Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании, содержащие рассказ о его путешествиях по Германии, России, Татарии, Турции, Вест-Индии и прочее, а также несколько весьма интересных анекдотов из частной жизни русского царя Петра I

История жестокого противостояния ближайших потомков хана Аюки достаточно хорошо изучена, равно как и роль русской администрации в этом противостоянии. Астраханский губернатор Артемий Волынский, в ведении которого были «калмыцкие дела», писал вице-канцлеру Остерману: «…сколько дел, государь мой, я не имел, но такого бешеного еще не видал, от того в великой печали»[31].

В источниках и исследованиях зафиксирована яростная борьба трех претендентов на ханский трон в ситуации надвигающейся смерти Аюки. Это сын старого хана Церен-Дондук, которого как своего преемника назвал Аюка (Брюс называет его Шурундундуком), и два внука Аюки – Дондук-Омбу (Брюс называет его Дундуамбу) и Дасанг (Брюс называет его Дасаном).

Поскольку мы убедились в достоверности описания событий Персидского похода, предлагаемого Брюсом, то есть основания доверять его рассказу о династической распре калмыков. Уникальность его как свидетеля в том, что он по приказу Волынского возглавлял отряд в 1500 штыков и сабель (пехоты и казаков), который защищал права Дасанга против объединившихся Церен-Дондука и Дондука-Омбу. Дело дошло до кровопролитных сражений.

Есть основания считать, что сведения, содержащиеся в записках, представляют немалую ценность для исследователей истории как калмыцкого народа, так и имперской политики на юго-восточной границе России в первой половине XVIII века.

Надо обратить внимание на то, что история Персидского похода, включая «калмыцкие дела» и работу по описанию Каспия, хронологически структурирована у Брюса гораздо тщательней, чем описание предыдущих периодов.

Как мы видим, приводимая Брюсом датировка событий в основном совпадает с датировкой дневника поручика-ингерманландца.

Главные сомнения вызывают географические сведения, сообщаемые Брюсом. Он утверждает, например: «…через сто сорок верст от Карабугаза мы вошли в устье знаменитой реки Дарья» (с. 284), то есть Аму-Дарьи, однако, как уже говорилось, Аму-Дарья впадает в Аральское море. Названия и местонахождение рек, о которых пишет Брюс, не соответствуют данным наиболее авторитетного в XVIII веке труда Ф. И. Соймонова «Описание Каспийского моря». Восточный берег Каспия, в отношении которого Брюс часто ошибается, Соймонов описывал в 1726 г., через четыре года после Брюса.

Хронологическая структурированность глав о Персидском походе свидетельствует о наличии у Брюса в этот период неких записей, в отличие от предыдущих периодов. А многочисленные ошибки в отношении географии Каспия труднообъяснимы.

Второй сюжет записок, на который не случайно обратил особое внимание Устрялов и который представляет особую ценность для исследователей Петровской эпохи, – личность царевича Алексея Петровича, причины его смертельного конфликта с Петром и, главное, отчет о последних днях и часах жизни царевича, свидетелем которых был автор записок.

Рассказ шотландца противоречит официальной версии, и это очень важно, поскольку исходит от очевидца. Недаром Устрялов счел необходимым настойчиво его опровергать. Главным аргументом было утверждение, что Брюс вообще не был в России. Быть может, если бы не рассказ об отравлении, Устрялов отнесся к запискам Брюса более лояльно.

Как бы то ни было, рассказ Брюса о последних днях царевича остается единственным свидетельством несомненного очевидца, и в этом его важность. Уже одно это делает записки Брюса источником уникальным.

Фигура царевича Алексея Петровича проходит через значительную часть записок. Впервые Брюс увидел его в январе 1714 г.: «В ту зиму в Москву приехал царевич, и я впервые его увидел. При нем была его любовница, финская девица низкого происхождения. Я часто наносил ему визиты вместе с генералом, и сам царевич нередко бывал в генеральском доме, обычно в сопровождении подлых и низких людей. В одежде он был неопрятен, отличался высоким ростом, был хорошо сложен, смугл, волосы и глаза имел черные, выражение лица угрюмое, голос сильный. Нередко он удостаивал меня чести беседовать со мною по-немецки, прекрасно владея этим языком. Простонародье его обожало, но люди более знатные не питали к нему особенного почтения, да и он к ним никакого уважения не проявлял. Его всегда окружала компания разгульных, невежественных попов и других презренных людей с дурным характером, в обществе которых он обычно рассуждал о том, что его отец запретил в стране все древние обычаи, и объявлял, что как только он наследует трон, то быстро вернет Россию к прежнему состоянию, и грозил уничтожить без колебаний всех отцовских фаворитов» (с. 136–137).

Окружение Алексея после 1711 г., когда он сблизился с Александром Кикиным и князем Василием Владимировичем Долгоруким, достаточно хорошо известно. И не очень правдоподобно, чтобы он постоянно появлялся со свитой из сомнительных личностей.

Брюс прав, говоря о популярности царевича у простонародья, но совершенно не прав, говоря о пренебрежительном отношении к нему знати.

В это время кроме Кикина, который тогда был еще значительным лицом – начальствовал над Адмиралтейством и пользовался доверием царя, в опалу он попал в конце года, – и князя Василия Долгорукого, ближайшего к Петру в это время человека, к наследнику весьма благоволили такие значительные лица, как князь Яков Долгорукий, фельдмаршал Шереметев, князь Дмитрий Михайлович Голицын, киевский губернатор, снабжавший Алексея книгами и обсуждавший с ним ситуацию в стране. Этот список далеко не полон. Через четыре года во время следствия выяснилось, что на царевича были ориентированы многие значительные люди петровской элиты.

Любые действия царевича трактуются Брюсом вполне определенным образом.

Царевич обвиняется в демонстративном неуважении к отцу – он не пожелал поздравить Петра с победой при Гангуте, что вызвало гнев царя. Но на самом деле в это время Алексей был в Карлсбаде и оттуда прислал восторженное поздравление.

Алексей отправился в Карлсбад по решению врачей и прямому приказу отца. Он был серьезно болен – перенес нечто похожее на микроинсульт, и у него подозревали туберкулез.

Любопытно, что рассуждения Брюса о порочном поведении царевича иногда почти дословно совпадают с подобными же обличениями, которые содержатся в известном сочинении Фридриха-Христиана Вебера «Преображенная Россия». Ганноверский резидент жил в России с 1714 по 1719 г., то есть именно в тот период, когда разворачивалась трагедия Алексея Петровича. Объясняя причины, по которым Петр хотел женить сына, Вебер пишет, что «царь таким образом надеялся не только вывести царевича из присущей ему апатии, но и отвадить от дурного общества, каковое делало его одиозным для всех порядочных людей. Он был столь привержен к удовольствиям, что никакие увещевания не могли заставить его переменить свое поведение. Царевич продолжал прежний образ жизни, не помышляя о том, что может лишиться престолонаследия»[32].

Если бы Вебер хоть сколько-нибудь интересовался реальным положением вещей, он узнал бы, что ни о какой «апатии» царевича в период, предшествующий его женитьбе, речи быть не могло. Этот чрезвычайно напряженный период деятельности Алексея (1707–1709) прошел до появления в России и Вебера, и Брюса. Но в 1711 г., уже после появления Брюса, Алексей, оставив молодую жену, фактически представлял, как известно, своего отца в Польше, получив большие полномочия, а затем состоял при Петре и Меншикове в Померании и Мекленбурге. И это Брюс вполне мог знать.

Создается впечатление, что Брюс-мемуарист активно пользуется сочинением Вебера, которое четырежды издавалось в Германии с 1721 по 1744 г. При этом у них был общий источник – материалы суда над царевичем, изданные в России.

То, что Брюс хорошо знал сочинение Вебера, несомненно. Так, он почти дословно, не ссылаясь, воспроизводит рассказ Вебера о приезде в Петербург хивинского посла и о морском приключении, в котором посол чуть не погиб.

Неоднократно возвращаясь к семейной жизни царевича, Брюс предлагает читателю совершенно неточную историю его женитьбы и пишет, в частности, что царю этот союз был безразличен и что «царевич полностью отдавался низменным, чувственным наслаждениям и дурной, развратной компании, не имея ни малейшего желания жениться» (с. 116).

Во-первых, Петру этот союз отнюдь не был безразличен. Выдав сына за сестру супруги наследника австрийского престола, который вскоре станет императором Священной Римской империи германской нации, одного из самых значительных государственных образований Европы, Петр рассчитывал заложить основы важного политического и военного союза.

Священная Римская империя могла быть потенциальным стратегическим союзником России в борьбе с Османской империей. Брюсу были неизвестны давние связи Москвы и Вены, вплоть до того, что на рубеже XVII–XVIII веков обсуждалась возможность воспитания юного наследника московского престола именно при дворе австрийского императора.

Но, как уже говорилось, Брюса, как правило, не очень интересовали проблемы такого уровня. Возможно, он не считал это интересным для своих читателей.

Во-вторых, благодаря опубликованной в 1849 г. переписке Алексея с отцом мы точно знаем, чем занимался царевич в годы, предшествующие его браку, и это были отнюдь не чувственные развлечения в порочной компании. С 1707 по 1709 г. Алексей по поручению Петра занимался укреплением Москвы в ожидании вторжения шведов, формировал и отправлял в действующую армию пополнения. В 1709 г. Алексей сформировал в Москве драгунскую бригаду и сам повел ее в морозную метельную зиму на Украину к Петру. Он привел свои полки в Сумы, где тогда находилась ставка царя, но простудился и заболел тяжелой пневмонией, которая, судя по всему, и стала причиной туберкулеза.

Именно об этих годах интенсивной и успешной деятельности царевича Брюс после того, как он стал, по его свидетельству, свидетелем убийства Алексея, пишет: «Рассказывали, что царь прилагал исключительные усилия для воспитания этого царевича, но все было тщетно. Ленивый и нерадивый по природе своей, он общался с самыми подлыми людьми, с ними же предаваясь греху и пьяному разгулу. Отец, чтобы положить этому конец, отправил его за границу познакомиться с иностранными дворами, надеясь таким способом исправить, но ничего не вышло. После чего царь потребовал, чтобы царевич сопровождал его во всех походах, думая таким образом следить за ним самому, но царевич избегал этого, постоянно сказываясь больным, что, возможно, было правдой, ибо бо́льшую часть времени он пьянствовал» (с. 196–197).

Здесь важна оговорка: «Рассказывали…». То есть капитан доверчиво – и охотно – повторяет ту пропагандистскую ложь, в основе которой лежала установка самого Петра, направленная на тотальную компрометацию наследника и, соответственно, на оправдание его физического устранения. Причем некоторые фразы, которые употребляет Брюс, свидетельствуют о его знакомстве с материалами следствия – показаниями, полученными под пытками и обличающими царевича в тех грехах, о которых пишет Брюс.

Брюс явно не знал или не хотел знать ни о реальном поведении Алексея Петровича, ни о его реальных связях с персонами первого ряда из окружения Петра, царевичу симпатизировавшими и возлагавшими серьезные надежды на него как на наследника престола.

Мы располагаем уникальным по значимости документом – запиской генерала и дипломата Генриха Вильгельма фон Вильчека «Описание внешности и умственного склада царского сына и наследника престола»[33].

Вильчек провел вместе с Алексеем несколько месяцев в Кракове, постоянно с ним встречался и изложил свои впечатления в отчете, предназначенном для австрийского императора. Вене важно было знать, с кем придется иметь дело после Петра.

Многоопытный и беспристрастный граф Вильчек представляет нам человека, мало напоминающего распутного бездельника, которого интересуют только чувственные удовольствия. Алексей проводит много часов за чтением религиозной, исторической, политической литературы на разных языках и совершенствует свои знания по «военным наукам, математике и географии» под руководством специально присланного в Краков военного инженера Альферия Степановича де Кулона, который позже возглавил все инженерные войска России.

Вильчек так резюмировал свою подробную записку: «Он испытывает нескрываемое желание узнать побольше о чужих странах и вообще стремится как можно больше узнать и всему научиться.

Те, кто обратится к нему с добрыми намерениями, кто готов будет признать его достойную сущность, могут не сомневаться в том, что царевичу присущи здравый смысл и государственный склад ума и тем самым он удовлетворяет всем требованиям, которые могут быть к нему предъявлены».

Всего этого Брюс не знал и через много лет старательно изображал для европейского читателя Алексея в качестве распутного бездельника, демонстративно оскорбляющего великого отца и во всеуслышание провозглашающего свои Геростратовы планы в случае воцарения. Это был именно тот образ, который Петр желал предъявить и России, и особенно Европе. И надо сказать, что записки Брюса были не единственным сочинением, распространявшим в Европе сведения, порочащие убитого наследника и тем самым объяснявшие и оправдывающие убийство.

Позиция Брюса требует объяснения. У него не могло быть личных счетов с наследником. Он не принадлежал к партии Меншикова и не входил в близкий круг царицы Екатерины Алексеевны, для которых воцарение Алексея было крайне нежелательно. То есть нет оснований подозревать осознанную политическую мотивацию.

Авторы исследования «Гибель царевича Алексея Петровича» Д. Ю. и И. Д. Гузевичи, не соглашаясь с моей, как они сочли, несправедливой оценкой поведения Брюса[34], предложили вполне убедительное объяснение: «Когда Брюс писал мемуары, он опирался на официальные издания (как в оригиналах, так и в одном из переводов) по делу царевича: Манифест об отречении и Объявление розыскного дела, содержащие ту информацию, которую Петр хотел распространить о своем сыне. Добавлял сюда кое-какие реальные факты из собственных пометок и из глубин своей памяти. То есть дезинформация здесь идет не на уровне Брюса, а на уровне Петра. В случае Брюса мы можем наблюдать, насколько она оказалась действенной. Не случайно Я. А. Гордин не может понять, почему Брюс писал именно так. На наш взгляд, мемуарист совершенно честен. Просто здесь мы сталкиваемся с продуктом и результатом петровской пропаганды»[35].

С этим трудно не согласиться. Брюс и в самом деле мог не знать о военно-государственной деятельности царевича с 1707 по 1711 г. Находясь при генерал-фельдцейхмейстере в России, он мог не знать о том, что в конце 1711 г., вскоре после женитьбы Алексея, Петр дал ему ответственейшее поручение – организовать заготовку провианта в Польше для предстоящей кампании, целью которой было изгнание шведов из Померании. Это была стратегическая операция огромного значения. Велик был и уровень ответственности, которая легла на Алексея.

Если Брюс и слышал об этом назначении, то, мало еще ориентируясь в российской ситуации, не мог понимать его смысла. Алексей получил огромные полномочия – вплоть до утверждения смертных приговоров офицерам до полковничьего ранга. Судьбу генералов решал сам царь.

Но в проблеме изображения Алексея Петровича в записках Брюса возможен и еще один аспект. Как уже говорилось, Брюс волею обстоятельств оказался свидетелем последних дней Алексея Петровича. Если сопоставлять данные «офицерской сказки» с соответствующими эпизодами в записках, то многое становится понятно и оживают сухие строки официального документа. Кроме того, подобное сопоставление дает представление о степени достоверности того или иного свидетельства.

Рассказывая о своей попытке перейти в 1714 г. обратно в прусскую армию, Брюс пишет: «Поскольку я имел артиллерийскую роту под командованием генерала Брюса и был адъютантом генерала Вейде, я отправил прошение об отставке им обоим».

Сам Брюс, описывая структуру русской армии, говорит о наличии в ней артиллерийских полков. Встает вопрос: в каком полку, где, каким образом он командовал ротой, постоянно путешествуя по России и за ее пределами? Или это была формальная должность, а реально он состоял при генерал-фельдцейхмейстере? И если, судя по «офицерской сказке», он стал флигель-адъютантом генерала Вейде в 1716 г., а в приведенном тексте речь идет о 1714 г., то каково же было реальное положение Брюса? Очевидно, следует опираться на официальный документ, учитывая при этом дефекты памяти мемуариста при оценке тех или иных его утверждений.

Из «офицерской сказки» непонятны причины, по которым Брюс переходил в качестве флигель-адъютанта от одной персоны к другой: «А в 716-м году августа 24 дня был в кампании при Копенгагине при его сиятельстве господине генерале-фельдмаршале графе Шереметеве как флигель-адъютант…»[36].

В записках Брюс разъясняет происшедшее. Он находился в Берлине, куда доставил 30 великанов-гренадер – подарок Петра прусскому королю. Он обдумывал переход на прусскую службу, но ему «доставили срочную депешу от фельдмаршала графа Шереметева с приказанием немедленно прибыть к нему в Росток в Мекленбурге и отправиться с ним в качестве адъютанта в Данию, поскольку у него на тот момент не было никого, кто знал бы язык» (с. 178).

После завершения экспедиции в Данию в служебном положении Брюса произошла перемена, которая и привела его в июне 1718 г. в Петропавловскую крепость, где содержался царевич Алексей Петрович: «Когда маршала [Шереметева] с частью армии отправили в Польшу, мне, благодаря знанию языка, по просьбе самого генерала Вейде было приказано остаться в качестве его адъютанта» (с. 183). То есть все эти годы Брюс не занимал строевых должностей, но использовался именно для отдельных ответственных поручений главным образом как носитель хорошего немецкого языка. Карьерного роста это не сулило. Но то, что он оказался флигель-адъютантом генерала Адама Вейде, было великой удачей для Брюса как мемуариста.

Адам Вейде родился в семье немецкого полковника русской службы, карьеру начал в потешных войсках, отличился в Азовских походах, оказался дельным офицером, был послан в Европу для изучения военного дела, создал первый воинский устав русской армии, который стал основой главного устава Петра. Во время нарвского разгрома только гвардия и дивизия Вейде остались на своих позициях и были готовы продолжать сражаться. Он сдался в плен лишь по паническому приказу князя Якова Долгорукого, который вел переговоры с Карлом XII в шведском лагере и не представлял себе реального положения на поле боя. Был обменен на шведского генерала в канун Прутского похода.

Вейде стал одним из создателей русской регулярной армии и пользовался полным доверием царя. Судя по всему, он не принадлежал ни к одной из враждующих группировок в среде «петровских птенцов». Именно ему, к тому времени президенту Военной коллегии, военному министру, Петр поручил наблюдение за содержанием в Петропавловской крепости приговоренного к смертной казни Алексея Петровича.

Очевидно, Брюс за два года совместной службы заслужил доверие Вейде, поскольку тот сделал его соучастником преступления исторического масштаба.

Следствие и суд над царевичем, равно как и сопровождающие следствие казни, Брюс описывает довольно точно, с небольшими сравнительно ошибками, не имеющими принципиального значения. В решающий период он, состоя при Вейде, находился в Петербурге.

Возможно, Петр выбрал Вейде для чрезвычайно щекотливой миссии именно по причине его нейтрального положения в государственной элите, равно как и потому, что он в отличие от многих персон из Сената и генералитета не фигурировал в материалах следствия среди сочувствующих Алексею.

Брюсу свойственно было подробно описывать разного рода драматические ситуации – как любовные драмы, так и криминальные истории. Но в данном случае он более чем лапидарен.

«Суд начался 23 июня (подробности которого так полно изложены другими, что я посчитал ненужным их повторять) и продолжался до 6 июля, когда этот верховный суд единогласно вынес царевичу смертный приговор, но предоставил способ приведения его в исполнение решению его величества» (с. 195). И далее одному из самых значимых событий нашей истории, во многом определившему бесчеловечный характер построенной Петром государственной системы, посвящено полстраницы.

Трудно предположить, что Брюс не понимал страшного смысла происходящего. Быть может, именно поэтому, вопреки своему пристрастию к подробностям, он постарался максимально сократить этот эпизод из своего русского опыта. Но и того, что он написал, хватило как для этических, так и для историософских размышлений историков нескольких поколений.

После приведенного выше абзаца о суде и приговоре следует главный текст записок: «На следующий день его величество в сопровождении всех сенаторов и епископов, а также некоторых других персон высоких рангов пришел в крепость и посетил помещения, где содержался арестованный царевич» (с. 195).

Разумеется, неизбежно истает вопрос о достоверности этих сведений.

С этой точки зрения сведения Брюса рассмотрели авторы исследования «Гибель царевича Алексея Петровича»: «Укажем на факт в тексте Брюса, который мог отметить только реальный участник событий: упоминание аптекаря Бера, “жившего вблизи”. Дело в том, что имени этого человека нам не удалось найти нигде, кроме как в документах по делу царевича. <…>. Элизабет Геллорп, жившая в крепости, отмечала, что в четверг, 26 июня, она с матерью своею “была у жены аптекаря Бера”. То есть Бер жил в крепости, по-видимому, недалеко от того места, где находилась аптека. <…>. В этой ситуации одного упоминания имени аптекаря в записках Брюса достаточно, чтобы сделать ничтожными все утверждения об их фальшивости»[37].

Имя Бера встречается и в хозяйственных документах, связанных с закупками лекарств.

Совершенно очевидно, что ни второстепенные материалы по делу царевича, ни хозяйственные бумаги не могли быть известны никакому «смышленому книгопродавцу» и вообще никому в Европе того периода, когда Брюс писал свои записки.

Важна и психологическая убедительность рассказа – состояние людей, не привыкших к тайным убийствам и понимающих, в каком страшном деле их заставляют участвовать. Брюс, скорее всего, понял это не сразу. Но вскоре понял. И даже через три десятка лет, восстанавливая ту, русскую реальность, постарался как можно скорее перешагнуть этот эпизод.

Можно предположить, что и негативно-презрительное отношение к царевичу, которое Брюс неоднократно демонстрирует в записках, было подсознательным, быть может, стремлением оправдать деяние, второстепенным, но все же участником которого он был.

Лет через десять после того, как Пушкин, прочитав Брюса, со свойственной ему решительной лапидарностью занес в свою «Историю Петра»: «Царевич умер отравленный»[38], в кругу ему близком неожиданно возник этот сюжет.

Об этом свидетельствует добрая знакомая Пушкина А. О. Смирнова-Россет. Одна из записей содержится в ее дневнике от 3 марта 1845 г.: «Я провела вечер у Вяземского с графиней Нессельроде, Тютчевым. Говорят, что нашли бумаги и письма, ясно доказывающие отравление царевича Алексея Петровича и раскаяние Петра, он посылал денщика за ядом»[39]. В «Автобиографических записках»: «Несколько лет по вступлении на престол императора Николая поручено было графу Блудову очистить рассеянную кипу бумаг, лежащую на письменном столе покойного императора; он нашел <…> записку Петра I генералу, которому поручено было покончить с несчастным царевичем Алексеем. У него болело горло, и аптекарь приготовил лекарство, которое было причиной его смерти»[40].

«Автобиографические записки» создавались через много лет после записи в дневнике, и, соответственно, приведенная цитата – модифицированный памятью вариант все тех же сведений. Дневниковая запись тем более убедительна, что Смирнова зафиксировала и очень значимую по смыслу реакцию присутствующих: «Тютчев говорит, что эта смерть была une terrible nécessité[41]. Князь Павел Гагарин очень справедливо заметил, что такое преступление ничем не оправдывается, что кроме преступления Петр сделал фальшивый расчет. Царевич был шефом оппозиции нововведениям; он мог бы после смерти отца только приостановить ход преобразований, что, может быть, и не повредило бы <…>»[42].

И ориентироваться нужно именно на дневниковую запись. Но во второй записи ценны детали, которые мемуаристка вряд ли могла придумать. Прежде всего, это имя Д. Н. Блудова. Блудов заслужил полное доверие молодого Николая I, составив обвинительный доклад по итогам следствия по делу декабристов. Назначенный статс-секретарем, то есть доверенным чиновником при императоре, близкий к Карамзину и именно Карамзиным рекомендованный Николаю, при этом прекрасно образованный и верноподданный Блудов идеально подходил для разбора бумаг покойного Александра I, среди которых могли оказаться самые неожиданные документы. Если бы Блудов и в самом деле обнаружил подобные документы и рассказывал об этом знакомым, то следы этой важнейшей находки должны были сохраниться не только в памяти Смирновой-Россет. Она утверждает, что слышала об этих документах в гостях у Вяземского. Но в записных книжках Вяземского запечатлена другая, вполне анекдотическая версия гибели царевича: «Известный Пуколов уверял при мне Карамзина, что по каким-то историческим доказательствам видно, что Алекс[ей] Петров[ич] был в связи с Екатериною, что Петр застал их однажды в несомнительном положении и что гибель царевича имеет свое начало в этом обстоятельстве»[43].