Полная версия:
Адмиралы Арктики: Адмиралы Арктики. Вскормленные льдами. Углём и атомом…
Видимо, даже такой пассив надоел, и пилот, слыша в наушниках нетерпеливое покряхтывание, сам спросил:
– Чего там тебе неймется?
– Нравится мне полярка, – после небольшой паузы нейтрально начал Осечкин, – красота своя, неописуемая, платят хорошо. И люди. Я ведь многих с «Сомова» знал.
– «Знал»?
– Мля… оговорочка по Фрейду. Еще и Черт наш – кэп. Словно как не хотел посылать нас, зная, что ни фига тут не найдем. И непонятно… радоваться, что никого не обнаружили, или наоборот. Примеряешь невольно на себя…
– Да ты офигел. С какого перепугу ты их хоронишь?! Случись что – следы бы один хрен остались – у них «поплавков» до едрени фени, что-нибудь да лежало бы на поверхности. Так что брось, – командир фыркнул, переключаясь на конструктивное: – На видео – ни фига?
– Белы́м бело́. Я на уско́ренке уж…
– Все одно на «Ямале» отмониторят.
И совершенно неожиданно в ответ:
– Е-те нате! Смотри какой!..
– Что, мать твою, случилось?
– Да ты посмотри. Мы ж на море почти не пялились и не заметили. Только погляди, какой раритет! Такелаж, труба метра три! И дымит, как тот паровоз! Реальный пароход!
* * *На ледоколе восстанавливались. Слово «восстанавливались» можно было бы произнести все сплошь из больших букв, потому что народ откровенно пребывал в прострации. Произошедшая потеря сознания, неожиданная заблуда во льдах, отсутствие связи, да что там – потухшее телевидение и тырнэт… это ж почти нонсенс! Люди не то чтобы все такие уж избалованные и расслабленные, просто уже привыкшие к благам цивилизации.
К определенному образу быта между вахтами.
Радиорубка – связь с внешним миром, побила все рекорды посещаемости. И начальник радиотехнической службы, в конце концов психанув, приказал запереться и не открывать «всяким шастающим». Тем более ничего существенного на приеме. И это отсутствие чего-либо (вообще!!!) уже несомненный факт выпадения из ординарности.
Ледокол – организация не военная, при имеющейся дисциплине, разговорчики побрели по отсекам-помещениям. Короткая речь старпома (а затем кэпа) по судовой трансляции уверенности и спокойствия не принесла. Но все призадумались и воедино согласились: подождем!
Слетавшая на дальняк «вертушка» особых новостей не добавила, лишь заинтриговав зафиксированным камерой реликтовым пароходом.
В результате курсовой разведки выяснилось, что ледяное поле обрывается через 25 миль. Вертолетчики, разглядев в бинокль широкую полосу воды, повернули обратно, не став залетать дальше, сославшись на ограниченность по топливу. В то же время, проведя визуальную разведку и ряд дистанционных замеров толщины льда, установили на пути ледокола несколько параллельных гряд торосов большой протяженности.
Посадив машину, Шабанов, стянув с себя лишь комбинезон, отправился на мостик с докладом.
Ходовая рубка ледокола в самом верху широкой надстройки. От борта до борта – 30 метров, с прекрасным обзором прямоугольных иллюминаторов.
– Давай сюда, – с ходу начал капитан, подзывая к штурманскому столу в левом крыле, – показывай.
Размашисто протопав за кэпом, Шабанов с таким же размахом провел рукой по карте:
– А чего тут показывать? Дальше пойдет старый лед, местами до четырех метров – выше к норду километров на десять, не больше. Плюс торосистость, которую… блин, я не знаю – есть ли смысл обходить. И только ближе к краю поля появляются разводья и полыньи – там наблюдаются подвижки льда.
Черто́в зыркнул, всем видом давая понять, что он сам будет решать – обходить или идти напрямую.
Но недолго предавался сомнениям, оценив и взвесив, выбрал прямой путь.
– Объяви по судовой трансляции экипажу и предупреди вахтенного механика о переводе СЭУ на маневренный режим, – приказал он старпому. [16]
Еще полчаса шли пятиузловым ходом, вполне сносно куроча белый панцирь. Затем стали попадаться первые торосы, горбатящиеся большими гребнями и застывшими под разным углом льдинами, так называемый ропак, порой внушительной толщины. Что не замедлило сказаться на скорости хода. [17]
Попеременно то капитан, то старпом поглядывали на показания лага, брались за бинокли, обозревая белую промерзлую пустыню. Матрос на руле косился на начальство, но иных приказов не поступало – впереди не наблюдалось даже намеков на удобные для прохода перемычки или трещины.
Пошла крупная торосистость, заметно возросла вибрация корпуса, началась своеобразная раскачка – нос приподнимался, заползая на льдину, та не выдерживала веса громилы ледокола, проламывалась, уступая, и судно клевало носом, чтобы затем все повторялось вновь.
С треском и грохотом…
…и клекотом взбиваемой винтами воды…
…сквозь стылую среду, шумоизоляцию рубки…
…до уже привычных перепонок.
На «телеграф» (ручки управления движения судна, их три на каждый винт) становится старпом – впереди намечался сложный участок.
– Средняя три узла! – поступил доклад.
Так прошли с милю. В очередной раз оседлав поверхность, «Ямал» мощно, но неожиданно беспомощно замолотил винтами, застыв на месте.
– Хрена себе, – раздается за спиной капитана незнакомый голос.
– Полный назад! – командует Черто́в и только потом оборачивается: – О! Пассажиры пожаловали! У вас какие-то вопросы, товарищ старший лейтенант?
А машины между тем крутили реверс, и махина ледокола стащилась с неподатливого поля.
Командир морских пехотинцев молчал, уставившись на отступающий от пролома нос судна, что пропятилось метров на сто назад.
Звучит новая команда:
– Полный вперед!
Визгнула на коротком сигнале предупреждающая сирена. Все за что-нибудь ухватились, зная, что сейчас будет толчок.
«Ямал» вгрызается в сделанный во льдах пролом, с грохотом, с вибрацией и с тряской отвоевывает участок пути еще на полкорпуса.
Звякнул стакан в подстаканнике, подпрыгнула трубка на рычаге телефона, покатился, упал карандаш со штурманского стола…
– Полный назад!
– Да тут не четыре метра, – ворчит старпом, – что-то летуны недобдели.
– У них на борту стоит аппаратура СВЧ-зондирования. А она, как известно, дает немалую погрешность. Оказалось, что в неудобную для нас сторону – видимо, паковый участок, – нисколько не напрягаясь от сложности прохода судна, замечает Черто́в. И снова командует: – Полный вперед!
Протяжный скрип, удар, в очередной раз нос судна лезет выше.
Стоящий позади офицер, снова не сдерживаясь, что-то удивленно бормочет.
– Что, молодой человек, первый раз видите ледокол в тяжелых льдах?
– Впечатлен! Гефестово воплощение![18]
Такое неожиданное экспрессивное сравнение вызвало удивление. Морпех не просто крепкий парень лет тридцати – выпирающая грудь, тугие мышцы шеи и рук при среднем росте немного квадратили его фигуру, что не производило впечатления интеллектуала.
– Вон он, кто сейчас главный наш «гефест», – чуть погодя указал Черто́в на старшего помощника, снова отыгравшего аверс-реверс, – тут важно при переводе с хода вперед, назад и далее, не остановить винт, чтобы он постоянной струей отгонял обломки льдин.
– А не то?..
– А не то? – переспросил капитан, слегка покривившись на манеру речи старлея. – А не то застрянет льдина в винтах – можно лопасть потерять. Я видел, вы во время погрузки разглядывали наши запасные на верхней палубе?..
– Вот те огромадины, – удивился офицер, – и обломать?
– Они самые, – подтверждая жестом, – и обломать вполне… ха, как дураку стеклянный, простите, член – на раз!
Новый разгон сделали со 150 метров. Ледокол влез на льды чуть ли не всем корпусом, оставив в воде кормовую часть с бешеным бурлением винтов. И замер. Ни туда, ни сюда.
В этот раз уже кэп сказанул:
– Ну да ни хрена ж себе заползли!
И стоял, чуть наклонив голову набок, как будто прислушиваясь, слегка сгримасничал морпеху, дескать, «видишь, как бывает». И уже собирался дать команду заполнить носовые дифферентные цистерны, как с похожим на выстрел звуком лопнула здоровенная льдина и изломанной змеей побежала вперед черная дорожка трещины, ветвясь поперечинами. Зубовным скрежетом «Ямал» осел корпусом, ширя для себя вместилище, на мгновенье создав эффект ухода палубы из-под ног.[19]
– Отлично, – осклабился капитан, с довольством и превосходством глядя то на покоренную природу, то на старлея, как бы говоря: «Видал, как могем!»
– Полный вперед!
Морпех приник к иллюминатору, глядя, как расползается трещина, и судно уже с меньшим усилием, да какое там, почти непринужденно после таких-то «туда-сюда», устремилось вперед.
– Хребет мы ему сломали, – компетентно заявил старпом, передавая ручки управления вахтенному, – теперь пойдем легче.
– Так что вы хотели, молодой человек? – в свою очередь спросил капитан у офицера морской пехоты.
Видимо, после всего увиденного старлею все его вопросы показались мелкими и незначительными, однако не был бы он военным… Дрессировка как-никак!
– Товарищ капитан… – военный потупился, не находя, как правильно обратиться к капитану судна, – э-э-э… можно вас по…
– А вас?
– Старший лейтенант Волков.
– Андрей Анатольевич Черто́в.
– Да… так точно. Андрей Анатольевич, во-первых, хочу высказать беспокойство. В моем подчинении тридцать шесть человек…
– В моем семьдесят шесть… – не перебивая, вставил капитан.
– …я, как вы поняли, в Арктике новичок. Скажите, у вас тут это часто происходит?
– В Арктике? – Черто́в задумался, вспоминая все случаи. – Техника иногда подводит. Не без того. Бывает – люди. Вы спрашиваете об отсутствии связи? Иногда случается. Но чтобы так – впервые.
– А то, что все вырубились? Есть какие-то объяснения? Не знаю… магнитная аномалия, северное сияние, радиация, война, ЭМИ?
– Радиационный фон в норме, – вступил старпом, – при электромагнитном импульсе пожгло бы электронику, а у нас все цело. Видеомониторинг физической защиты зафиксировал то, о чем вспоминают многие перед потерей сознания – белое свечение. Возможно, это и было какое-то атмосферное явление. Или сопровождалось таковым. На моей памяти ничего подобного не случалось.
– А не могло это быть атакой, террористическим актом?
– Начальник службы безопасности сейчас работает над всеми версиями. Пробы воздуха ничего не выявили. Проводится анализ воды и некоторой пищи.
– Моему взводу придан груз на борту – оружие, и вы могли бы включить моих людей в обеспечение охраны, – по решительному виду офицера было видно, что он перешел к главному.
– У вас, наверное, что-то посерьезней, нежели в нашей оружейной комнате? Если не секрет…
– В контейнере, помимо персональных средств моих бойцов, наличествует груз военного назначения для пограничной службы ФСБ.
Капитан терпеливо ждал, не подгоняя вопросом о подробностях. Второй помощник, выполнявший роль суперкарго, говорил ему после погрузки в порту Мурманска, что вояки не предоставили список перевозимого оружия и остального взрывоопасного, отделавшись размытым «груз военного назначения».
Впрочем, старший лейтенант, наверное, не видел в том особой военной тайны, навскидку перечислив то, о чем знал сам:
– Помимо экипировки и оружия моих людей, со складов для нужд погранцов перевозятся боеприпасы к стрелковому оружию, включая пулеметные. Сами пулеметы Калашникова и два крупнокалиберных «Корда». Гранатометы и выстрелы к ним. Два ящика с пехотными огнеметами «Шмель». Ручные гранаты, судя по маркировке. Сам список я осмотрел бегло – было еще с десяток пунктов. Что-то там про сигнальные ракеты, фальшфейеры, радиостанции с ремкомплектами и всякой приемо-передающей лабудой, сухие аккумуляторы… честно говоря, не запомнил. Но скорей всего, это изобилие размещено по другим номерам.
Старпом присвистнул:
– Серьезненько. Как они нам еще «Армату» в разобранном виде не запихнули. А что вы там говорили об экипировке своих морпехов?
– ВКПО в арктическом исполнении, бронежилет, оружие. В целом стандартный набор.
– А «вэкэпэо» – это?..
– Всесезонный комплект полевого обмундирования.
Черто́в немного подумал, смотря в иллюминатор, как в сторону. Потом принял решение:
– Знаете, ваше предложение о помощи… спасибо, конечно, но преждевременно. Пока никаких опасностей не наблюдается.
– Я понимаю, – принужденно кивнул старлей, соглашаясь, – просто ситуация меня волнует. Произошло чрезвычайное происшествие. Я привык и хотел бы быть в курсе всех изменений. Или войти в ваш штаб. Это возможно? У вас есть штаб?
– Нет, штаба нет, – Черто́в и не думал улыбаться. – Есть я – капитан и мои помощники. Пока я не вижу сложностей с доставкой вас и груза для военных в пункт назначения. Если же обстановка изменится в плохую сторону, поверьте, возможностью усилить безопасность судна мы непременно воспользуемся. То бишь вашим предложением. Если вы привыкли держать руку, так сказать, на пульсе, можете присутствовать в рубке. Не помешаете.
Офицер снова кивнул, принимая отказ капитана, однако было видно, что он расстроился. Не стал он и задерживаться, отправившись на выход.
– Кстати, а те два гражданских, они у нас на третьем ярусе в каютах 14–16, – напомнил старпом и спросил у лейтенанта: – Вы не знаете, что они перевозят? Они тоже относятся к военным?
Старший лейтенант, уже в дверях молча сумрачно мотнул головой и вышел.
С выражением «вот так!» Черто́в посмотрел на помощника и уже вслух прокомментировал:
– По-моему, мы обидели молодого человека своим отказом. Да? Только мне на судне не улыбается вооруженная толпа, пусть даже это и наши бравые морпехи. И еще. Надо поручить начальнику службы безопасности обязательно проверить и расспросить этих товарищей из «четырнадцатой» и «шестнадцатой». Вдруг у них в ящиках тоже что-нибудь смертельно-разящее?
Вызывать начальника службы безопасности по судовой трансляции (а он мог быть где угодно из восьми палуб-ярусов судна) – лишний раз волновать экипаж. Подумают еще – опять что-то случилось. Поэтому старпом сел за телефоны, намереваясь отыскать его простым обзвоном.
Черто́в же подошел к иллюминатору, скрестив на груди руки и глядя в наплывающую белую целину, погрузился в размышления.
Вопросы лейтенанта о причинах и следствиях произошедшего, о прочности техники и людей снова заставили вспомнить (с не меньшим содроганием), что судно несколько часов шло во льдах совершенно неуправляемое.
Холодный мир Арктики настолько отличался от природы других широт, что впору было бы сравнить ее (Арктику) с другой планетой. Не очень дружелюбной к человеку.
«А мы как затерянный в ледяном космосе звездолет, глотающий парсеки».
И почему-то вспомнился Лем и рассуждения его героя в одном из произведений. Наверное, не дословно, но почти: «Человек – это такая крохотная капелька. Достаточно ничтожной дряни, перегоревшего проводничка, какой-нибудь расфокусировки тяги или размагничивания полей – начинается вибрация, мгновенно свертывается кровь, и готово. И если бы в этих условиях еще и люди подводили…»[20]
Взгляд в иллюминаторы – трещина по носу то ширится, то сужается, извилистым изломом. Ледокол идет почти посередине раскола, иногда подламывая острые углы без всяких сотрясений и тряски.
«А вот наш “Ямал” не подкачал, техника и механизмы вытащили, тогда как человеческая плоть подвела, дала слабину!»
Капитан провел рукой по внутренней обивке мостика, с уважением ощущая вибрирующую мощь.
Спустя – неторопливой стрелкой на часах
За иллюминатором легчали льды, и атомоход бесцеремонно хрумкал их, расталкивая, раздвигая, следуя на норд. На чистый норд, и по компасу и по виду открывшейся вдалеке темной полосы – чистой воды Баренца.
Ледяное поле кончалось.
Кончался и никак не кончался долгий полярный день. Прежде чем солнце тягуче окунулось в оккупировавшую горизонт дымку, подняли «вертушку», с которой разглядели, что после примерно 50 миль чистой воды наступает опять белое безбрежье.
– Припай до самого архипелага, не иначе, – сделал заключение капитан, велев летчикам возвращаться, – можно было бы прогнать машину до самой Земли Александры, но… когда там полная тишина и даже молчит радиомаяк, и туман такой плотный стелет…[21]
– Верно, верно, затянуло-то как, а? Вот тебе и полярный день! – поддакнул старпом, глянув на сгустившуюся до пронзительной синевы хмарь. – Тихо дочапаем до припая, подгадав к утренней вахте, а уж потом определимся.
На выходящем из дрейфующих льдов «Ямале» вспыхнули прожектора, украсив некогда белое поле фантастическими пятнами, фиолетовыми отливами, очертив причудливыми линиями изломы трещин.
* * *Несмотря на видимое спокойствие, почему-то именно в ночную вахту Черто́в ожидал очередного выверта-подвоха от…
«А пес его знает, от чего или кого?! Сидит где-то в нас, в человеках, заложенный еще с первобытных времен страх перед тьмою, когда голожопый, едва прикрытый шкурой предок с ужасом прислушивался к реву зверей в ночном лесу. Вот и рефлексую. Не дай боже опять грянет что-то типа уже случившегося – попадаем в отключку!»
При переходе в плотном тумане иногда радар, а потом и прожекторá выхватывали мелкие, а порой и весьма крупные айсберги, которые словно призраки выплывали из серости, сверкая под лучами 50-киловаттных ламп, и так же величественно исчезали в ночи́.
Невзирая на расчет и выверенный ход чуть выше среднего, все равно в припай вошли до утренней вахты. Без всяких неожиданностей, «схарчив» штевнем первые проплешины склянки, затем вмерзшее крошево и дальше, откалывая куски все толще и толще. И туман поредел, студясь на лед.[22]
«Собаку» достаивал старший помощник. Оценив толщину льда, он не стал будить раньше времени капитана, а счел целесообразным отправить в разведку вертолет, пока ледокол будет огибать западную часть острова Александры.
Но машину готовили чуть погодя, проходя траверз мыса Мэри-Хармсуорт (крайняя западная точка архипелага). Пилоты долго прогревали двигатели и наконец взлетели, утарахтев вперед на крейсерской.
Не прошло и пятнадцати минут, как летуны огорошили:
– Нету! Ничего нету!
– Как? Чего? Совсем ничего? Сбрендили? – посыпал вопросами старший помощник.
– Погоди, Ваня, – в рубке появился заспанный капитан. Взял трубку переговорного устройства с «вертушкой»: – Это капитан. Докладывай.
Выслушав, спросил:
– Может, что-то напутали и это не Земля Александры? Все же под снегом… – слушая пилотов, кэп поддакивал: – Понятно! Очертания… ледяной купол… заливы… кого видели? Мишку? А-а-а-а, белого! Ясно! Возвращайтесь. [23]
– Что? – напряженно ждал старпом.
– Сходим – обследуем. Распорядись – пусть боцман… или сам – подготовить экипировку, выдать оружие. Отправимся на вертолете. Сам хочу посмотреть.
Черто́в резко повернулся к вахтенному:
– Толщина льда, температура?
Получив ответ, распорядился:
– Стоп машины. Готовьте «ледовые якоря».
Машины все же не остановили. Просто мерный гул механизмов сменил тональность, утонув в утробе атомохода. Гребные электродвигатели продолжали лениво крутить винты, те гоняли воду с мерзлым крошевом, не давая схватиться корке льда – соблюдалось необходимое равновесие, и судно стояло, упершись носом в вырубленный карман в припае.
Спустили трап, на лед соскочили боцман с матросами – осмотрелись, расставили флажки вблизи опасных трещин. Затем, накрутив коловоротом лунки, вбили на четыре точки деревянные брусья, закрепили на них швартовы – два носовых, два с полуюта.
Вернулась «вертушка», села, медленно вращая лопастями – пилоты ждали, пока наберется и экипируется экспедиционная группа.
Техники даром времени не теряли и, подтянув заправочные шланги, накачивали «Миля» горючкой – в Арктике нельзя полагаться на «авось», и топлива всегда должно быть с запасом.
Пошла погрузка. В последний момент прискакал лейтенант-морпех – попросился тоже.
Капитан дал согласие. С военным снаряжением из контейнера возиться не стали (хлопотно) – надеть что нашли: чьи-то запасные унты, пуховик на лебяжьем пуху, из оружия доверили «Сайгу».
– Ты ж смотри, лейтенант, это только с виду «калаш».
– Знаю, знаю, – выгнал на ветер пар изо рта офицер – казалось, что он самый взволнованный среди всей группы.
Все уже расселись, ждали только капитана.
– Так, Ваня! – отдавал тот последние наставления старпому, перекрикивая свист вертолета. – Не знаю, сколько мы там проваландаемся, температура воздуха мне не нравится – колеблется, и ветер с норда, – так что – бди!
* * *С высоты переход от припая на берег едва заметен, если бы не темнеющая оголенность скал на мысе Мэри-Хармсуорт, от которого до местоположения «Нагурский» пятьдесят пять километров.
Дальше шли над куполом Лунным – ледовым куполом, покрывавшим большую часть острова Александры. «Ми-восьмой», как уже упоминалось, был в транспортной версии – сиденьями для пассажиров хоть оборудован, но шумоизоляции считай что никакой!
Черто́в обустроился на месте второго пилота – разглядывал открывшийся внизу вид, нацепив на голову наушники и слушая пояснения Шабанова.
– Я поначалу тоже подумал, что попутал, но видите – вот там левее на северо-западе уже виднеется полынья, примыкающая к мысу Нимрод. Вот по этому аппендиксу Нимрода (знакомое очертание) я как-то сразу и понял – прилетел туда, куда надо.
А дальше непонятка пошла! Еще месяц назад вокруг бухты Северной железа всякого до хренища навалено было, не переработанного и не вывезенного. А тут девственная чистота![24]
Вертолет промахал еще десять километров и завис над тем местом, где должна была быть база пограничной службы «Нагурский».
Теперь знакомые очертания острова оказались совсем какими-то незнакомыми.
– Ну и… кульминация! – произнес Шабанов, словно ставя себе в заслугу, что сумел пробить невозмутимость кэпа.
То, что понастроили за последний год, скрыть снегом было совершенно невозможно. Не было пестрых маяков, ни куполов ангаров, ни антенн, которые наверняка бы торчали, несмотря на все метели и ураганы. Внизу было совершенно чистое белое поле снега!
– Это точно остров Александры?
– Несомненно. Оно. Но не оно! Садимся?
– Валяй!
Винты еще гоняли колючую снежную пыль, а самые прыткие уже соскочили на ноздреватую наморозь, покрывавшую место посадки. Кто с ружьями, у кого-то такая же, как и у старшего лейтенанта, «Сайга».
«Все правильно, – подумал Черто́в, – белый медведь – зверь мало того что любопытный, человека ни в грош не боится. Даже с рычащей и смердящей техникой. А тут вообще считай что полновластный хозяин в теперешней совершенно непонятной пустоши. Хотя, насколько удалось разглядеть с высоты, прибрежная полынья простирается дальше на всю северную часть острова. А открытые участки воды – это самые охотничьи угодья, наличие и доступность корма для всех обитающих тут тварей. Там-то должна быть и основная “столовка” для медведя. Так что тут ему делать нечего».
Народ разбрелся (осторожничая – парами), ковыряя снег в надежде отыскать хоть какие-то улики и свидетельства под белым покрывалом – тщетно.
Во время полярного лета здесь из-под снега проступает земля и появляется скудная арктическая растительность. Сейчас же от края до края сплошная снежная целина – плавные изгибы, бугристость, провалы. Безжизненно и уныло в свете тусклого, пробивающегося из-за серого марева солнца.
Ветер с норда, с открытой воды, тянул влажностью, зябко пробирая даже в теплых одеждах. И даже разлапившаяся винтами «вертушка» местами уже начала покрываться пушистым ежиком инея.
Люди стали стягиваться обратно. Офицер-морпех (в ярком пуховике, совсем как и не офицер), тот давно уже поутратил интерес к окружающему – прохаживался рядом, наблюдая за периметром, держа оружие непринужденно, но настороже (сказывалась выучка). Иногда бросая короткие испытующие взгляды, проявляя завидное терпение, удерживаясь от вопросов.
Накинутый на голову капюшон приглушал все звуки, и боцман подошел совершенно незаметно.
– Ерунда какая-то! Сверху смотрел – совершенно очевидно, что это остров Александры. А тут… – он развел руками вокруг, похмыкал, прикряхтывая, подыскивая слова, и не нашел ничего подходящего, кроме как: – Необитаем!
Кэп стоял будто изваяние, потираясь наветренной щекой о мех капюшона, согреваясь, думая о своем, делая предварительные, совершенно невозможные выводы, завивающие мысли в совсем невероятные гипотезы.
– Капитан, – еще раз окликнул боцман, – Андрей Анатольевич…
– Да, конечно. Возвращаемся.
Колючий промозглый норд был самым лучшим погонщиком обратно на борт – все быстро гуськом, пригнувшись, проскользнули в узкую сдвижную дверь.
Пустынная Земля Александры в иллюминаторах провалилась вниз.
По пути назад пилот решил пройтись чуть восточнее – вдоль береговой черты над заливом Дежнева, проливом Кембридж, о чем и уведомил капитана. Решение Черто́ва было спонтанным, вытекающим их этого изменения маршрута:
