разрезания бумаг, открыл им замки на портфеле и достал оттуда толстую папку. Разложив на столе бумаги, он минуту изучал их, затем включил настольную лампу, в руках появилась крошечная латвийская камера «Минокс», и он быстро переснял отобранные документы, стараясь не смешивать их друг с другом.

Когда Гюнтер принёс рецепт, бутылка коньяка на столе опустела наполовину. Лицо Берглунда вспотело и приобрело свекольный оттенок.

– Мне сказали, что это прямо-таки чудодейственное средство при подагре, – заверил Хартман, подавая рецепт Берглунду. – У нас его не купить, но в Швеции, говорят, есть.

– Спасибо, Франс. Специально поеду на Готланд, чтобы отдать отцу.

– Чем он там занимается?

– Ловит рыбу, читает… не знаю. – Берглунд насупился, между бровей прорезалась скорбная складка. Он тяжело вздохнул, допил коньяк и обратил на Хартмана беспомощный взгляд: – Понимаете, Франс, он не хочет меня видеть. Потому и уехал в такую дыру. Считает меня нацистом. Я ему говорил: это же бизнес. А он и слушать не хочет. Ты помогаешь Гитлеру, строишь для него танки – ну, что на это скажешь?

– Ничего, Свен. Старики не живут будущим.

– Будущим?

– Конечно. Национал-социализм обращён в будущее. Так говорит фюрер.

Берглунд удивлённо посмотрел на Хартмана.

– Возможно, – Он помолчал, потом с грустью произнес: – Война кончится… И что я буду делать?

Хартман взглянул на часы:

– О-о, Свен, мне пора. Через семь минут у меня деловая встреча.

Хартман не обманывал. На соседней улице в небольшом ресторанчике «Бархатный кролик» у него действительно была назначена встреча с оберст-лейтенантом Людвигом Хайко, служащим в абвере. В «Бархатном кролике» они встречались потому, что там почти всегда было людно и шумно, так что затруднительно было прислушаться к тому, о чём говорят за соседним столом, а Хайко любил поговорить о том, во что свято верил. Верил же он в то, что власть в рейхе может быть обновлена через военный переворот и убийство фюрера.

На лестнице Хартмана догнал бармен.

– Простите, господин Хартман, – доверительно произнёс он, понизив голос, – но мне кажется, я должен вам сказать.

– Слушаю, Гюнтер.

– Понимаете, когда я шёл в ваш кабинет за рецептом, в коридоре на третьем этаже я увидел унтерштурмфюрера. Раньше я его не встречал.

– Что делать, – заметил Хартман, очевидно, думая о чём-то своём, – отель напичкан военными. Они шляются где попало.

– Дело в том… – замялся бармен, – мне показалось, что он задержался возле номера господина Берглунда, но, заметив меня, прошёл мимо. Мне показалось, он интересуется номером господина Берглунда.

– Да? – брови Хартмана удивлённо приподнялись. – Хм… Спасибо за бдительность, Гюнтер. Благодаря таким, как вы, мы до сих пор не разорились. Думаю, правильно будет не поднимать шум, чтобы не ставить под угрозу репутацию «Адлерхофа». Я расспрошу коридорных. Если господин Берглунд обнаружит какую-либо пропажу, мы об этом узнаем первыми, и тогда будем принимать меры. Ещё раз благодарю. Вы молодец, Гюнтер. А теперь мне надо спешить.

Потсдам,

17 мая

К невзрачному двухэтажному особняку на Хеббельштрассе Шелленберг приехал на скромном сером «Опель Кадетт», популярном среди чиновников средней руки и зажиточных лавочников. Свой роскошный «Хорьх-853А» с чёрными крыльями, кожаным верхом и дверцами цвета слоновой кости он оставил в гараже, чтобы не привлекать лишнего внимания. Приказав водителю ждать на противоположной стороне улицы, шеф германской разведки лёгкой походкой влетел внутрь здания. По линии коридора выстроилась прислуга.

– Гертруда, Отто, Матиас, – махнул рукой Шелленберг. – Наверху уже собрались?

– Так точно, господин Кёрбель. Ждут вас.

– У меня ещё две с половиной минуты, – сказал Шелленберг, передавая шляпу гувернантке.

Он задержался перед зеркалом, внимательно оглядел себя с ног до головы. На нём был светло-серый твидовый костюм в еле заметную бледную полоску и бордовый галстук под кипенно-белым воротником сорочки. Мягкие светлые волосы были идеально уложены и спрыснуты туалетной водой. Аккуратность Шелленберга всегда граничила с дендизмом, особенно когда не возникало надобности надевать форму.

Этот конспиративный особняк СД был защищён от прослушки, в первую очередь со стороны гестапо. В просторном кабинете с дубовыми консолями, массивным камином и обширной библиотекой из золочёных томов никогда не открывавшихся энциклопедий Шелленберга встречали трое: переподчинённый СД доктор фон Краббе из 3-го управления РСХА (наука), штурмбаннфюрер Майер и советник профессора Гейзенберга, доктор Шпаан, ответственный за контакты с кураторами из СС. Слева от входа за небольшим столом замер прямой, как жердь, оберштурмфюрер с маской нерассуждающего автомата на лице. Перед ним разместились телефон, ручка и стопка проштампованных листов бумаги, воспользоваться которыми он мог только по указанию начальника.

– Будете кофе, господа? – Появившийся минута в минуту Шелленберг пожал всем руки, сел в жёсткое бидермайерское кресло, закинул ногу на ногу и расплылся в широкой, располагающей к себе улыбке. – Или, может, кто-то предпочитает иные напитки? Говорят, будто Черчилль за день выпивает литровую бутылку виски. Как думаете, правда? Фриц, – обратился он к оберштурмфюреру, – распорядитесь насчет кофе.

Лёгкий тон не снял почтительной напряжённости, сковавшей собравшихся, и Шелленберг, кашлянув, нахмурился и решительно перешёл к делу:

– Итак, господа, хочу вам сообщить, что подготовленный вами доклад три дня назад был передан фюреру. Это хорошая работа. Но надо идти дальше. Во время моей последней встречи в Лейпциге с Вайцзеккером мы говорили об испытании уранового заряда, и меня заверили, что такое испытание возможно осуществить в самом ближайшем будущем. Вы же присутствовали при этом разговоре?

Шпаан, которому был адресован вопрос, встрепенулся и, казалось, сразу взмок от волнения. До этого момента он сидел нахохлившись, как пойманная птица, провалившись в собственный пиджак. Все знали, что за открытой улыбкой начальника 6-го управления РСХА скрыт жёсткий, расчётливый функционер, напрочь лишённый сентиментальности.

– Да, конечно, – затряс головой Шпаан. – Испытания могут пройти через три, максимум – пять месяцев.

Шелленберг нагнул голову и тихо произнёс:

– Через три.

– О, да, – охотно подтвердил Шпаан, – через три.

– Хорошо. Я так и доложу рейхсфюреру. А вы – профессору Гейзенбергу. – Шелленберг отвлёкся на кофе. – Кстати, мы направили вам несколько расшифровок из Лондона и Лос-Аламоса. Насколько интересна эта информация с точки зрения физиков?

– Ничего принципиально нового, господин Кёрбель. Судя по этим донесениям, они топчутся на месте. По нашим прикидкам, отставание на год-два.

– Позвольте, Шпаан, – вступил в разговор Краббе, – я добавлю. Они по-прежнему ориентированы на тяжёлую воду в качестве замедлителя нейтронов в цепной реакции. А в наших котлах уже используется чистый графит. Разумеется, они к этому скоро придут, но Боте понимал значение графитовых стержней ещё в сороковом. Пока они уверены, что мы работаем только с тяжёлой водой, которую производит норвежский «Норск-гидро».

– Мне это известно, – с ироничной выразительностью вставил Шелленберг.

– Простите, господин Кёрбель, – смутился Краббе и продолжил: – Вы, безусловно, правы, нам нельзя успокаиваться, потому что временной лаг постоянно сокращается. Но наши вбросы тормозят этот процесс. И каждый мнимый успех отвлекает их, вынуждая разбираться. Вот сегодня, как вы, конечно, знаете, Лондон возится с провальным проектом котла, начинённого висящими в тяжёлой воде прессованными урановыми кубиками. Мы дали понять СИС, что он представляет для нас стратегический интерес, и теперь они пытаются завести эту машинку.