Объятые туманом.

Он попытался улыбнуться, но губы дрожали.

– Стая?..

– Ушли, – сказала она твёрдо, хотя сама до конца не была уверена. – Всё прошло. Главное, ты живой.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, словно впервые за долгое время смог наполнить лёгкие воздухом.

– Я… думал… не выберусь, – прошептал он. – Всё плыло перед глазами. Я видел… будто бы море… и… её…

Надя сжала его руку.

– Хватит, – сказала тихо, с надрывом. – Не вспоминай. Всё позади, слышишь? Мы выберемся отсюда. Вместе.

– Вместе… – повторил он, слабо кивая. – Я держался ради тебя…

Она не выдержала – провела рукой по его щеке, почувствовав щетину и жар, который уже не обжигал.

– Только ради этого и стоило бороться, – прошептала она.

Снаружи завывал ветер. В щели подпола просачивался бледный лунный свет. Он падал на Валерино лицо, делая его почти призрачным, но живым.

Надя сидела, прислушиваясь к ровному дыханию Валеры. Он спал – наконец-то спокойно, без бреда и судорог. Лицо его побледнело, губы пересохли, но дыхание стало ровным, не рваным, как раньше. Надя смотрела на него долго, боясь даже пошевелиться – будто одно неловкое движение могло разрушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью.

Только когда убедилась, что он действительно спит, она осторожно потянулась к своему рюкзаку. Молния заскрипела в глухой тишине – звук показался ей почти непереносимо громким. Изнутри пахнуло сухим хлебом, пылью и чем-то металлическим. Она достала пакет с сухарями, те, что оставались ещё с убежища.

Хруст стоял глухой, едва различимый, но в этой мёртвой тишине подземелья казался оглушающим. Надежда жевала медленно, маленькими кусочками, чувствуя, как желудок болезненно сжимается от голода и усталости. Сухари казались каменными, будто и они впитали в себя пыль и холод этого места. Но ей нужно было поесть – хотя бы немного. Без сил она не сможет помочь Валере, не сможет думать, не сможет выжить.

Каждый глоток отдавался в теле, будто она глотала не хлеб, а комки страха, застывшие в горле. Губы треснули от сухости, язык прилипал к нёбу, но она не останавливалась. Проглотив последний кусок, Надя закрыла глаза и облизнула губы, будто пытаясь запомнить вкус хоть какой-то еды.

Она посмотрела на Валеру. Его лицо казалось теперь почти мирным, даже детским. Волосы липли к вискам, дыхание было тихим, тёплым. Надя ощутила, как по спине пробежала дрожь – не от холода, а от нежности, такой острой, что хотелось плакать.

«Ты должен выжить, – подумала она. Ты не имеешь права оставить меня здесь одну».

Она вытерла ладонью глаза, глубоко вдохнула и, сжав рюкзак, придвинулась ближе к Валере. Её плечи опустились, дыхание стало тише. Где-то наверху ветер шуршал по остаткам дома, глухо перекатывая мусор, а здесь, под землёй, между теней и пыли, Надя впервые за долгое время позволила себе просто… сидеть.

Надежда наконец позволила себе выдохнуть.

Она сидела рядом ещё долго, слушая, как он спит. Иногда он тихо стонал, но больше не метался, не звал кого-то в бреду.

«Может, всё действительно позади, – подумала она. – Может, это знак… что нам дали второй шанс».

Валера спал, тяжело дыша. На его лице лежала тень усталости, и всё же в чертах ещё угадывался тот самый человек, которого она когда-то полюбила – добрый, спокойный, надёжный.

Надя медленно провела пальцами по его волосам, чувствуя, как они стали жёстче, словно от жара болезни.

– Я всегда буду с тобой, – прошептала она едва слышно. – Мы обязательно выберемся.

Он не ответил, лишь что-то пробормотал во сне и повернулся на бок. Свет от крошечной свечи дрожал, играя бликами на его лице. Казалось, что тьма всё время пытается поглотить этот хрупкий оазис тепла, но Надя упрямо держала огонёк, как символ надежды.

Ей вспомнился тот вечер, когда они впервые пошли гулять по убежищу после работы. Тогда он нёс в руках термос с чаем и смешно пытался согреть её ладони своим дыханием.

– Замёрзла? – спросил он, и глаза у него были такие тёплые, что сердце у неё растаяло.

– Немного, – ответила она, улыбаясь.

Он смутился, опустил взгляд – всегда боялся показаться слишком настойчивым, даже когда просто хотел взять её за руку.

Она улыбнулась воспоминанию, но улыбка быстро померкла. Где тот Валера? – мелькнуло в голове.

Теперь рядом с ней лежал человек, чьё тело разрывала лихорадка, чьи движения становились всё резче, а голос – хриплее, будто в нём росло что-то чужое.

Надя вздохнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.

«Если это болезнь – я найду лекарство. Если это проклятие – я сниму его. Только бы он не исчез совсем»

Снаружи, за стенами подвала, мир был мёртв. Но здесь, под землёй, среди темноты, Надя чувствовала, что всё ещё держится за жизнь – за них обоих.

Она осторожно поцеловала Валеру в лоб.

– Спи, мой хороший. Я не дам тебе пропасть.

Свеча потрескивала, и на миг показалось, что Валера, даже во сне, слышит её слова – уголки его губ дрогнули, будто в слабой улыбке.

Она укутала его в одеяло, прислонилась спиной к стене и впервые за много часов позволила себе улыбнуться.

– Ты справился, Валера… – прошептала она, глядя на него. – Мы справились.

И в тишине, под шорох ветра и слабый свет луны, Надя впервые за долгую ночь почувствовала – надежда вернулась.

Когда Надежда проснулась, в подполе царил тусклый серый свет – рассвет просачивался сквозь щели прогнивших досок. Воздух был спертым, пахло сыростью и металлом.

Она подняла голову и замерла: Валерий не лежал. Он ходил взад-вперёд по тесному пространству, едва не задевая низкий потолок. Его шаги отдавались глухими ударами по полу, будто под ними билось что-то живое.

Он выглядел странно – слишком собранным, напряжённым. Взгляд метался, плечи подрагивали, пальцы то сжимались в кулаки, то распрямлялись. В глазах блеснул какой-то новый, незнакомый огонь.

– Валера… – голос Нади был хриплым после сна, – тебе нужно лежать. Ты ослаблен, помнишь?

Он повернулся к ней. На мгновение она узнала в его лице того же мужа – измученного, но живого. Но этот миг исчез: губы дрогнули в нервной усмешке, зрачки стали почти чёрными.

– Не могу, – сказал он глухо. – Я не чувствую слабости. Наоборот… будто во мне кипит сила. Я… не знаю, что со мной.

Он снова начал шагать по подполу, будто в нём бурлила энергия, требующая выхода. Доски под ногами жалобно скрипели.

Надя села, натянула на плечи одеяло и наблюдала, чувствуя, как где-то внутри поднимается тревога.

Слишком быстро он оправился… вчера он едва дышал.

– Может, это последствия жара, – попыталась сказать она спокойно. – Организм просто… перегрузился.

Валера остановился, провёл рукой по лицу. Кожа блестела от пота, но взгляд был ясный – и в нём проскользнуло что-то звериное.

– Перегрузился? – тихо повторил он, будто пробуя слово на вкус. – Нет, Надя. Это другое. Я слышу всё. Слышу, как скрипят балки, как под землёй шуршит кто-то… как ты дышишь.

Она непроизвольно сделала шаг назад, прижав руки к груди.

– Перестань. Ты меня пугаешь.

Он посмотрел на неё и вдруг осел на ящик, будто вся энергия, которая только что бурлила в нём, внезапно схлынула.

– Прости, – прошептал он. – Я не хотел… Просто внутри будто огонь. Я не могу его удержать.

Надежда молча подошла, присела рядом. Его ладонь была горячей, пульсирующей, как у больного, но она не отдёрнула руку.

«Что с тобой происходит, Валера?» – подумала она, глядя в его глаза, где уже начинала рождаться тень того, чего она боялась больше всего.

Снаружи ветер прошелестел по развалинам дома, и где-то вдали туман застонал низким протяжным звуком, похожим на дыхание живого существа.

– Я так голоден… – прошептал Валера, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто физическая потребность. Он стоял у окна, спиной к свету, и тени играли на его лице, подчеркивая напряжение в скулах, дрожь в пальцах, сжатых в кулаки.