Темная ночь

Пейдж Шелтон

Дикая Аляска-3 Темная ночь

Барбаре.

И календарям с гонками на собачьих упряжках, которые она присылает нам каждый год

Глава первая

Вы, Риверсы, никогда не слушаете.

Я приложила пальцы к вискам и зажмурилась. Дни в городке Бенедикт, штат Аляска, становились все короче, ночи – длиннее и темнее, а я никак не могла отделаться от этих слов. Они преследовали меня, будили глубокими ночами, вырывая из сновидений. Они отвлекали меня от работы, и я стискивала зубы, стараясь их отогнать.

Слова постоянно крутились у меня в голове, и ничего хорошего это не сулило. Эти слова не утешали. Они были порождением тяжелых времен, воспоминаниями, которые обрели собственную жизнь и всплывали на поверхность, бурля все сильнее.

А было и кое-что похуже слов.

Семь месяцев назад человек по имени Тревис Уокер похитил меня из моего дома в Сент-Луисе и продержал три дня в фургоне, где унижал и мучил. Долгое время я не помнила большую часть того, что происходило в эти дни, казавшиеся бесконечными. И только пару месяцев назад, когда полиция выяснила его настоящее имя, я стала вспоминать больше: в том числе вспомнила эти слова. В памяти всплыло еще много деталей: моменты в фургоне, запахи, звуки, его голос. Тошнотворный страх. Проплывающая за окном сельская местность, дорожные знаки – мы проехали весь Миссури.

Я думала, что он похитил меня, потому что я была автором триллеров. Что он был слетевшим с катушек фанатом моих мрачных, тяжелых книг, написанных под псевдонимом Элизабет Фэйрчайлд. Но эти слова означали, что он не только знал мое настоящее имя – имя, которое я вернула себе, чтобы спрятаться, – но и, возможно, много лет знал меня и мою семью.

Мой отец исчез, когда мне было семь. Хотя моя мать Мил Риверс почти всю свою жизнь потратила на его поиски, теперь она тоже была в бегах, потому что стреляла в Уокера на парковке супермаркета.

Мне начинало казаться, что эти пять проклятых слов и еще несколько улик также могли означать, что к исчезновению моего отца как-то причастен Тревис Уокер.

А могли не значить ничего, быть частью жестоких манипуляций Уокера.

Также не стоило исключать, что моя память дала сбой. Хотя мне и казалось, что ум все сложил воедино правильно, гарантий не было. Я могла вспомнить неверно – такое уже случалось. Мама скрывалась, а похититель до сих пор оставался на свободе, и мысль о том, что разум меня обманывает, не казалась такой уж сверхъестественной.

Я сумела сбежать из фургона. Свидетели говорят, что я выпрыгнула на ходу, хотя я до сих пор не помню этого момента. Я сильно ударилась, и понадобилась операция по удалению субдуральной гематомы, но, кажется, никакого серьезного повреждения мозга не получила. Однако полной уверенности не было, ведь из больницы в Сент-Луисе, штат Миссури, где меня наблюдали, я тоже сбежала.

Больше всего на свете я хотела, чтобы голос Тревиса исчез из головы, оставил меня в покое.

Я поднялась из-за письменного стола в комнате Бенедикт-Хауса – центра реабилитации освобожденных условно-досрочно женщин, где жила. Я делала заметки для новой книги – по крайней мере, пыталась. Чаще всего я писала свои романы в домике в лесу, где располагалась редакция местной газеты «Петиция» – ее еженедельно составляла тоже я. Это было хорошим прикрытием для моей настоящей работы, и только один человек, шеф полиции Грил Сэмюэлс, знал, кто я такая на самом деле.

Так уж вышло, что сегодня вечером на меня нашло вдохновение.

Но, как назло, когда оно поутихло, слова Тревиса Уокера зазвучали в полную силу. Снова.

Я отодвинула штору. Из окна обычно был виден участок земли рядом с лесом, но сегодня я разглядела только темноту. Луну скрывали густые облака. Искусственный свет из витрин магазинчиков на центральной площади сюда вообще не проникал.

Я задернула штору и решила, что слишком взвинчена, чтобы читать что-то для удовольствия. На ноутбук я загрузила старые ситкомы, но от мысли о чем-то смешном меня передернуло. Нужно было что-то сделать. Поупражняться?

Это могло бы помочь, но вместо этого я предпочла приобщиться к цивилизации. Я натянула шапку, схватила пуховик и вышла из комнаты, проверив замок на двери дважды, – я продолжала делать так, хотя жила на Аляске уже много месяцев. На всякий случай я проверила замок даже трижды.

В Бенедикт-Хаусе было тихо. Его (и моя) хозяйка Виола, скорее всего, была в своем кабинете или в спальне. Предупреждать, что ухожу или возвращаюсь, меня никто не заставлял, но я часто делилась с ней планами.

Сегодня я просто хотела уйти.

Я вытащила ботинки из кучи обуви у входа. Эта была моя самая новая пара – я купила их в местной лавке две недели назад и других с тех пор не носила.

Я выглянула в коридор у комнаты Виолы, но не услышала ни звука, не увидела ее и не почувствовала никаких запахов из кухни.

Рождество с нами отмечала постоялица Эллен, но дела пошли так хорошо, что ее отправили на самолете в Джуно, а затем в Анкоридж – налаживать новую жизнь. Она попала в Бенедикт-Хаус наркоманкой в ломке, сумела завязать и уехала настроенным на успех человеком. Она хотела остаться подольше, потому что ей здесь понравилось, однако такие решения самостоятельно принимать не могла по правилам условного освобождения. Виола слышала, что у нее все в порядке. Мы обе держали за нее кулаки и, честно говоря, скучали по ней самой и ее вкуснейшей выпечке.

Я вышла на мороз. Выпал снег, спрятав грязь. Все замерзло намертво, и ездить и ходить по хрусткому покрову было непросто.

Маленькая площадь напоминала букву «Г» – я посмотрела по сторонам и увидела, что во всех заведениях горит свет. Кафе с вывеской «Кафе», бар «Бар» и лавка «Лавка» были открыты. Я была не голодна (хотя на Аляске со мной такое случалось редко), но от выпивки не отказалась бы.

Пока я поднимала воротник, меня остановили два огонька, приближающиеся со стороны зданий.

Я тихо вскрикнула и пригляделась к надвигающейся угрозе.

Свет излучали чьи-то глаза. Я замерла, всматриваясь в полумрак. Фонарей на улице не было, но сияние витрин немного помогало рассеять тьму.

Это что, медведь?

Но нет, фигура была слишком низкой для медведя. Волк? Нет, и не он тоже. И никакой угрозы от существа я не чувствовала.

С облегчением я поняла, что это собака – одна из тех, что я видела в городе. Хаски из местной собачьей упряжки. С погонщиком я знакома не была – слышала, он вечно готовится к гонкам, – но конкретно этого пса несколько раз видела. Кажется, его звали Гас.

– Гас? – протянула я неуверенно.

Он подбежал прямо ко мне, сел и улыбнулся всей мордой.

– Привет, – я потрепала его по голове и рассмеялась. – Кто это тут такой свирепый?

Хвост Гаса одобрительно завилял.

– Гас? – окликнул голос с другой стороны площади.

– Он здесь, – крикнула я в ответ. – У Бенедикт-Хауса.

Я услышала хруст снега под сапогами, и из теней появился мужчина. На вид ему было под семьдесят, двигался он быстро, но прихрамывал.

– Он дружелюбный.

– Я знаю, – ответила я, когда мужчина остановился рядом с собакой.

– Гас, Гас, Гас, – мужчина схватил собаку за ошейник, мягко потянул и взглянул на меня. – Это, пожалуй, самый замечательный пес из всех, что я знаю, но в то же время и самый хитрый. Постоянно находит новые способы сбежать. Прошу прощения за беспокойство.

– Все в порядке. – Я протянула ладонь. – Я Бет Риверс.

Свободной рукой он пожал мою.

– Элайджа Уайетт. Даже не знаю, почему мы еще не знакомы. Похоже, тебе никогда не требовался эвакуатор.

– Твои услуги популярны! Мне пока эвакуатор не был нужен, но, может, и понадобится.

– Я слышал про твой… твой шрам. – Он смущенно улыбнулся. – Вот это я ляпнул. Прости.

– Не переживай. Трудно не заметить.

Мои волосы, поседевшие от пережитой травмы, немного отросли после того, как я обкромсала их в больничном туалете, а шрам на голове, скорее всего, будет бросаться в глаза всегда. Лично мне было все равно, как я выгляжу, – лишь бы не напоминать людям писательницу Элизабет Фэйрчайлд. Но та была шатенкой.

Я едва могла разглядеть Элайджу в сумерках. Я о нем слышала, правда, в городе не замечала. Я ходила за покупками в лавку и в «Тошко» – наш местный «Костко»[1], – но, если он и бывал там в одно время со мной, я его не запомнила.

В полумраке я увидела седые волосы, торчащие из-под кепки. Морщинистое лицо было дружелюбным, прямо как у Джимми Стюарта[2], и я сразу почувствовала, что это хороший парень.

Разумеется – он ведь держал кучу ездовых собак. Как может тот, кто заботится о собаках, быть плохим парнем? Еще я слышала, что он водит единственный местный эвакуатор-снегоуборщик и добровольно чистит две наши главные улицы.

– Я иду выпить в бар. Хочешь со мной? – спросила я.

В Бенедикте так было принято. Я не флиртовала и не звала на свидание. Просто дружбу здесь заводили очень быстро.

– Может заскочу попозже. Надо увести Гаса и проверить других собак, но я с удовольствием зайду, если получится.

– Хорошо. Я хотела бы познакомиться с другими собаками.

Элайджа рассмеялся.

– Они настоящая шпана, лучшие из лучших. Заходи в любое время. Я живу за «Тошко». Ребята оттуда дают мне пользоваться телефоном.

– Спасибо, приду.

Об этом я тоже слышала: если нужен эвакуатор – позвони в «Тошко», и Элайдже передадут просьбу. Городские телефоны в Бенедикте встречались редко, но мобильная связь или интернет ловили еще реже.

Я посмотрела, как он увел собаку за дома, ожидая услышать шум двигателя, но услышала тишину. Наверное, он пешком прошел пару миль в поисках собаки. Такой способ передвижения здесь был обычным делом, однако я задумалась, не надо ли их подбросить.

Я поспешила к переулку, куда ушел Элайджа, но за углом не увидела ни его, ни собаки. Прикинула, стоит ли мне добежать до машины и попытаться их догнать, и решила, что ничего не случится: снег не шел, да и Элайджа явно будет рад дать Гасу возможность вдоволь побегать.

Встреча с Гасом и Элайджей на время выгнала из головы проклятую мантру – я поняла это, потому что она вернулась, как только я повернула к бару.

– Убирайся, – тихо процедила я сквозь зубы, открывая дверь.

Может что-то еще меня отвлечет.

Глава вторая

– Новых подопечных нет? – спросила барменша Бенни, сестра Виолы. К своей работе она относилась серьезно и могла не только сделать любой напиток, но и лучше всех в городе выслушать и сохранить любой секрет.

– Нет, но это не вина Виолы. – Я вернула стебель сельдерея в высокий бокал с «Кровавой Мэри» и выпрямилась на стуле, чтобы Бенни лучше меня слышала. В тот вечер в баре было многолюдно и шумно. – Обещали прислать парочку, но они пропустили последний паром две недели назад, и их отправили в другое место. Виолу простили. Сто процентов.

Пару месяцев назад Виола попала в немилость, упустив ключевую информацию об одной из подопечных, которых она предпочитала называть клиентками. Ее пригрозили уволить с должности управляющей Бенедикт-Хаусом, но этого так и не случилось. Какая-то шишка из управления осознала, что Виола приносит намного больше пользы, чем вреда. Да и кто еще будет помогать бывшим заключенным в глуши Аляски?

С началом зимы расписание парома из Джуно свелось к одному рейсу в неделю, если погода благоприятствует. И хотя снег не шел, я не слышала, чтобы поездки возобновились на какой-никакой регулярной основе после того, как паром уплыл две недели назад.

– Виола расстроилась? – нахмурилась Бенни.

– Она не расстроилась, она не знает, за что хвататься. У нее накопилось много дел. Она все собирается утеплить окна на зиму, но присматривать за клиентками ей нравится гораздо больше. А сейчас нужно хоть куда-то перенаправлять энергию.

Бенни кивнула.

– Да уж, этого она не любит. И окна утеплять ненавидит.

Я кивнула.

Когда-то Бенедикт-Хаус был русской православной церковью. Потом там была гостиница, пока здание не признали недостаточно безопасным для постояльцев во время землетрясений. Однако для преступниц в самый раз – так решили власти. Виола отлично знала, как обращаться с ними строго, но по-доброму. За годы работы она помогла многим, правда, из-за ошибок ей пришлось доказывать свою компетентность заново. Виоле удалось вернуть репутацию, но над погодой никто не властен.

Из-за тяжелой ситуации в семье Виола и Бенни детьми бежали из Джуно и обосновались в Бенедикте. Они обе смогли найти свое место в небольшом простом обществе, где их любили и уважали без лишних громких слов. За несколько месяцев я поняла, что без них люди здесь не жили бы в таком согласии. Все было бы совсем по-другому.

Я заметила, что Бенни посматривает на другой конец барной стойки.

Я подалась вперед и тоже посмотрела. Там сидел мужчина средних лет, которого я раньше не видела. Он, как и я, еще не снял верхнюю одежду. Давние жители Бенедикта снимали куртки, как только заходили в помещение, но те, кто еще только привыкал к жизни на Аляске, раздеваться не спешили.

– Новенький? – спросила я, думая, не приехал ли он на пароме, который упустили потенциальные клиентки Виолы.

– Вроде того, – нахмурилась Бенни. – Это переписчик, он здесь уже пару месяцев.

– Правда? У нас проводят перепись населения? Я не знала.

– Проводят. Думают, раз с интернетом у нас все плохо, так можно устроить бюрократию.

Я почти рассмеялась, но быстро поняла, что Бенни не шутит.

– Разве плохо, что он здесь? – спросила я с сомнением.

На лице Бенни появилось отчетливое отвращение.

– Мы не любим, когда в наши дела суют нос. – Она шумно выдохнула.

Я наклонила голову, раздумывая над ее словами. Она была права: здесь не любили лишнего любопытства. Поэтому мне здесь так нравилось.

Конечно, я осознавала важность переписи населения и уважала труд тех, кто ее проводит. Я знала, что на основе таких данных принимают важные решения и что исторические записи приносят большую пользу. Я также знала, что жители Бенедикта, городка в штате Аляска – моего нового дома, не любили, когда им задавали слишком много вопросов, особенно личных. Вопросы о том, сколько людей живет с ними под одной крышей, какое у них настоящее имя, сколько им лет и чем они зарабатывают, вызывали особое раздражение. Честно говоря, я ведь и сама некоторым образом скрывалась от внимания и после рассказа Бенни сбежала бы, подойди переписчик ко мне. Я вдруг поняла, что пряталась за ложью так долго, что она начала мне казаться правдой.

Все здесь были очень скрытными. Не я одна.

– Точно, – после долгой паузы сказала я.

Теперь мои мысли вернулись к тому, что я нашла у себя на столе четыре месяца назад. Это выбило меня из колеи. Кто-то оставил записку с именем Тревиса Уокера и его предполагаемым адресом в городе Милтон, штат Миссури, – моем родном городе. Конечно же, я попыталась найти дом по этому адресу и не нашла ничего. Ни заброшенного участка, ни густого миссурийского леса. Ничего. Такого адреса просто не существовало. После этого я поделилась содержимым записки с детективом Мэйджорс в Сент-Луисе – она возглавляла поиски моего похитителя, – но никаких ответов ей тоже не удалось найти.

Кто кроме Грила мог оставить записку на моем столе? Кто знал о моей связи с Тревисом Уокером? Тем более его имя в расследовании всплыло совсем недавно. Эти вопросы без ответа почти заставили меня сбежать снова, но Грил убедил остаться. Сказал, что во всем разберется. И не смог, и никто не смог. Со временем я перестала подозревать всех подряд, но иногда – например, сейчас – от разговора о человеке, чьей работой было записывать адреса и личную информацию, меня окатило новой волной беспокойства.

– Говоришь, он тут пару месяцев? – спросила я.

– Плюс-минус. – Бенни взяла бокал и вытерла полотенцем. – Приходил вчера. И вот сегодня тоже. Он здесь только пьет, никаких рабочих разговоров, но, если начнет докучать народу вопросами, я его выставлю. Он же всех распугает.

– Где он живет? – спросила я.

– У Грила.

– Правда? Переписчик остановился у шефа полиции?

Бенни пожала плечами.

– Надо же ему где-то жить.

– Перепись вообще-то вещь хорошая. – Я не знала, кого пытаюсь убедить: ее или себя.

– У нас примерно пятьсот жителей – это все, что о нас надо знать. Мы все здесь живем по разным причинам, но никто не поселился здесь, чтобы рассказать кому-то историю своей жизни, особенно чиновникам с бумажками. Избегай его, Бет. Не отвечай, если есть такая возможность.

Я кивнула и снова потянулась к стеблю сельдерея.

– Само собой.

Дважды повторять было не надо.

Мне вдруг захотелось побыстрее допить, вернуться к себе в комнату и закрыть дверь. Я буду там сидеть или лежать, пусть даже в голове и звучит моя мантра. Мы с ней проведем бессонную ночь вместе, но рядом хотя бы не будет пытливого переписчика.

– Бет? – позвала Бенни.

Я резко вынырнула из мыслей.

– Прости, задумалась. – Я прочистила горло. – Я сегодня познакомилась с Элайджей Уайеттом и его псом Гасом.

Бенни кивнула с сознанием дела.

– Гас снова убежал?

– Да.

– Умный пес. – Бенни прищурилась. – Ты разве не была знакома с Элайджей?

– Нет. Я много работаю.

– Точно. Как у тебя там дела? Есть заказы? Много архивов разобрала в последнее время?

Главная героиня моего первого романа-триллера занималась организацией офисных архивов. Ее ужасающая история разворачивалась в течение двадцати четырех часов: она оказывалась без возможности убежать в небоскребе наедине с психопатом. Книга до сих пор хорошо продавалась. Я прикрывалась такой же профессией, чтобы объяснить, почему постоянно торчу в домике «Петиции». Там я могла подключиться к библиотечному интернету и заниматься своей «работой» через ноутбук. Может, народ и не верил этой истории, но в Бенедикте вопросов задавать не любили.

Эллен, моя бывшая соседка, почти сразу же поняла, кто я такая. Хотя, насколько я знала, сохранила мой секрет. Я обсуждала с ней записку с адресом: она сказала, что не причастна, и я поверила.

Новостные порталы, еще заинтересованные моей историей, опубликовали имя Тревиса и его фотографию с предупреждением быть начеку. Фото моей прошлой версии тоже прилагалось. И подпись: я, по словам моих представителей, восстанавливаюсь после пережитого и пишу книги. В целом так и было.

– Иногда в работе пара заказов, иногда ни одного, – ответила я на вопрос Бенни. – Мне много денег для жизни не надо.

Сказать по правде, денег у меня было предостаточно, и в Бенедикте тратила я мало. Образ жизни здесь к роскоши не располагал.

Хотя, когда я не сходила с ума из-за своих тайн, уровень здешнего комфорта мне нравился – эта простота, ощущение уединенности. Пусть я мало кого знала как следует, зато знала, что они – не Тревис Уокер.

– Это хорошо, – сказала Бенни. – Здорово просто заниматься своим делом.

Недавно я почитала о разных видах преследователей. Тревис хотел мной обладать. Он хотел делать со мной все, что пожелает, и неудавшаяся попытка изнасилования только сильнее его разозлила. Тревис Уокер был гнусным, высокомерным психопатом. Но я до сих пор не выяснила его истинных мотивов. Пока его не поймают и не допросят, этого не узнает никто.

Насколько я понимала, детектив в Сент-Луисе не выяснила ничего нового. Уокер был на свободе. Ему удавалось скрываться от закона даже после того, как моя мать в него выстрелила. Я уже почти не верила, что полиция добьется успеха в деле. Но по крайней мере Уокера нет здесь, нет в Бенедикте. Он сейчас не в этом баре. Его фотография сильно улучшила дело. Сбежав из фургона, я стала ценить моменты безопасности и защищенности. Я была очень благодарна, хотя и постоянно высматривала человека, который мог снова их забрать. Я всегда радовалась, не находя его в помещении.

Дверь в бар неожиданно распахнулась, и я подпрыгнула. Из-за ветра такое иногда случалось, но в этот раз вдобавок послышались звуки, привлекшие всеобщее внимание.

– Помогите! – крикнула женщина.

– Клаудия! – ответили ей несколько голосов.

Толпа в едином порыве двинулась к женщине, вошедшей в дверь. С ее лицом что-то было не так. Сделав еще полшага в ее сторону, я поняла, что глаз и лоб опухли и были залиты кровью.

Я протолкнулась поближе. Как и со многими, я не была знакома с ней лично, но видела в городе.

– Клаудия, что случилось? – спросила Бенни, беря ее за руку и ведя к стулу. Прежде чем Клаудия ответила, Бенни обратилась к остальным: – Кто-нибудь принесите льда со стойки. – Она приложила полотенце, которым вытирала стаканы, ко лбу Клаудии.

Кровь пропитала ткань, и я замерла на месте, опустившись на колени перед девушкой.

– Бет, принеси лед, – сказала Бенни. Я не пошевелилась. – Господи, кто-нибудь принесите лед и отойдите, расступитесь. Вы крови, что ли, не видели раньше? Отойдите подальше!

Я не сдвинулась с места.

– Бет! – крикнула Бенни.

Я сняла вязаную шапку. Волосы у меня спутались и походили на гнездо – видимо, этим жестом я пыталась сказать Бенни то, что сама не совсем осознавала. Я чувствовала, что обязана выяснить, не нужно ли Клаудии что-то, кроме полотенца и льда. Мне было физически необходимо понять, не требуется ли что-то посерьезнее, например операция на мозге, даже если и не мне определять такие вещи. Я нестерпимо хотела хотя бы попытаться это понять.

Бенни недоверчиво нахмурилась.

– Что?

– Убери полотенце. Я осмотрю рану, – сказала я.

– Ты что, врач?

– Нет. – Я указала на шрам.

Почему-то Бенни поняла. Ее взгляд смягчился, и полотенце она убрала.

Да, порез был длинный, но неглубокий. Были и другие повреждения – фингал темнел все больше с каждой секундой. В уголке рта Клаудии тоже был кровавый порез, но не сильный.

Мой не самый профессиональный осмотр показал, что операции на мозге точно не требуется, но больше ничего полезного не дал.

– Хочешь, свяжусь с доктором Паудером? – спросила я Бенни.

Единственный местный медик с дипломом, доктор Паудер, подтянутый мужчина лет шестидесяти, обладал сочувствием и терпением, и в то же время мог похвалиться зорким глазом. Он внимательно рассматривал мой шрам, но никогда не требовал объяснений и довольствовался ложью, которую я рассказывала всем: якобы я упала с лошади в Колорадо.

Бенни кивнула и снова приложила полотенце к порезу. Когда я поднялась, она сказала:

– Подожди, Бет, помоги мне отвести ее в подсобку. Думаю, она не откажется убраться со всеобщего обозрения.

Под руки мы с Бенни отвели Клаудию в подсобку, где Бенни иногда ночевала. Доктору Паудеру было удобно принимать там пациентов, когда они не могли добраться до его дома на западной окраине городка. Городской телефон Бенни тоже стоял в этой комнате.

Мы осторожно опустили Клаудию на кровать. Она оперлась на стену, но ложиться не стала. Бенни схватила трубку старомодного дискового телефона и набрала несколько цифр. Через несколько секунд доктор Паудер сказал, что выезжает.

Один из постоянных посетителей открыл дверь и протянул лед в полотенце вместе с пузырьком ибупрофена и закрытой бутылкой водки. Я оставалась рядом с Клаудией, и Бенни подошла с предметами к кровати.

– Кто там напитки разливает? – спросила я Бенни.

– Кто-нибудь да разливает, – ответила она. Она была права: люди помогали друг другу. Так было принято в Бенедикте. – Ну, Клаудия, расскажи, что случилось. Этот сукин сын постарался?

Глаза Клаудии наполнились слезами.

– Все не так, Бенни. Он думал… он думал, что у него неприятности. Я плохо ему объяснила. Он не виноват.

Жертва отрицает вину преступника, как по учебнику. А я даже не знаю деталей.

– Да чтоб тебя, Клаудия… – мягко сказала Бенни. – У тебя он никогда не виноват.

Лицо Клаудии скривилось, и слезы потекли по щекам быстрее.

– Знаю. Знаю.

– Что случилось? – спросила Бенни.

– Зима ведь, ты знаешь, как это бывает. – Клаудия шмыгнула носом. – Он сидел дома целый месяц, делать было нечего, а недавно он еще потянул лодыжку. Ты знаешь, как это бывает.

– Да, да, я знаю, – сказала Бенни. Все еще мягко, но с осуждением.

– Это все переписчик. Он сегодня приходил, – продолжила Клаудия.

– Правда?

– Да, он пришел, и сначала все было хорошо. Нед был рад с кем-то поговорить. Понимаешь?

– Конечно. – Бенни приложила лед к ее заплывшему глазу.

– Но Нед не совсем понял, что такое перепись. И когда переписчик стал задавать вопросы, Нед занервничал. Тот спросил, сколько человек живет в нашем доме. Нед разозлился, стал спрашивать, на что тот намекает.

Бенни быстро взглянула на меня и снова повернулась к Клаудии.

– К вам кто-то приезжает?

Клаудия не хотела отвечать, но все же сказала: