Пособие по особенным сновидениям

Пока мы ехали, таксист немного покачивал головой в такт песне, которая утверждала из динамиков: I’ll always remember us this way, и, когда по стеклам побежали безутешные, безысходные слезы, размазывающие теплый дрожащий свет многочисленных габаритных огней, я подумала, что непредусмотрительно глубоко похоронила в чемодане зонт и эта оплошность дорого мне обойдется. Есть ли на свете что-нибудь хуже дождя.

Ветер еще. Не знаю, что я не выношу больше. Факт, о котором не станешь рассказывать первому встречному, да что там, даже самому близкому не станешь. Очень неромантично – не любить дождь и ветер. Такое лучше скрывать.

Одним словом, больше всего на свете я ненавижу непогоду, поэтому перестала смотреть в окно. Дворники беспомощно кряхтели на лобовом стекле. Я стала разглядывать его руки. Нора как-то сказала, будто в юности я утверждала, что невозможно влюбиться в мужчину, у которого короткие толстые пальцы. Я этого не помню, какая, оказывается, я была снобка. Как по щелчку, Кирилл тут же накрыл своей очень красивой ладонью мою. Этот жест оказался вдруг значительно интимнее недавнего поцелуя. Большим пальцем он несколько раз провел по моему обручальному кольцу, точно желая наверняка удостовериться в его существовании. Или проверяя его на прочность. Но я не успела опомниться, потому что мы приехали в аэропорт, почему-то слишком быстро приехали, как мне показалось. Я сунула лиловую и две синие купюры с какими-то королями водителю, и он уже не танцевальной, обычной торопливой походкой вышел из машины и побежал к багажнику.

Кирилл убрал руку, вышел из машины тоже, остановился у дверцы. Дождь каменного цвета заструился по его волосам, лицу, белой футболке с яркими пятнами и джинсам. Он стоял красочным изваянием на монолитном фоне, глядя на меня точно так же, как там, возле Национального музея, сверху вниз. Водитель уже поставил к его ногам чемодан, а я все сидела, точно что-то еще должна была сделать, точно только эта машина могла обо мне позаботиться. Опомнившись, неловко поползла к выходу, обрадовалась своим брюкам. Хороша бы я была сейчас в платье.

Дверца захлопнулась. Сердце запнулось. Меня окатил ушат хляби небесной. Водитель умчался от нас стремительно, как от прокаженных.

Резко потемнело, день умирал на глазах. У входа в аэропорт никого не было, все спрятались, не желая мокнуть.

Мы побежали, дождь бурно рукоплескал нашему забегу. Чемодан плыл за Кириллом, как синий кит на веревочке.

Двери гостеприимно распахнулись, и мы оказались на суше. На распутье: налево пойти? направо пойти? Терминал 2A. Терминал 2B. Длинные кишки-тоннели. Я бессмысленно разглядывала спешащих на регистрацию. Кирилл поставил чемодан у стенки и неожиданно обнял меня. Ожидаемо обнял. Одной рукой, со спины. Привлек к себе, как ребенка, которого нужно усмирить. Мимо проходили уставшие мокрые люди. Самыми мокрыми были мы.

– Гражина… это псевдоним?

– Нет. Так меня зовут на самом деле.

– Никогда не слышал такого имени…

– Это имя придумал поэт Мицкевич, назвал им отважную героиню своей поэмы, а родители зачем-то назвали так меня.

– Значит, мы земляки. Я сразу понял… Все другие, но не ты. Мне нравится твое имя. Похоже на драже. На драгоценный камень. На кураж и гранж.

Я хотела высвободиться из его объятий, но это было бы точкой. Что-то не позволяло поставить ее вот так. Может быть, запятые дождя на его плечах.

– Откуда вы свалились на мою голову…

– Я – здесь живу, почти семь лет. Свалилась откуда-то ты.

– Что же нам теперь делать…

– Поехали куда-нибудь, поедим, например. Только не фруктовый лед.

– Мне пора, там регистрация уже открылась. И вы… дождь почти перестал…

Влажные туфли неприятно впились мне в ступни. Я чувствовала их мертвую хватку. Они приковывали меня к полу.

– Разве ты можешь улететь?

Меня зазнобило. Сырая одежда облепила наши тела.

Он поцеловал меня так, что дыхание перехватило.

Я подумала о том, могла ли бы я не улететь, взять и совершить такую величайшую глупость. Моя командировка была оплачена в обе стороны, виза заканчивалась через две недели, до моего дома почти 1300 километров. И главное, у меня очень мало денег. Хотя и это было не главное.

– Если ты уедешь, ты совершишь величайшую глупость, – сказал Кирилл.

Сон 2. Вот эта девушка

Дрель сверлила мне голову. Или шуруповерт. Или перфоратор. Никогда не был силен в этих штуках.

Я попытался открыть глаза, стряхнуть с себя темноту. Молочно-серый воздух трещал по швам. Пространство вокруг выглядело неубедительно. Будто рыбина, пойманная на крючок, я попытался осознать свою форму. Подергал конечностями. Получилось довольно бессильно.

Я ли это вообще или чей-то замысел? Очертания, вырастающие из мутных пятен, – предметы или только мой домысел? Разрыв матрицы. Клочья сознания, растекающиеся по полу. Из щели в стене, прямо по центру, в комнату пыталась проникнуть полоска света. Что-то потустороннее, нервное. Эта полоска аффектированно дергалась в неверных попытках пробраться в помещение. Должно быть, сегодня облачно, подумал я. Удивился и обрадовался, что способен думать. И тут же с липким страхом перед лицом неизвестности попытался вспомнить, какое сейчас время года. Включить критическое мышление не получилось, зато снова включился шуруповерт. Винтик в виске активировал воспоминания. Механизм боли запустила «Беларусь синеокая», точнее, ацетальдегид, на который распался этанол, вызвав сосудистый спазм. Какие только ненужные факты не всплывут в измененном состоянии.

Но я не сразу понял про этанол. Сразу я вообще ничего не понял. Допустим, где я.

Мучительные размышления подкинули необязательно верную версию о том, что это моя комната. И мое зашторенное окно. Кто-то, мать его, задернул занавески, которые я никогда не трогаю, и, конечно, сорвал мою гирлянду! Она беспомощно свисала с карниза, будто оборванный побег плюща, разрезая окно наискосок. К тому же какого-то ера я лежал на диване в обратную сторону, головой к дверям. Я неуверенно подумал, что всегда сплю ногами к выходу. Но кто-то помог мне лечь именно так. И очевидно, этот кто-то жарил картошку на моей кухне. Запах стоял впечатляющий, на весь дом, должно быть, именно от него я проснулся, а не из-за спазма.

Вопросов становилось все больше, а ответов все меньше. Оказалось, что я ничего не помню.

Ладно, не утрируй, попытался я успокоить себя, так не бывает. Как минимум ты помнишь свое имя и что именно ты пил вчера. Если это, конечно, было вчера.

Я попробовал приподняться, и это не осталось не замеченным моим псом. Он шустро запрыгнул на диван, по обыкновению, предварительно потоптавшись по моим ногам и ничуть не заботясь о моих чувствах. Приподнявшись, я заглянул под одеяло со смутным ощущением тревоги. С неясными опасениями: всё ли там на месте. К счастью, оказалось, всё. Даже трусы. Таким образом, я начал анализировать. Хотелось уже какой-то определенности насчет хозяйничающего на кухне. К примеру, какого он пола.

– Кто там, а? – спросил я у собаки.

Она подползла ко мне с непроницаемой мордой и лизнула мою руку. Потом выжидательно посмотрела мне в глаза своими черными бусинами под кудлатыми колечками шерсти. По периферии сознания проехала мысль, что с ней еще надо гулять. Наверняка.

Анализ давался трудно. Словом, не давался вовсе. Я огляделся в поисках штанов. На всякий случай. Хоть вставать, кажется, все еще не планировал. Если я вообще был в состоянии планировать. В основном это делали остатки этанола в голове. Однако, судя по всему, к ним присоединялись остатки колы в мочевом пузыре, потому что путь в уборную начал видеться мне главной целью этого… утра? Дня? Вечера?

Штанов не было. Ну и черт с ними.

Я прошлепал в клозет, который наши великие архитектурные умы неизменно располагают в непосредственной близости к кухне. Надо бы узнать, кто это придумал первым, откуда это пришло, на что этот толстый намек. Можно даже сварганить статью. «Клозет как часть национальной культуры».

Физиономия Стаса выплыла из дымки пара, источаемого картошкой, потому что дверей на кухню у меня тоже, разумеется, нет. Я испытал противоречивые чувства. С одной стороны, облегчение – это всего лишь Стас. С другой – разочарование. Это всего лишь Стас. А не какая-нибудь прелестница. Которой небезразлична моя судьба.

– Есть будешь? – спросил он.

Я не ответил, решил взять паузу: пока справлю нужду, заодно прислушаюсь к остальным органам. Желудку в числе прочих.

– Я купил корнишончиков! – крикнул Стас.

Вечно он пытается доораться до человека на унитазе и завести с ним задушевную беседу через стенку, что за мода. Возмущение на сей раз зашевелилось слабо, как тщедушный червячок, а мысль о картошке с огурцами показалась не такой уж скверной.

Зеркало в ванной было испятнано пастой, мыльными разводами, потеками непонятного происхождения. Что это я вытворял? Мятое отражение с запавшими совиными глазами приблизилось, и я поморщился. Потом намылил руки, тщательно вымыл их (по локоть), подержал в ладонях то, с чего не принято пить воду, но чем все еще не хотелось падать в грязь. Буравчики в висках стали не такими невыносимыми.

– Где мои штаны? – спросил я Стаса, выйдя из ванной.

– Где-то в комнате, не знаю. Ты же был в джинсах. Я подумал, что в джинсах неудобно спать. Я накладываю?

– Валяй, – сказал я, услышал холостые всплески воды, вернулся в клозет, поправил сливной бачок. Снова пришлось мыть руки.

Войдя в комнату, я отдернул штору: солнце скрылось с глаз долой, на дворе стояла обычная ноябрьская безысходность.

Мои спортивные штаны валялись за креслом. Мама принесла их однажды, лет сто назад, вместе с лотком своих фирменных котлет. Купила на какой-то распродаже. С тех пор это мои любимые штаны. Главное, им износу нет. А вот мне, кажется, есть.

– Ты идешь? – крикнул Стас.

Я натянул штаны, еще раз посмотрел в окно. По тротуару, в сторону Партизанского проспекта, семенила согбенная старушка с клюкой, в пальто и классическом сером платке, с авоськой, архетипически волочащейся по земле. Я подумал о бренности бытия. Вспомнил, что не почистил зубы. Увидел телефон на столике, решил узнать, который час, но оказалось, что телефон мертв. Вздохнув, я пошел на кухню.

– Пес погулян, а хозяин сейчас будет покормлен! – радостно провозгласил Стас в ответ моим недавним мыслям.

– С какой стати напрягаешься?

Что-что, а готовит Стас божественно. И с сервировкой у него все неплохо. Он вообще не дурак пустить пыль в глаза при любом возможном случае. Картошка была в меру зажаристая, хорошо подрумяненная, с аппетитными коричневыми бочками, сбоку тарелки высококалорийно располагался майонезик, на отдельных блюдцах лежали нежная, тонко нарезанная копченая ветчина и маринованные огурчики идеальной формы, цвета и размера. Я покосился на банку с плавающими внизу зубчиками чеснока, но быстро понял, что магазинный рассол все-таки скорее уксусная отрава, чем амброзия.

– Понимаешь, – ответил Стас, облизываясь, как кот, – на этот раз действительно судьба! Ну не снимать же квартиру на час…

– Ты всегда так говоришь. Кто на этот раз? – Я тщетно пытался казаться увлеченным, еда влекла меня больше.

– Ее зовут Розалина, представляешь? Роза-Лина. Ты когда-нибудь слышал подобное?

– Проститутка, что ли?

– Обижаешь, брат! Настоящее имя. Я ее паспорт видел.

– И что – не посадят?

– Мля, да она взрослая! В магазине работает – продавщицей! У меня никогда не было Розалины. И, возможно, больше никогда не будет. – Стас поучительно поднял палец вверх. Я взглянул на его самодовольную мину, стараясь не выказывать отвращения. Все-таки у нас большое прошлое. – Ну некуда пойти! А моя Лариска к тебе без звука отпустит.

– Когда? – Я старался казаться равнодушным, но внутри начинал клокотать вулкан. Почему он никак не уймется, этот подтянутый мужик с вороватым взглядом и стремительно седеющими висками? К возрасту Христа он превратился в настоящего развратника. Зачем ему все эти бабы? Впервые в жизни мне стало жаль его Лариску… Я был на два года старше, но количество моих женщин не шло ни в какое сравнение с его коллекцией. Притом что я и женат не был, в отличие от него. Пусть и ненадолго, но я влюблялся или заводил роман со всеми вытекающими и встречался до тех пор, пока отношения не сходили на нет. Никогда не вел двойную игру. Не коллекционировал, не шел на рекорды, не пытался переспать только ради утоления вожделения. И потом Стас чересчур уверен в себе или просто умело скрывает свои внутренние войны и комплексы – неизвестно. Неизвестно, что в нем находят миловидные барышни всех возрастов, что именно их подкупает. Мы знакомы давно, но всякий раз я задаюсь этим вопросом.

– Я хотел сегодня, но если ты не можешь… То я перенесу на завтра.

– Только не сегодня. Сегодня я – сам видишь. Еще и память отшибло. Я не помню примерно ничего из вчерашнего вечера. Всё! Со следующей недели завязываю с этим делом. Что-то я часто стал прикладываться, уже сказывается… Заведка косится в мою сторону… Не хочу лишних сплетен. Да и видок у меня облезлый после, даже в самом дорогом костюме.

– Старый, мля, кончай на себя наговаривать…

– Так как вы познакомились? – Я с удивлением понял, что все еще не наелся. Встал и выгреб со сковороды остатки картошки.

– Да случайно, понимаешь… Подсели с Лехой за свободный столик, а тут такая красота неописуемая.

– Угум… а зачем ты шторы трогал, там же гирлянда, забыл?

– Да луна, сука, не люблю. Притащил тебя вчера, а она таращится. Ну я и задернул, от греха.

– Больше не трогай.

– Ты что, темноты боишься?

– Говорю же, гирлянда… Это ты боишься луны, я ничего не боюсь. Мне просто нравятся зажженные окна, фонарь на соседнем доме, отблески фар на стенах… Скорее, я люблю полумрак. В нем не так видны пороки, а нам всем время от времени нужен камуфляж. Полумрак – защитная форма жизни.

– А ты в детстве пытался устроить себе домик под кроватью, вместо входной двери – одеяло (кто там? Меня ни для кого нет)? – спросил Стас, задумчиво глядя в пустую тарелку.

– Ха, я прятался под Алькиным письменным столом, она постоянно дергала ногой, когда делала уроки, было неудобно, но я все равно там прятался…

Стас встал, забрал со стола наши тарелки, отправил их в раковину и щелкнул кнопкой электрического чайника.

– Ты думаешь, я до сих пор загоняю себя под кровать, прячусь под столом? – спросил я и тут же пожалел об этом.

Похмельный синдром предательски располагает к сентиментальности. Стас для нее самая неподходящая компания, но он, конечно, был иного мнения. Когда он вот так стоял, поглаживая себя по животу, то снова чем-то напоминал похотливого кота.

– Ты ведешь себя как безответственный ребенок и тот еще чудила. Тебе хочется, чтобы все решалось само собой, чтоб все проблемы рассасывались… хотя я не вижу у тебя проблем. – Стас принялся ковырять в зубах спичкой. Я отвернулся. На подоконнике сидела осенняя муха, непонятно: живая или мертвая. После обильной еды меня стало подташнивать. – Но ты и сам пытаешься их себе создавать. Чем-то постоянно недоволен в последнее время… Оглянись, жизнь прекрасна.

– По сути, мне глупо жаловаться, ты прав. Но – «сны о чем-то большем», понимаешь?

– Вы с Катей расстались? – Стас чувствовал себя на моей кухне увереннее, чем я. Без труда нашел чайные пакетики, разложил их по чашкам.

Стоило мне подумать о своем благородстве, как он подставил мне ножку. Я не отвечал на телефонные звонки женщины, с которой встречался почти год, потому что она предложила выйти за меня замуж. В смысле, я должен был на ней жениться. Я не очень понимал, как обороняться от навязанной мне роли.

– Иногда хочется исчезнуть на какое-то время, чтобы, вернувшись, понять, что все не так уж плохо.

– Не уходи от вопроса. Кати нет на твоем горизонте даже в виде точки. Все наши уже законно решили, что вы расстались. А вчера ты наклюкался, и все потому, что она тебе понравилась, да? Это из-за нее?

Стас налил в чашки кипятку и снова уселся напротив.

– Почему ее взяли корректором, разве у нее профильное образование? – спросил я каким-то страдальческим, плаксивым тоном.

– Ты имеешь в виду филфак? Я не в курсе, старый. Наверное, журналистка.

– Как она меня уделала… Зарезала полстатьи. Подняла на смех из-за невинной описки! Что-то в ней есть такое, что меня бесит!.. И что, она из Гродно? Ты узнал?

– Бери выше. В смысле, по карте. Я пошутил, спросил: имя такое, ты полька, что ли?

– А она?

– Нет, говорит. Кресовянка! Дерзкая. Что ты написал? В той заметке?

– Да неважно.

– И все-таки. – Стас расплылся в масленой, чеширской улыбке.

– Хм… Я написал: «истерико-литературный процесс»…

Стас заржал, как лошадь.

– Ну и напортачил там, да… наляпал всяких клише, чтоб поскорее отделаться от этой чепухи… Она брезгливо подала мне статью и говорит: «У вас тут просто истерическая драма какая-то, вы так не любите свою работу?»

– Дерзкая, я же говорю. Но ты сам виноват, что ты, как первобытный, все носишься с бумажками. Начинай давай набирать на ноуте.

– Да, я первобытный. Не хочу ничего менять. Не жажду бури. У меня ностальгия. И вообще, я знаю, что такое линотип и типографские гранки, а она нет.

– Вот ты валяешь дурака, а в твоем пересказе это звучит как флирт с ее стороны… Слушай, она не заигрывала с тобой?

– Да нет… это только в пересказе…

– Симпатичная. Надо бы познакомиться поближе.

– Не надо, Стас.

– Что так? Запал?

– Просто по-дружески прошу.

– Или тебя задело, что кто-то смог зарезать тебя – величайшего писателя и гения мысли?

– Лучше расскажи, что было вчера, я ничего не натворил? Не докучал ей?

– Не-е-е… Ты весьма неудачно делал вид, что ее для тебя не существует. И набирался, набирался. Так что я сразу просек, чем тут пахнет. И она тоже. Скорее всего. Не зря ж она довольно быстро ушла. Ты серьезно? Запал?

– Мне кажется, что я что-то понял о ней. Или о себе. Да, запал, если хочешь. Не знаю. Как будто мы уже встречались, такое чувство. Приснилась она мне, что ли? Когда я увидел ее, что-то щелкнуло. Совпало. Схлопнулось. Помнишь, как у Линча, она вошла, и я понял: вот! – эта девушка.

Сон 3. Начало

Погоди, давай перепишем сначала еще раз. Третий и последний. Тем более бог любит троицу… Кто это тебе рассказал про Отца, Сына и Святого Духа? Опять Анжеликина мама? Мне надо познакомиться с этой мамой… а лучше с самой Анжеликой. Приведи ее как-нибудь к нам. А пока не очень-то слушай их, если хочешь, я куплю тебе Библию, и мы вместе почитаем. С Анжеликой у вас, скорее всего, разная вера. Нет, не одинаковая. Христианская, да, это верно. Но в религии много конфессий. Это очень сложно. Мы кто? Не знаю, кто мы. Наверное, недовярки. Это еще сложнее.

Когда уже ты станешь самостоятельно делать уроки, хотелось бы знать. И где ты, кстати говоря, была, можешь не отпираться, я знаю, что ты пришла недавно. Потому что куртка вся мокрая насквозь, с нее течет, а дождь начался недавно, ты бы не успела промокнуть, если бы пошла из школы прямиком домой. Хорошо, но в следующий раз пусть Анжелика тебя провожает, а не ты ее. Странно, что ты никак не спросишь ее фамилию, где она живет вообще? За музеем? Так далеко? С ума сойти. Мне казалось, в прошлый раз ты говорила, что она живет здесь, на Юдовке. Ее дедушка живет здесь? Еще лучше, ты что же, ходишь по всем ее родственникам? Не надо так, заканчивай, осень, погода испортилась, нечего вам шататься по улицам. Приходите к нам и играйте, даже неудобно, что ты постоянно у них…