Законы

Теэтет. Ты совершенно прав.

Чужеземец. Кем же сочтем мы словообильного? Мужем ли государственным или народным витией?

Теэтет. Народным витией.

Чужеземец. Как же мы назовем другого? Мудрецом или софистом?

Теэтет. Мудрецом его невозможно назвать: ведь мы признали его незнающим. Будучи подражателем мудреца, он, конечно, получит производное от него имя, и я почти уже понял, что он действительно должен называться во всех отношениях подлинным софистом.

[Итог: определение софиста]

Чужеземец. Не свяжем ли мы, однако, как и раньше его имя воедино, сплетая нить в обратном порядке – от конца к началу.

Теэтет. Конечно, сделаем так.

Чужеземец. Этим именем обозначается основанное на мнении лицемерное подражание искусству, запутывающему другого в противоречиях, подражание, принадлежащее к части изобразительного искусства, творящей призраки и с помощью речей выделяющей в творчестве не божественную, а человеческую часть фокусничества: кто сочтет истинного софиста происходящим из этой плоти и крови, тот, кажется, выразится вполне справедливо.

Теэтет. Сущая правда.

Политик

Лица разговаривающие: Сократ, Феодор, Иностранец и Сократ-младший

Сократ. Я очень благодарен тебе, Феодор, что ты познакомил меня с Теэтетом и Иностранцем.

Феодор. А может быть, скоро будешь обязан мне и втрое большею благодарностью, когда они отделают тебе политика и философа.

Сократ. Пускай. Но скажем ли, любезный Феодор, что так мы слышали это от тебя, человека весьма сильного в счислении и геометрии?

Феодор. Что такое, Сократ?

Сократ. Ты приписал каждому из этих мужей равную цену: а они по достоинству отличаются друг от друга более, нежели сколько выходит по пропорции вашего искусства.

Феодор. Ну, хорошо, Сократ, – клянусь нашим богом Аммоном! Ты и справедливо, и очень злопамятно обличил меня в ошибке против исчисления. Но когда-нибудь я отомщу тебе. А ты, Иностранец, отнюдь не поскучай доставить нам удовольствие, но избери первым, по порядку, или политика, или философа, и, избравши, исследуй.

Иностранец. Да, Феодор, это нужно сделать; потому что мы уж решились один раз не оставлять предмета, пока не рассмотрим его до конца. Но что же делать мне с этим Теэтетом?

Феодор. Как что?

Иностранец. Дать ли ему отдохнуть, и взять этого Сократа, его товарища? Или как ты советуешь?

Феодор. Возьми другого, как сказал. Они, люди молодые, ведь легче перенесут всякий труд, пользуясь отдыхом.

Сократ. И в самом деле, Иностранец; они оба должны быть в каком-то родстве со мною. Один, по вашим словам, будто походит на меня чертами лица, а другой соименен мне, и эта соименность, по-видимому, сближает нас. А своих родственников мы должны стараться узнать поближе, посредством разговора. Посему с Теэтетом я сам вмешивался вчера в разговор, а сегодня слушал его ответы; с Сократом же – ни того, ни другого. Между тем надобно испытать и его. Впрочем, мне будет он отвечать после, а теперь пусть отвечает тебе.

Иностранец. Так и будет. Сократ! слышишь ли Сократа?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А согласен ли на то, что́ он говорит?

Сократ-младший. И очень.

Иностранец. Но если не представляется препятствий с твоей стороны, то с моей должно быть их, вероятно, еще менее. Так вот, после софиста, мне кажется, необходимо рассматривать политика. Скажи же, надобно ли и его отнести к числу людей знающих, или как?

Сократ-младший. Надобно.

Иностранец. Следовательно, знания мы должны разделить, подобно тому, как поступили при рассматривании первого?

Сократ-младший. Нужно бы.

Иностранец. Однако раздел здесь представляется мне, Сократ, уже не в том роде.

Сократ-младший. В каком же?

Иностранец. В ином.

Сократ-младший. Может быть.

Иностранец. Но как же напасть на стезю политическую? А ведь надобно найти ее и, отличивши от других, запечатлеть одной идеей, равно как и другие ветви означить одним же особым родом, и таким образом расположить свою душу к представлению всех знаний под двумя видами.

Сократ-младший. Это уже, думаю, твое дело, Иностранец, а не мое.

Иностранец. Нет, Сократ; оно должно быть и твоим, если нужно нам ясное о нем понятие.

Сократ-младший. Ты хорошо говоришь.

Иностранец. Не правда ли, что арифметика и другие сродные с нею искусства чужды дел, но доставляют одно знание?

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Напротив, искусства, относящиеся к постройке и вообще ко всякому рукоделью, обладают знанием, как бы заключенным, по природе, в самых делах, и так производят зависящие от них вещи, которых прежде не было.

Сократ-младший. Не что́.

Иностранец. Так вот каким образом раздели все знания: одно назови практическим (πρακτικὴ), а другое – только гностическим (γνοστικὴ).

Сократ-младший. Пожалуй, пусть будут эти два вида одного знания вообще.

Иностранец. Но и политика, и царя, и господина, и даже домоправителя, – все это назовем ли как одно, или насчитаем столько самых искусств, сколько сказали имен? А лучше, пойдем так.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Во́т как. Если бы какой-нибудь частный врач был в состоянии подавать советы врачу общественному; то не необходимо ли было бы назвать и его тем самым именем искусства, какое носит другой, принимающий его советы?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Что ж? А когда кто, будучи частным человеком, имеет способность увещевать царя страны, то не скажем ли, что он обладает тем знанием, которым надлежало бы обладать правителю?

Сократ-младший. Скажем.

Иностранец. Но ведь это царское искусство истинного царя?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. И кто приобрел его, – правитель это, или простой гражданин, – тот, по сему самому искусству, без сомнения, справедливо будет назван мужем царственным?

Сократ-младший. Справедливо.

Иностранец. Конечно, то же должно сказать о домоправителе и господине?

Сократ-младший. Не иное.

Иностранец. Но что? Устройство большего дома и порядок небольшого города представляют ли какое-нибудь различие, в отношении управления?

Сократ-младший. Никакого.

Иностранец. Следовательно, настоящий предмет исследования ясен: знание, то есть, в отношении ко всему этому – одно. Царским ли угодно кому называть его, или политическим, или домоправительным, – спорить нисколько не будем.

Сократ-младший. Зачем же!

Иностранец. Впрочем ясно и то, что каждый царь, для удержания власти, найдет весьма мало силы в своих руках и во всем теле, в сравнении с разумением и крепостью своей души.

Сократ-младший. Очевидно.

Иностранец. Итак, хочешь ли, скажем, что царю гораздо более свойственно искусство познавательное, нежели рукодельное и вообще производительное?

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. А политическое искусство и политика, царское искусство и царственного мужа – все это соединим ли в одно?

Сократ-младший. Очевидно.

Иностранец. Теперь не пойти ли нам далее, и не разделить ли искусства познавательного?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Смотри же внимательнее, не заметишь ли в нем какого-нибудь отростка?

Сократ-младший. Говори, какого.

Иностранец. Да вот, например: у нас, кажется, было искусство счисления.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. И оно ведь, думаю, относится вполне к искусствам познавательным.

Сократ-младший. Ка́к же не относится.

Иностранец. Но искусству счисления, познающему различие чисел, припишем ли какое-нибудь другое дело, кроме того, что оно судит о познанном?

Сократ-младший. Какое же более?

Иностранец. Да ведь и каждый архитектор сам не работает, а только управляет рабочими.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. То есть, он привносит знание, а не рукоделье.

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Следовательно, ему по справедливости можно приписать участие в искусстве познавательном.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Только, произнесши суждение, он не должен, думаю, этим кончить и отстать, как делает счетчик; напротив, обязан еще раздавать приказания каждому рабочему, кому какие нужны, пока они не будут исполнены.

Сократ-младший. Правда.

Иностранец. Итак, хотя все такие искусства суть познавательные, как и те, которые относятся к числительному; однако ж оба эти рода не различаются ли один от другого суждением и распорядительностью?

Сократ-младший. Кажется.

Иностранец. Но если во всяком искусстве познавательном мы согласимся различать сторону распорядительную и сторону судительную, то не можем ли сказать, что наше деление сообразно с предметом?

Сократ-младший. По крайней мере, я так думаю.

Иностранец. А когда люди делают что-нибудь сообща, то им ведь приятно быть в согласии.

Сократ-младший. Как не приятно!

Иностранец. Вот и мы доныне сходились; оставим же в покое мнения других.

Сократ-младший. Пожалуй.

Иностранец. Хорошо; но которое из этих искусств надобно приписать мужу царственному: судительное ли, как бы какому созерцателю, или лучше – распорядительное, как властелину?

Сократ-младший. Последнее, конечно, лучше.

Иностранец. Но посмотрим: искусство распорядительное опять не делится ли каким-нибудь образом? Мне представляется, что как искусство перекупщиков отличается от искусства оптовых продавцов, так и род царский отличен от рода глашатаев.

Сократ-младший. Как это?

Иностранец. Перекупщики ведь те, которые, взяв чужие, прежде проданные им товары, продают их в другой раз.

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Но и звание глашатаев, приняв распоряжения чужого ума, передает их опять другим.

Сократ-младший. Весьма справедливо.

Иностранец. Так что ж? Искусство царское смешаем ли в одно с искусством истолковывать, приказывать, прорицать, обнародовать, и со многими другими, им сродными, которые все имеют предметом распорядительность? Или, хочешь, мы тому, что теперь сравнивали, подберем и имя, – тем более, что род самораспорядителей почти безыменен, – и таким образом установим деление, то есть, род царей отнесем к искусству самораспорядительному, а все прочие оставим без внимания, – пусть, кому угодно, придумают для них другое имя? Ведь наше исследование имеет в виду правителя, а не то, что́ противоположно ему.

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Но когда тот род надлежащим образом отличен от этих, когда свойственное ему отделено от чуждого; то не необходимо ли опять разделить его, если увидим, что он дает место какому-нибудь новому делению?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. И кажется, уже видим. Следуй же за мною и помогай делить.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Представляя себе всех правителей, занятых распоряжениями, не заметим ли мы, что они распоряжаются для произведения чего-нибудь?

Сократ-младший. Ка́к не для чего-нибудь!

Иностранец. А все производимое вовсе не трудно разделить на два вида.

Сократ-младший. Каким образом?

Иностранец. Из всех произведений, одни, вероятно, не одушевленные, а другие – одушевленные.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Ну, вот та́к именно и разделим распорядительную сторону познавательного искусства, если хотим делить ее.

Сократ-младший. Как, то есть?

Иностранец. Одни распоряжения относятся к произведению вещей не одушевленных, а другие – одушевленных. Таким образом все и разделится на два вида.

Сократ-младший. В самом деле.

Иностранец. Один из них оставим, а другой возьмем и, взявши, разделим весь надвое.

Сократ-младший. Но который из них, говоришь, взять?

Иностранец. Непременно тот, который распоряжается существами живыми; ибо не дело царского знания, конечно, распоряжаться предметами не одушевленными, как домостроительному. Будучи гораздо благороднее, оно всегда простирает свою власть на существа живые и на то, что до них относится.

Сократ-младший. Правда.

Иностранец. А на произведение и питание существ живых можно смотреть или как на однокормку (μονοτροφία), или как на попечение общее – о целых стадах.

Сократ-младший. Правда.

Иностранец. Но мы не найдем примера, чтобы политик занимался однокормкою, будто волопас или конюх: он скорее походит на того, кто промышляет о табуне и стаде.

Сократ-младший. Теперь твои слова для меня понятны.

Иностранец. А совместного питания многих живых существ не назвать ли нам стадопитанием, или общепитанием?

Сократ-младший. В речи может иметь место то и другое слово.

Иностранец. Прекрасно, Сократ! Если ты не будешь слишком заботиться о словах, то под старость разбогатеешь мыслями. Поступим же так, как теперь советуешь. Но не представишь ли себе, что иной искусство стадопитательное сочтет двойным, – и того, чего ныне мы ищем в двух частях, тогда заставит нас искать в половине?

Сократ-младший. Поспешу представить. И мне кажется, что иное питание свойственно людям, а иное опять – животным.

Иностранец. Ты разделил, в самом деле, очень поспешно и храбро; но остережемся, сколько можно, чтоб этого-то с нами в другой раз уже не случилось.

Сократ-младший. А что такое?

Иностранец. Малую часть, одну, при выделении, не должно противополагать большим и многим, без вида: часть пусть вместе имеет и вид. Весьма бы хорошо, без сомнения, вдруг выделить искомое из всего другого, если бы это могло быть сделано правильно, – как и ты сейчас поспешил словом, думая установить деление и видя, что речь клонилась к людям. Но нет, друг мой, дробить не безопасно; гораздо безопаснее идти серединой и резать пополам; так-то скорее попадешь на идеи. От этого в подобных исследованиях все зависит.

Сократ-младший. Как это разумеешь ты, Иностранец?

Иностранец. Снисходя к твоим способностям, Сократ, попытаюсь говорить еще вразумительнее. Из того, что изложено, конечно, нельзя вполне объяснить настоящий предмет; для сообщения ему ясности, должно постараться подвинуть дело немного вперед.

Сократ-младший. Скажи же, какую сейчас допустили мы ошибку в своем делении?

Иностранец. Точно такую, как если бы кто, пожелав разделить род человеческий надвое, разделил его подобно многим здешним делителям, которые, отособив эллинский народ от всех других, и всем другим, не смотря на их бесчисленность, несмешанность и разноязычие, дав одно название – варваров, думают, что в этом единстве названия состоит и единство рода. Или еще: если бы кто, вознамерившись разделить какое-нибудь число на два вида, взял бы из него мириаду и представлял ее как один вид, а остальное, означив особым именем, опять по причине сего самого имени, считал бы отличным от первого родом. Гораздо лучше, думаю, и сообразнее с делением на виды и надвое – делить число на чет и нечет, а человеческий род – на мужеский и женский пол. Отделяют же лидян, фригийцев, или другой народ от всех прочих скорее тогда, когда не умеют в каждом из отделов найти вместе и род и часть.

Сократ-младший. Весьма правильно. Но вот что, Иностранец: каким образом яснее распознать, что род и часть – не одно и то же, а различны между собою?

Иностранец. О лучший из мужей! Ты спрашиваешь, Сократ, не безделицу. Но мы и теперь уже уклонились от своего предмета дальше, чем нужно, а ты заставляешь меня уклониться от него еще более. Нет, пора возвратиться, к чему нужно. На твой вопрос, как на готовый след, нападем мы в другой раз, на досуге. Только смотри, отнюдь не думай, будто об этом ты слышал от меня, как о чем-нибудь ясно различенном.

Сократ-младший. О чем?

Иностранец. О том, что вид и часть различны между собою.

Сократ-младший. А что?

Иностранец. Если что-нибудь есть вид, то это непременно есть и часть того самого предмета, в отношении к которому называется видом; напротив, часть еще нет никакой необходимости разуметь как вид. Лучше это приписывай мне, Сократ, чем то.

Сократ-младший. Так и будет.

Иностранец. Затем скажи-ка мне, откуда мы уклонились и пришли к настоящим мыслям. Конечно, оттуда, думаю, что на вопрос: как надобно разделить стадопитание? – ты слишком поспешно отвечал, что есть два рода живых существ: род человеческий и род всех прочих животных.

Сократ-младший. Правда.

Иностранец. А мне тогда и показалось, что, отделивши часть, ты думаешь, будто все остальное образует один род, поскольку, то есть, все остальное заключаешь под одним именем, – называешь животным.

Сократ-младший. И это было так.

Иностранец. Но что́, храбрейший Сократ, если, на случай, найдется другое животное разумное, каким представляется род журавлей, или иное подобное, и будет раздавать имена, подражая тебе? Что,́ если, например, журавли, величая самих себя, как один род, противоположный прочим животным, всё вместе, не исключая и людей, соберут в одно, и это одно назовут, может быть, не более, как зверями? – Поостережемся же от всего такого.

Сократ-младший. Каким образом?

Иностранец. Не будем делить весь род живых существ, чтобы не впасть во что-нибудь подобное.

Сократ-младший. В самом деле, не надобно.

Иностранец. Ведь и тогда именно в этом состояла наша ошибка.

Сократ-младший. Как это?

Иностранец. Распорядительная сторона познавательного искусства была у нас родом питания живых существ, и притом в стадах. Не так ли?

Сократ-младший. Так.

Иностранец. И тем уже наперед разделились все животные на ручных и диких; ибо что, по природе, может быть укрощаемо, называется кротким, а что не может, – диким.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Ловимое же нами знание-то содержалось и содержится в животных кротких, и, конечно, надобно искать его у стадовых.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Итак, не будем делить их, как тогда, смотря на всех вместе и спеша скорее перейти к политике; ибо это заставило нас теперь потерпеть, что́ терпят по пословице.

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. Хотя бы мы делили и хорошо, но поспешив, исполняем дело медленнее.

Сократ-младший. Да и хорошо, что заставило, Иностранец.

Иностранец. Пусть будет так. Попытаемся же опять сначала разделить общепитательное знание. Ведь, может быть, и то, чего хочешь ты, объяснится для тебя лучше из самого доведенного до конца исследования. Говори мне.

Сократ-младший. Что же говорить?

Иностранец. Вот что. Часто, должно быть, слыхал ты от кого-нибудь, – ибо знаю, что самому-то тебе не случалось бывать, – о нильских рыбных садках, и тех, что́ на царских озерах; а на ручьях, может быть, ты сам видел их.

Сократ-младший. Конечно, и эти видел, и о тех слыхал от многих.

Иностранец. И что есть пастбища гусей и журавлей, хоть и не бродил по полям Фессалии, конечно, знаешь по слуху и веришь тому.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. А о всем этом я спросил ввиду того, что животные стадовые питаются либо в воде, либо ходя по местам сухим.

Сократ-младший. Конечно, так.

Иностранец. Стало быть, не кажется ли и тебе, что общепитательное знание надобно разделить так: из частей его, поставить одну на одной, другую на другой стороне, и ту назвать искусством питания в воде, а эту – питания на суше.

Сократ-младший. Мне кажется.

Иностранец. Что же касается царского дела, то нет нужды исследывать, к которой стороне относится это искусство; потому что это всякому ясно.

Сократ-младший. Как не ясно!

Иностранец. Но питающую на суше-то часть стадопитания всякий разделил бы.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Ограничивая ее летанием и пешеходством.

Сократ-младший. Весьма справедливо.

Иностранец. Что же? Нужно ли раскрывать, что дело политическое в объеме пешеходства? Или ты не думаешь, что и самый глупый, как говорится, будет такого мнения?

Сократ-младший. Я думаю.

Иностранец. Но насчет знания пешепитательного, как недавно насчет числа, надо признать, что оно делится надвое.

Сократ-младший. Явно.

Иностранец. Впрочем, к той части, на которую направлено у нас исследование, по-видимому, открыты два пути: один – кратчайший, отделяющий меньшую часть от большей; другой, согласно тому, как мы говорили прежде, – что делить надобно особенно пополам, – держится больше этого правила; за то он и длиннее. Теперь в нашей воле идти тем, которым захотим.

Сократ-младший. Что ж? а обоими нельзя?

Иностранец. По крайней мере, зараз, почтеннейший; а преемственно-то, ведь очевидно, можно.

Сократ-младший. Итак, я избираю оба, – преемственно.

Иностранец. Это легко; так как осталось пути немного: в начале же и в средине хода это требование нас, конечно, затруднило бы. Так теперь, если нам так кажется, пойдем сперва путем длиннейшим; потому что, пока еще свежи силы, мы легче его одолеем. Смотри же, вот деление.

Сократ-младший. Говори.

Иностранец. Пешие, из числа кротких, – все, сколько есть стадовых, – разделены у нас, по природе, надвое.

Сократ-младший. Каким образом?

Иностранец. Так, что одна их порода – с рогами, а другая не имеет рогов.

Сократ-младший. Видимо.

Иностранец. Таким образом, разделив знание пешепитательное, объясняй каждую его часть путем определений; потому что, если захочешь называть их, это представит тебе лишние затруднения.

Сократ-младший. Каким же образом должно выражаться?

Иностранец. Вот каким: когда знание пешепитательное разделено надвое, один отдел его приложится к части стада, носящей рога, а другой – к части безрогой.

Сократ-младший. Пусть будет по сказанному; ибо это выражено достаточно ясно.