Тело, деньги, власть

Петр Сойфер

Тело, деньги, власть

Пётр Сойфер

МЕХАНИЗМ И ЗЕРКАЛО

Проституция как социальный феномен:

биология, история, экономика, психология

Доктор Пётр Сойфер

психиатр, психотерапевт

18+

ОБ АВТОРЕ

Доктор Пётр Сойфер – практикующий психиатр и психотерапевт с более чем двадцатилетним клиническим опытом. Работает в Тель-Авиве. Специализируется на разработке терапевтических методов, в частности терапии на основе анализа референтных групп. Имеет обширный опыт работы с пациентами, переживающими кризисы идентичности, зависимости и психологические кризисы.

Автор множества книг по прикладной психологии и психотерапии на русском языке, включая «Алгоритм пещеры», «Фармакон», «Самооценка: Система, которая работает против вас», «Информационная перегрузка» и другие. В своих работах соединяет эволюционную антропологию, нейронауку и клиническую практику.

Благодарности

Эта книга не появилась бы без участия и поддержки многих людей.

Особую и глубокую признательность я выражаю моему другу и коллеге – психологу-консультанту Андрею Бурлакову. Именно он вдохновил меня взяться за этот проект, помогал с выбором материала, участвовал в обсуждении концептуальных подходов и клинических кейсов, которые составляют заключительный раздел книги. Его вопросы, сомнения и точные наблюдения неизменно направляли мою мысль в нужную сторону. Я рад, что этот разговор – между двумя людьми, которым небезразлично то, как устроен человек, – превратился в книгу.

Я также благодарен всем своим пациентам – тем, чьи истории, переработанные, анонимизированные и собранные заново, составляют живую ткань клинического раздела. Они доверили мне не только свои трудности, но и своё мышление. Без этого доверия терапия невозможна. Без него невозможна и эта книга.

Все клинические кейсы, представленные в книге, являются составными и полностью анонимизированными. Любое совпадение с реальными людьми случайно.

⚠ Содержание предназначено для читателей 18+

Книга содержит аналитическое рассмотрение тем сексуальности, сексуально-экономического обмена и смежных социальных явлений. Все суждения носят исключительно научный, исторический и психологический характер и не являются пропагандой, призывом или поощрением какой-либо деятельности.

ВВЕДЕНИЕ

Проституция как механизм

«Проституция столь же древня, как и сам брак, и, пожалуй, не менее необходима».

– Артур Шопенгауэр

«Если ты хочешь понять общество – посмотри, как оно обращается с теми, кого считает своими аутсайдерами».

– Зигмунт Бауман

1. Скандал длиною в тысячелетия

Есть явления, которые общество не может ни принять, ни упразднить. Проституция – одно из них. На протяжении тысячелетий её запрещали и регулировали, проклинали с церковных амвонов и облагали налогами, объявляли симптомом упадка нравов и необходимым предохранительным клапаном цивилизации. Её участниц изгоняли из приличного общества – и тайно посещали. Вокруг неё строились целые правовые системы, теологические трактаты, медицинские регламенты, феминистские манифесты. И всё это время она продолжала существовать: в разных формах, с разными названиями, в разных кварталах – но неизменно.

Что-то явно не так с нашими объяснениями. Если проституция – это грех, то почему грех настолько универсален и устойчив? Если это болезнь общества – почему она присутствует как в самых «больных», так и в самых «здоровых» его формах? Если это продукт патриархата – почему она существовала задолго до того, как само слово «патриархат» появилось в словарях? Если это преступление – почему криминализация не работает? И если это просто работа – почему ни одно другое занятие не вызывает такой степени морального возбуждения?

Привычные объяснения не справляются с фактами. Не потому, что они полностью неверны – каждое из них схватывает какую-то часть правды. Но каждое из них также является редукцией: сведением сложного, исторически изменчивого, многомерного явления к одной оси координат. Моральной. Правовой. Экономической. Психологической. Феминистской.

Эта книга предлагает другую оптику. Не вместо существующих подходов, а поверх них – как слои на карте, каждый из которых отображает свою систему отношений. Мы будем смотреть на проституцию как на социальный механизм: устойчивую конфигурацию обмена, в которой сексуальный доступ выступает в роли ресурса, перераспределяемого через системы власти, неравенства и символических значений. Этот механизм имеет биологические корни, антропологическую универсальность, историческую вариативность и – что особенно важно сегодня – цифровое будущее, которое меняет его форму быстрее, чем успевает поменяться мораль.

2. Почему «механизм», а не «грех» и не «работа»

Слово «механизм» может показаться холодным, дегуманизирующим. Это не случайность: я выбираю его намеренно. Не для того, чтобы обесчеловечить тех, кто оказывается в системе обмена сексуального доступа на ресурсы, – напротив, для того, чтобы освободить разговор от того груза морального суждения, который мешает видеть реальность.

Слово «грех» предполагает нарушение некоего трансцендентного порядка и требует покаяния. Слово «работа» предполагает равноправный рыночный контракт и требует защиты трудовых прав. Оба слова несут с собой нормативную программу – то, каким должен быть мир. Слово «механизм» предлагает нам сначала посмотреть на то, каков мир есть: как он устроен, почему он так функционирует, что в нём устойчиво, а что меняется.

Механизм – это не ценностная категория. Сердечно-сосудистая система – механизм. Рынок труда – механизм. Система родства – механизм. Мы можем изучить их работу, не декларируя заранее, хороши они или плохи. Точно так же сексуально-экономический обмен – а я буду пользоваться этим термином наряду с «проституцией» – является механизмом, встроенным в более широкие структуры неравенства, власти и воспроизводства жизни. Его можно описать, объяснить, проследить в истории и задаться вопросом: как минимизировать вред, который он причиняет, не питая иллюзий о возможности его упразднить?

Вопрос о вреде при этом остаётся центральным. Признание проституции «механизмом» – это не её оправдание и не безразличие к судьбам конкретных людей. Это способ задать более честный вопрос: при каких условиях этот механизм становится особенно разрушительным? Что создаёт насилие, принуждение, травму – сам обмен или те социальные рамки, в которые он помещён: бедность, криминализация, стигма, отсутствие правовой защиты?

Именно здесь, как мне кажется, лежит настоящий разрыв в публичном разговоре о проституции. Мы спорим о том, должна ли она существовать, вместо того чтобы понять, почему она существует и как именно она работает. Пока мы не ответим на второй и третий вопросы, ответ на первый будет висеть в воздухе – красивым, но бессильным.

3. Что такое проституция: границы понятия

Прежде чем двигаться дальше, необходимо договориться о терминах – не для того, чтобы дать «правильное» определение (таковых нет), а чтобы было ясно, о чём именно мы говорим.

В самом узком смысле проституция – это регулярный обмен сексуальных услуг на деньги или эквивалентные ресурсы. Это ядро явления. Но вокруг него существует широкая «серая зона» практик, устроенных по той же логике, но не называемых проституцией: содержанство («отношения с поддержкой»), sugar dating, «транзакционный секс» в контексте бедности, браки с выраженным экономическим расчётом, обмен сексуальной доступностью на карьерные преимущества. Все эти формы существуют на одном континууме с прямой проституцией – не потому, что они «одно и то же», а потому что в них действует та же базовая схема: сексуальный доступ как ресурс в системе неравного обмена.

Я буду пользоваться термином «проституция» там, где речь идёт об исторически устоявшемся явлении с конкретными правовыми и социальными рамками. Термином «сексуально-экономический обмен» – там, где важно подчеркнуть более широкий континуум практик. Термином «секс-работа» – там, где акцент делается на субъектности участников и на их собственной интерпретации своей деятельности. Выбор слова в каждом конкретном месте книги – это не случайность, а аналитическое решение.

Важно также сразу сказать о том, что находится

за рамками этой книги. Торговля людьми и сексуальное рабство – это отдельная тема, с иной логикой принуждения и иными механизмами власти. Там, где они пересекаются с проституцией, я буду обозначать эти точки пересечения, но не отождествлять принудительный труд с «проституцией» как таковой: это ошибка, которая исторически дорого обошлась как теоретикам, так и законодателям.

4. Многолинзовый подход: зачем нам несколько дисциплин

Проституция – идеальный объект для мультидисциплинарного исследования именно потому, что ни одна дисциплина не охватывает её целиком. Более того: каждая дисциплина, взятая в одиночку, с высокой вероятностью приходит к ошибочным выводам – просто потому, что видит только свою часть слона.

Эволюционная биология и этология помогают понять, почему обмен ресурсов на сексуальный доступ существует не только у людей, но и у десятков других видов – и почему это не случайность, а следствие фундаментальной асимметрии репродуктивных инвестиций самцов и самок. Без этого фундамента мы рискуем думать, что имеем дело с исключительно «социальным конструктом», тогда как у него есть и биологический субстрат.

Антропология и история показывают, насколько велика культурная вариативность форм, в которые отливается этот биологический паттерн. «Сакральная проституция» Древнего Востока, гетеры классической Греции, куртизанки итальянского Возрождения, гейши Эдо, тавайифы Могольской империи, уличные женщины викторианского Лондона – это не одно и то же явление, хотя в его основе лежит одна и та же схема. Форма, смысл, статус, правовые рамки – всё это историчны и изменчивы.

Социология и экономика объясняют, как бедность, классовое неравенство, миграция, урбанизация и рыночные структуры формируют условия, при которых сексуально-экономический обмен становится стратегией выживания – или, напротив, осознанным карьерным выбором. Без социологического взгляда мы рискуем индивидуализировать структурные проблемы: объяснять включение в секс-работу исключительно «плохими решениями» конкретных людей, игнорируя системы, которые предопределяли их выборы.

Нейробиология и психология дают доступ к субъективному измерению: как сексуальность, привязанность, травма, стресс и стигма переживаются на уровне нервной системы и психики. Это – территория, которую легче всего игнорировать в «больших» социальных нарративах, но без неё мы упускаем то, что делает опыт участников живым, а не статистическим.

Философия и этика задают нормативный горизонт: в каком обществе мы хотим жить? Какая степень принуждения встроена в любой выбор, сделанный в условиях неравенства? Что значит «свободное согласие» применительно к человеку, у которого нет других источников дохода? Эти вопросы не имеют простых ответов, но они обязаны присутствовать в книге, которая претендует на честность.

Каждый из этих взглядов – линза, а не полная картина. Задача книги – научить читателя переключаться между линзами, удерживая при этом образ целого. Именно в зазорах между дисциплинами, в точках, где их выводы расходятся или парадоксально совпадают, живёт самое интересное.

5. Об источниках и честности исследователя

Книга, которую вы держите в руках, – не монография в строгом академическом смысле. В ней нет оригинальных полевых исследований. Она опирается на корпус уже существующей литературы: исторических трудов, антропологических и социологических исследований, нейробиологических и эволюционно-психологических работ, правовых анализов, а также – и это принципиально важно – на нарративные источники: мемуары, судебные протоколы, дневники, интервью, собранные другими исследователями.

С источниками связана неизбежная проблема: большинство из того, что мы «знаем» о проституции в истории, получено через посредников – людей, которые смотрели на неё с позиций власти, морали или страха. Законодатели, священники, врачи, журналисты, социальные реформаторы – все они фиксировали явление, но все они приходили к нему с готовыми интерпретациями. Голоса самих участников – особенно женщин – в историческом архиве чрезвычайно редки.

Это означает, что любой исторический нарратив о проституции содержит слой интерпретации, который необходимо удерживать в поле зрения. Когда мы читаем о «священных проститутках» Вавилона в текстах античных авторов – мы читаем, как греки видели чужую практику, а не саму практику. Когда мы читаем викторианские социологические обследования «падших женщин» – мы читаем категорию, которую реформаторы создали и навязали живым людям. Археология и сравнительная антропология могут здесь помочь, но не устранят неопределённость полностью.

Я постараюсь быть честным с читателем в том, где наши знания надёжны, а где мы имеем дело с гипотезами, интерпретациями или прямыми белыми пятнами. Эпистемическая скромность – не украшение академического текста, а его условие. Особенно когда речь идёт о теме, столь насыщенной проекциями, фантазиями и страхами. Слово вероятно в этой книге – не признак слабости аргумента, а знак уважения к сложности предмета.

6. Структура книги: от первобытности к алгоритмам

Книга устроена как движение по дуге – от биологических оснований через историю и современность к цифровому настоящему. Это не просто хронологический нарратив: на каждом уровне мы будем возвращаться к одним и тем же вопросам, видя, как на них отвечают разные эпохи и разные дисциплины.

Раздел II («Биологические корни») начинается там, где началась сама жизнь: с вопроса о том, почему у такого большого числа видов самцы «платят» за спаривание, а самки «выбирают». Мы рассмотрим явление nuptial gifts – брачных подарков – у животных, концепцию «репродуктивной валюты» и асимметрию родительских инвестиций. Но раздел заканчивается явным предупреждением: биологические корни не оправдывают социальные практики и не делают их «естественными» в нормативном смысле. Это – необходимый фундамент, не более.

Раздел III («От первобытности до ранних цивилизаций») переходит к человеческой истории. Мы встретимся с проблемой источников – особенно острой применительно к доисторическому периоду, – рассмотрим данные о сексуально-экономическом обмене в традиционных обществах и попробуем разобраться с одним из самых устойчивых мифов в истории сексуальности: так называемой «священной проституцией» Месопотамии. Спойлер: всё значительно сложнее, чем описано в старых учебниках.

Раздел IV («Средневековье, раннее Новое время и колониальные режимы») прослеживает, как религиозный контроль, понятие женской чести и колониальная власть формируют совершенно разные, но структурно схожие режимы управления женским телом. Здесь мы встретимся с парадоксом «необходимого зла» – официально осуждаемой, но де-факто терпимой проституцией, – и увидим, как куртизанки высшего света и уличные женщины низшего города существуют в одном обществе, но в совершенно разных правовых и символических вселенных.

Раздел V («Модерность») описывает эпоху, когда проституция становится «социальной проблемой» в современном смысле: объектом медицинского надзора, социальных реформ, феминистского активизма и экономической теории. Именно здесь появляется концепция «сексуальной экономики» – и именно здесь становится видно, насколько тонка граница между браком по расчёту, содержанством и прямой проституцией.

Раздел VI («Современная секс-работа») – наиболее эмпирически насыщенный. Мы сравним правовые модели (криминализация, «нордическая модель», легализация, декриминализация) и то, что данные говорят об их реальных последствиях. Мы услышим антропологические и социологические описания секс-работы из разных регионов мира, а также – насколько это позволяют источники – голоса самих работников.

Раздел VII («Психика и мозг») – это попытка спуститься с уровня социальных структур к уровню субъективного опыта. Что происходит в нервной системе человека, когда сексуальность превращается в труд? Какова роль окситоцина, дофамина, эндорфинов в формировании привязанности – и как эта система работает (или ломается) в условиях хронического стресса, стигмы и отчуждения?

Раздел VIII («Цифровая эпоха») – самый актуальный и самый быстро устаревающий. OnlyFans, вебкам, виртуальный эскорт, искусственный интеллект в роли собеседника и партнёра – всё это создаёт конфигурации сексуально-экономического обмена, которые не укладываются в привычные категории. Здесь же – вопросы о платформенном капитализме, молодёжной нормализации и о том, что VR и нейроинтерфейсы сделают с границей между реальным и симулированным интимом.

Раздел IX («Этика и политика») сводит воедино нормативные дискуссии. Не для того, чтобы вынести окончательный вердикт – это было бы самонадеянно, – но для того, чтобы показать, как разные позиции опираются на разные фактические предположения и разные ценностные приоритеты. Феминистский раскол вокруг проституции – один из самых острых в современной политической философии, и он заслуживает честного, а не карикатурного описания.

Заключение предлагает синтез. Проституция как зеркало: что отражение говорит нам о тех, кто смотрит в него? О распределении власти и ресурсов? О том, что общество считает товаром, а что – священным? И – куда движется сексуально-экономический обмен в мире, где тело всё больше становится интерфейсом?

7. Чего не будет в этой книге

Назову несколько вещей, которые читатель не найдёт на этих страницах – не потому, что они неважны, а потому что отсутствие честных границ хуже, чем их наличие.

Не будет окончательного морального вердикта. Я не собираюсь убеждать вас, что проституция – это хорошо, плохо, допустимо или недопустимо. Я собираюсь описать, как она работает, и дать вам инструменты для более сложного суждения, чем то, которое вы, возможно, принесёте с собой.

Не будет рецептурной политической программы. Разговор о правовых моделях будет – но с признанием того, что данные не дают однозначных ответов и что ценностные приоритеты влияют на то, какие данные мы считаем решающими.

Не будет однородного образа «проститутки». Эта книга будет говорить о людях – разных, с разными биографиями, разными мотивациями, разным опытом. Среди них есть и жертвы структурного насилия, и люди с реальной (пусть и ограниченной) агентностью, и всё, что лежит между этими полюсами. Обобщения неизбежны на уровне анализа, но живой человек всегда сложнее своей социальной категории.

И наконец: не будет вуайеристской эксплуатации темы. Проституция – благодатная почва для сенсационности, и именно поэтому большинство популярных книг о ней эксплуатируют читательское любопытство, а не обслуживают читательское понимание. Я постараюсь удержать другую планку.

8. Несколько слов о позиции автора

Написать книгу о проституции, не имея позиции, невозможно. Отсутствие позиции – тоже позиция, только менее честная. Поэтому скажу прямо.

Я убеждён, что сексуально-экономический обмен является структурным феноменом, а не отклонением от нормы. Это означает, что бороться с ним, не меняя структур, порождающих его в наиболее разрушительных формах – бедности, гендерного неравенства, правовой незащищённости, – бессмысленно. «Уничтожить проституцию» в нынешних социальных условиях – это примерно так же реалистично, как «уничтожить бедность» не меняя экономического строя.

Я убеждён также, что стигматизация секс-работников наносит им больше вреда, чем сама по себе деятельность, которой они занимаются. Это не означает, что деятельность лишена рисков и издержек – означает, что добавлять к этим рискам социальное отвержение и правовую уязвимость не только жестоко, но и практически контрпродуктивно.

И я убеждён, что честный разговор о проституции – один из тестов на зрелость общества. Общество, которое не способно смотреть на это явление без морализаторства или сентиментальности, вероятно, не способно и думать о власти, теле, неравенстве и свободе без тех же ограничений. Именно поэтому в заглавии книги стоит слово «механизм», а не слово «грех» или «профессия»: это – приглашение к другому качеству внимания.

* * *

Книга, которую вы начинаете читать, написана психиатром и психотерапевтом. Это значит, что за каждым социальным паттерном, описанным здесь, я вижу живых людей – с телами, аффектами, историями привязанности и утраты, с нервными системами, адаптированными к тому, что им выпало пережить. Надеюсь, это ощущается.

РАЗДЕЛ

II

Биологические корни:

обмен секс–ресурсы в животном мире

«Самка выбирает того самца, который предлагает наилучшее сочетание генов и ресурсов. Это не цинизм – это логика отбора».

– Роберт Триверс, «Родительские инвестиции и половой отбор», 1972

Прежде чем мы перейдём к истории людей, нам необходимо спуститься глубже – туда, где нет ни морали, ни закона, ни языка. Туда, где самка зимородка отказывается спариться с самцом, не принёсшим рыбу. Где самец скорпионницы держит в лапах мёртвого насекомого – не для того, чтобы есть самому, а чтобы предъявить потенциальной партнёрше. Где самка шимпанзе охотнее вступает в контакт с тем самцом, который только что поделился с ней мясом.

Это – не метафоры проституции. Это – кое-что более важное: свидетельства того, что обмен между сексуальным доступом и материальными ресурсами встроен в саму архитектуру сексуального размножения задолго до появления человека. Понять этот фундамент – значит получить право задавать правильные вопросы о том, что происходит у людей. Не оправдывать. Не «натурализировать». Именно – задавать правильные вопросы.

1. Асимметрия, которая всё объясняет

В 1972 году американский биолог Роберт Триверс опубликовал статью, которая изменила эволюционную биологию и сексологию одновременно. Называлась она «Родительские инвестиции и половой отбор» (Parental Investment and Sexual Selection). Центральный аргумент был прост и разрушителен для многих интуитивных представлений о природе.

Триверс предложил понятие родительских инвестиций (parental investment) – совокупности всех ресурсов, которые особь вкладывает в потомство: времени, энергии, риска, питания. И зафиксировал фундаментальный факт: у большинства видов с половым размножением эти инвестиции глубоко асимметричны. Самка млекопитающего инвестирует несравнимо больше, чем самец: беременность, лактация, выхаживание. Самец – в минимальном случае – только сперматозоиды.

Из этой асимметрии вытекает следствие, которое сначала кажется контринтуитивным, но затем – неизбежным. Тот, кто инвестирует больше, становится дефицитным ресурсом. Тот, кто инвестирует меньше, конкурирует за доступ к этому ресурсу. У большинства видов млекопитающих это означает: самки выбирают, самцы конкурируют. И самки выбирают не случайно.

Они выбирают по двум критериям, которые Триверс и его последователи – в первую очередь Ричард Докинз в «Эгоистичном гене» (1976) и Дэвид Басс в «Эволюции желания» (1994) – описали с нарастающей детализацией. Первый критерий: генетическое качество самца (индикаторы здоровья, симметрия, яркость окраса – всё это сигналы «хороших генов»). Второй критерий: ресурсная состоятельность – способность и готовность самца вложить что-то материальное в выживание потомства.