Биология идей

Никто не опровергал её методов и не запрещал собраний. Подход Нидетч по-прежнему помогает тем, кому важна поддержка группы. Но рецептор, который он кормил, нашёл другую пищу, и пищевая цепь, державшая компанию шестьдесят лет, оборвалась за несколько сезонов.

История компании любопытна и ещё одним. Сама Нидетч давно отошла от дел, а к тому времени, когда компания обанкротилась, о домашних собраниях в Куинсе помнили разве что старейшие члены.

Но идея не только берёт у среды. Она и сама её меняет — и иногда так сильно, что мир начинает подстраиваться под неё. Об этой двусторонней связи — следующая глава.

Глава 5. Коэволюция: идея строит свой мир

Большинство взрослых людей на Земле плохо переносит молоко. В детстве организм вырабатывает фермент лактазу, расщепляющий молочный сахар, но после отлучения от груди его производство постепенно сходит на нет. Так устроены почти все млекопитающие: взрослым молоко не положено. Однако у значительной части европейцев, а также у некоторых народов Африки и Ближнего Востока фермент продолжает работать всю жизнь.

Генетики выяснили, откуда взялось это исключение. Несколько тысяч лет назад люди одомашнили коров, коз и овец и начали доить их. В этих скотоводческих обществах мутация, сохранявшая лактазу у взрослых, давала огромное преимущество: лишний источник пищи, воды и жира в голодный год. Носители мутации выживали чаще и оставляли больше детей. За несколько тысячелетий мутация распространилась по целым народам.

Задумайтесь над порядком событий. Сначала появилась идея — доить животных. Потом эта идея изменила среду, в которой жили люди. И только затем среда изменила человеческий геном. Культура переписала биологию.

Молоко — не единственный пример. У побережья Индонезии живут баджао, морские кочевники, веками добывающие еду нырянием без акваланга и проводящие под водой часы в день. В 2018 году группа Мелиссы Илардо сравнила их с соседним земледельческим народом [41]. Селезёнка — орган, выбрасывающий в кровь запас насыщенных кислородом эритроцитов при нырянии, — у баджао оказалась в среднем примерно в полтора раза крупнее, причём и у тех, кто сам не ныряет. В их геноме нашлись варианты, связанные с размером этого органа. Способ жизни, избранный людьми, стал отбирать тела, удобные для этого способа жизни.

Эта глава о том, как идеи не только приспосабливаются к миру, но и перестраивают его под себя.

Бобр и плотина

Во введении мы уже видели бобра. Он не просто живёт у реки, а перегораживает её, превращая поток в пруд. Меняются берега, растения, рыба и насекомые, и в этом изменённом мире будут расти бобрята следующих поколений. Биологи Джон Одлинг-Сми, Кевин Лаланд и Маркус Фелдман [42] назвали это конструированием ниши. Организм не только отбирается средой, но и сам создаёт среду, которая потом отбирает его потомков.

Долгое время эволюционисты видели в среде неподвижные декорации, а в организме — актёра, который либо подходит к декорациям, либо нет. Теория конструирования ниши разрушает эту картину. Декорации строят сами актёры. Дождевые черви меняют почву, кораллы — океанское дно, а человек — почти всё на планете.

Идеи — самые мощные строители ниш на Земле. И здесь мы подходим ко второму сквозному закону книги: адаптация двусторонняя. Идея подстраивается под реальность, а реальность — под идею.

Маркс и Вебер: одна петля

В XIX и XX веках об этом спорили две великие школы мысли.

Карл Маркс утверждал, что бытие определяет сознание. Способ производства — как люди добывают пищу, кому принадлежат земля и фабрики — составляет базис общества. Религия, право, философия и искусство — надстройка, отражающая и оправдывающая этот базис. По Марксу, идеи подстраиваются под реальность.

Макс Вебер в 1905 году выпустил книгу «Протестантская этика и дух капитализма» [43] и предложил обратное направление. Кальвинистское учение о предопределении, писал он, породило особый тип человека — аскетичного, дисциплинированного, считающего успех в делах знаком избранности. Этот человек копил, а не тратил, вкладывал, а не прожигал, — и тем самым построил капитализм. По Веберу, реальность подстраивается под идею.

Спор этот часто подают как противостояние. Но с точки зрения биологии перед нами не два ответа, а две половины одной петли. Бобр меняет реку, а изменённая река меняет бобров. Экономика порождает идеи, а идеи перестраивают экономику, порождающую новые идеи. Маркс и Вебер описывали одну и ту же коэволюцию, просто входили в неё с разных сторон.

Есть и современная попытка измерить эту петлю. В 2014 году психолог Томас Талхельм с коллегами опубликовал в Science исследование более чем тысячи китайских студентов [44]. На юге Китая веками выращивали рис, на севере — пшеницу. Рисовые чеки требуют общих каналов и согласованного труда всей деревни, а пшеничная семья вполне справляется сама. Студенты из рисовых провинций, даже никогда не работавшие в поле, мыслили целостнее, чаще ставили верность друзьям выше беспристрастности и рисовали себя на схеме своих связей меньшим кружком, чем студенты из пшеничных. В начале петли стоит технология — заливное поле, как у Маркса. Но дальше технология порождает нормы, нормы передаются детям и внукам и давно живут сами по себе, как у Вебера. Гипотеза остаётся спорной: критики указывают на климат, болезни и разницу в богатстве между севером и югом. Но она хорошо показывает, что линия между «бытием» и «сознанием» проведена условно.

Посмотрим, как работает эта петля на двух огромных исторических примерах.

Полисы и боги: идея подстраивается под мир

Древняя Греция никогда не была единым государством. Сотни независимых полисов воевали, торговали и соперничали друг с другом. У каждого был свой божественный покровитель: Афина у Афин, Гера у Аргоса, Аполлон у Дельф. Олимп с его вечно спорящими богами, каждый из которых отстаивал своих любимцев, удивительно напоминал политическую карту самой Греции. Раздробленный мир порождал раздробленное небо.

Но когда возникли огромные империи, такое небо стало неудобным. Многие боги — это многие центры силы, а значит, и многие соперники власти. Империям понадобилось единство не только на земле, но и над ней.

Первую попытку предпринял египетский фараон Эхнатон в середине XIV века до нашей эры. Он объявил единственным достойным поклонения богом солнечный диск Атон, закрыл храмы прежних богов и построил новую столицу. Реформа была слишком резкой, жрецы слишком сильны, а рецепторы народа слишком привязаны к старым богам. После смерти Эхнатона всё вернулось на круги своя, а его имя постарались стереть из памяти.

В Риме процесс шёл медленнее и вернее. В 274 году император Аврелиан, собравший разваливающуюся империю, возвысил культ Непобедимого Солнца и сделал его высшим божеством государства. Константин в начале IV века ещё чеканил Солнце на монетах, но уже покровительствовал христианству. В 313 году Миланский эдикт уравнял христиан в правах с остальными. А в 380 году император Феодосий объявил никейское христианство обязательной верой для подданных, и к концу века языческие жертвоприношения были запрещены.

Одна империя, один император, один Бог. Политическая реальность вылепила идею по своему образу.

Большие боги: мир подстраивается под идею

Но петля работает и в обратную сторону. Психолог Ара Норензаян [45] выдвинул гипотезу, которую назвал гипотезой «больших богов». Небольшая группа охотников и собирателей может обходиться без надзора: все знают всех, и обманщика быстро выведут на чистую воду. Но как заставить сотрудничать тысячи никогда не видевших друг друга незнакомцев? Норензаян предположил, что решением стала вера во всевидящего бога, следящего за моралью и наказывающего нарушителей даже тогда, когда никто из людей их не видит. Такая вера делала людей честнее с чужаками и позволяла обществам разрастаться. Идея строила плотину, за которой могли вырасти большие государства.

В 2019 году в журнале Nature вышла статья, которая, казалось, опровергала Норензаяна. Группа исследователей во главе с Харви Уайтхаусом [46] обработала огромную базу исторических данных и пришла к выводу, что сложные общества появлялись раньше морализирующих богов, а не после. Получалось, что не идея строила государства, а государства порождали идею.

Но статью быстро подвергли разгромной критике. Оппоненты показали, что авторы трактовали отсутствие сведений о моральных богах как доказательство их отсутствия, а ведь от многих древних обществ просто не сохранилось нужных источников. В 2021 году Nature отозвал статью. Спор о том, что было раньше, продолжается.

Для нашей модели эта история поучительна. Вопрос «что первично — бог или государство» поставлен так же неверно, как вопрос «что первично — бобр или пруд». Морализирующие боги, по всей вероятности, и помогали обществам расти, и сами становились нужнее по мере их роста. Это та же петля, что у Маркса и Вебера, только на масштабе тысячелетий.

Как идеи перестраивают мир

Вернёмся к плотинам, которые строят идеи, и посмотрим на несколько из них.

Протестантское требование, чтобы каждый верующий сам читал Библию, привело к тому, что в Северной Европе стали учить грамоте почти всех, включая девочек. Через несколько поколений грамотность здесь далеко обогнала католический юг. А грамотное население — уже совсем другая среда для любых новых идей: газет, научных обществ, политических программ.

Грамотность перестраивает не только общество, но и сам мозг. Письменности всего около пяти тысяч лет — слишком мало, чтобы эволюция успела вырастить для неё особый орган. Нейробиолог Станислас Деан с коллегами сравнил на томографе взрослых жителей Португалии и Бразилии: тех, кто научился читать в детстве, тех, кто освоил грамоту уже взрослым, и тех, кто так и не научился [47]. У читающих участок левой височно-затылочной коры, служащий распознаванию зрительных образов, начинал откликаться на написанные слова, а реакция того же участка на лица немного слабела. Буквы теснили древние функции и занимали их место. Изобретение, сделанное шумерскими писцами ради учёта зерна, и сегодня перекраивает зрительную кору каждого ребёнка, которого отдают в школу. Идея построила себе нишу прямо в черепе своего носителя.

Монастырский распорядок требовал молиться в строго определённые часы, днём и ночью. Чтобы созывать братию вовремя, монастырям нужны были точные часы и колокола. Историк техники Льюис Мамфорд [48] считал, что именно монастыри приучили Европу жить по расписанию — задолго до фабрик и железных дорог, которым такая дисциплина понадобилась впоследствии.

Идея прав человека, родившаяся в кабинетах философов Просвещения, перестроила устройство государств, суды, школы, отношения между полами и поколениями. Люди, выросшие в изменённой ею среде, уже не могут представить себе мир без неё. Это и есть конструирование ниши: идея создаёт мир, в котором её потомки чувствуют себя как рыба в воде.

Иногда идея строит нишу столь тонко, что носители сами не видят её работы. На Бали рисовые террасы поливаются по системе субак: вода стекает с вулканических склонов из села в село, а расписание полива и посева назначают жрецы водных храмов по ритуальному календарю. В 1970-е годы, в период «зелёной революции», международные консультанты сочли храмовые обряды суеверием и посоветовали крестьянам сажать рис как можно чаще, не дожидаясь жреческих дат. Урожаи сначала выросли, а потом на поля обрушились вредители и болезни риса. Антрополог Стивен Лансинг с помощью компьютерной модели показал, что храмовый календарь делал именно то, что нужно [49]. Соседние субаки сажали и убирали рис одновременно, и после уборки вредителям нечего было есть. Воды же при этом хватало всем, кто жил ниже по склону. Ритуал оказался системой управления экосистемой. Идея, изложенная на языке богов, десятилетиями перестраивала ландшафт и настроила его точнее любого инженера.

Бывает и наоборот: нишу верно строит ошибочная идея. Летом 1858 года Темза, куда лились стоки миллионного города, засмердела так, что занавески в парламенте пропитывали хлорной известью. Это лето вошло в историю как «Великое зловоние». Многие врачи тогда верили, что холеру разносит дурной воздух, миазмы. Именно страх перед запахом заставил парламент за считанные недели одобрить проект инженера Джозефа Базалджетта: под Лондоном проложили перехватывающие коллекторы, уводившие стоки далеко вниз по течению [50]. Мембрана была неверной: холеру разносит не запах, а заражённая вода, как ещё в 1854 году показал лондонский врач Джон Сноу. Но канализация, построенная ради чистого воздуха, заодно очистила и воду. Когда в 1866 году в Лондон пришла новая эпидемия, сильнее всего пострадал восток города, где новую систему ещё не достроили. Плотина, построенная из неверных соображений, держит воду не хуже правильной.

Как идея перестраивает среду под себя, можно увидеть, просто выйдя на улицу. Сто лет назад городская улица в Америке принадлежала всем: по ней ходили пешеходы, играли дети, ездили повозки и трамваи. Когда в 1920-е годы автомобилей стало много и под колёсами стало гибнуть всё больше детей, общественное мнение было на стороне пешеходов. Историк Питер Нортон показал, как автомобильные клубы и производители переломили этот взгляд [51]. В ход пошло словечко jaywalker — примерно «деревенщина, которая шляется по мостовой где попало». Школьникам объясняли новые правила, полиция устраивала показательные штрафы, газеты печатали истории о беспечных пешеходах. За полтора десятилетия улица из общего пространства превратилась в дорогу для машин, а человек на мостовой — в нарушителя. Потом под автомобиль перестроили сами города: пригороды без тротуаров, торговые центры с огромными парковками, шоссе сквозь старые кварталы. В такой среде машина из роскоши превратилась в необходимость. Идея построила нишу, в которой без неё уже невозможно жить.

Тот же путь прошла и совсем мирная идея — бегать для здоровья. В 1962 году тренер из Орегона Билл Бауэрман съездил в Новую Зеландию и увидел, как по паркам медленно бегают обычные горожане средних лет. Вернувшись, он выпустил книжку «Джоггинг», разошедшуюся больше чем миллионным тиражом, а заодно с учеником основал компанию, ставшую потом Nike. До этого взрослый человек, бегущий по улице без видимой причины, мог вызвать подозрение у полиции. Через полвека идея перестроила среду под себя: беговые дорожки в парках, городские марафоны с десятками тысяч участников, целая индустрия обуви, часов и приложений. И каждый новый бегун, выходя на утреннюю дорожку, попадает в мир, который сам зовёт его бежать.

Так идея, начавшаяся с одного тренера и тонкой книжки, стала частью городского ландшафта и больше не нуждается в проповедниках: среда агитирует за неё сама.

Иногда идея строит нишу так успешно, что её автор потом не узнаёт собственного детища. Венский архитектор Виктор Грюн, бежавший в Америку от нацистов, мечтал вернуть унылым пригородам жизнь европейского городского центра. В 1956 году под Миннеаполисом открылся построенный по его проекту Southdale — первый крытый торговый центр с кондиционерами, двухэтажными галереями, фонтаном и кафе под стеклянной крышей. По замыслу Грюна, вокруг центра должны были вырасти жилые дома, школы, медицинские кабинеты, парки.

Вместо этого выросли парковки. Торговые центры начали строить по всей стране, рядом с шоссе, вдали от жилья, и они стали главной причиной ехать куда-нибудь на машине. Пригород окончательно перестроился под автомобиль, а улицы старых городов пустели, потому что покупатели уезжали за город. В 1978 году Грюн, вернувшийся к тому времени в Вену, заявил, что отказывается «платить алименты» за эти ублюдочные постройки.

Ниша, однажды построенная, продолжила жить без него. Целое поколение американских подростков выросло, проводя субботы в торговых центрах. Теперь, когда покупки ушли в интернет, многие центры пустеют, а их здания перестраивают под склады, больницы и колледжи. Плотина пережила реку, и бобры ищут ей новое применение.

Ловушка собственной плотины

У конструирования ниши есть и тёмная сторона. Мир, построенный идеей, может пережить потребность в ней — и превратиться в ловушку.

Идея, построившая свой мир, поддерживает его даже тогда, когда условия изменились. Институты, выстроенные под одну эпоху, продолжают работать в другой. Законы, рождённые одним страхом, остаются в силе, когда страх давно прошёл. Люди живут в пруду, построенном их прапрадедами, и не задумываются, что река давно повернула в другую сторону.

Самую наглядную такую ловушку построили Великие равнины Америки. Во второй половине XIX века засушливые земли к западу от сотого меридиана считались непригодными для пашни. Но в 1870-е и 1880-е годы выдалось несколько необычно дождливых лет, и среди переселенцев, железнодорожных компаний и газетчиков разошлась идея: «дождь идёт за плугом». В 1881 году её сформулировал земельный спекулянт Чарльз Дана Уилбер: распаханная земля будто бы сама притягивает влагу. Идея была ложной, но работала безотказно: она заселяла прерию. Законы о гомстедах раздавали участки, во время Первой мировой войны цены на пшеницу взлетели, и тракторы распахали миллионы акров степной травы, чьи корни веками держали почву.

В 1930-е годы пришла засуха. Ветер поднял распаханную землю в воздух, и пыльные бури закрывали солнце от Техаса до Небраски. В «чёрное воскресенье», 14 апреля 1935 года, среди дня стало темно, как ночью. Сотни тысяч человек покинули равнины. Историк Дональд Уорстер назвал «Пыльный котёл» не столько стихийным бедствием, сколько плодом культуры, видевшей в земле прежде всего источник дохода [52]. Плотина, построенная идеей, держалась ровно столько, сколько шли дожди.

Ловушка бывает и совсем маленькой, и она лежит под пальцами у каждого, кто печатает этот текст. В 1873 году американский изобретатель Кристофер Шоулз продал оружейной компании Remington свою пишущую машинку. Буквы на её клавиатуре стояли в странном порядке: верхний ряд начинался с Q, W, E, R, T, Y. По распространённому объяснению, Шоулз разнёс часто встречающиеся пары букв подальше друг от друга, чтобы рычаги не сцеплялись при быстром наборе. Историки до сих пор спорят, насколько это верно, но в одном сходятся: раскладка отвечала нуждам конкретного механизма.

Дальше идея начала строить себе нишу. Школы машинописи учили печатать вслепую именно на этой раскладке. Конторы нанимали машинисток, умевших работать на ней, производители выпускали машинки под этих машинисток, а новые ученицы шли учиться тому, что требовали конторы. В 1936 году педагог Август Дворак запатентовал раскладку, на которой, по его расчётам, пальцы проходили гораздо меньший путь. Она так и не прижилась. Экономист Пол Дэвид назвал эту историю классическим примером зависимости от пройденного пути: выбор, сделанный когда-то по случайным причинам, закрепляется средой, которую сам же и создал [53].

Критики потом показали, что преимущества раскладки Дворака были преувеличены, и спор о ней не утихает. Но сама ловушка от этого не исчезла. Механических рычагов давно нет. Нет сцепляющихся литер, нет пишущих машинок в конторах. А раскладка, рождённая ради железа XIX века, стоит на каждом ноутбуке и даже на сенсорном экране телефона, где у букв вообще нет механизма.

Мир, однажды построенный идеей, держит её крепче любой проповеди. Миллиарды пальцев выучены, учебники напечатаны, привычки закреплены. Переучиваться дорого каждому в отдельности, а выгода от перемены достанется лишь будущим поколениям. Плотина пережила реку, ради которой её строили, и всё ещё держит воду.

Похожих ловушек вокруг множество. Ширина железнодорожной колеи, напряжение в розетках, формат бумаги, время начала школьных занятий — всё это когда-то было выбрано по конкретным причинам, давно исчезнувшим, а теперь держится на миллиардах вложений и привычек.

В этом смысле коэволюция связана с тем, о чём мы говорили во введении, — со старением идей. Пока идея молода, она строит плотину, помогающую её носителям. Когда идея стареет, плотина продолжает стоять, но уже никого не кормит. Пруд зарастает тиной, а бобры по привычке чинят стену.

Рецепторная карта: протестантская этика. Нормы — главная ось: труд как призвание, честность в делах, бережливость. Статус — успех как знак избранности. Страх и угроза — неуверенность в спасении, которую нужно постоянно заглушать трудом. Рутина — дисциплина рабочего дня, ежедневное чтение Писания. Референтная группа — община «избранных». Оценка энергии — энергия, не растраченная на роскошь, а вкладывают в дело. Привязанность — личные отношения с Богом без посредников.

От анатомии к истории

На этом заканчивается первая часть книги. Мы разобрали, из чего состоит живая идея: ядро, мембрана и иммунитет. Узнали, к каким рецепторам она прикрепляется в человеческой психике. Увидели, чем она питается и что отдаёт взамен. И убедились, что идея не просто живёт в мире, но и строит его под себя, а построенный мир, в свою очередь, перестраивает её.

Теперь пора проследить жизнь идей во времени. Как они рождаются? От кого происходят? Как передают наследство и как искажают его при копировании? Почему одни идеи обмениваются генами с соседями, а другие хранят чистоту крови? Следующая часть книги — о наследственности и изменчивости. И начнётся она с рождения.

Часть II. Наследственность и изменчивость

Глава 6. Рождение: стресс и мутации

Кишечная палочка живёт спокойной жизнью, пока ничто ей не угрожает. Она делится, аккуратно копируя свою ДНК, и специальные ферменты-корректоры исправляют почти каждую ошибку. Но стоит бактерию серьёзно повредить — ультрафиолетом, ядом, антибиотиком, — как в ней включается аварийная программа. Учёные назвали её SOS-ответом. Бактерия начинает чинить разорванную ДНК и при этом подключает «небрежные» ферменты, копирующие генетический текст с ошибками. Частота мутаций резко возрастает.

На первый взгляд это безумие: в момент опасности организм сам ломает собственную программу. Но в этом безумии есть логика. Пока среда стабильна, точное копирование выгодно: то, что работает, лучше не трогать. Когда же старые решения перестают работать, выгоднее перебрать как можно больше новых вариантов. Большинство мутантов погибнет. Но среди тысяч ошибок может найтись одна, которая выживет там, где прежние формы обречены. Именно так, кстати, бактерии часто вырабатывают устойчивость к антибиотикам: недостаточная доза лекарства не убивает их, а подстёгивает к мутациям.

Кризис не просто убивает старое. Он рождает новое.

Скрытый запас изменчивости

Есть и другой механизм, ещё более поразительный. В 1998 году генетики Сюзанна Резерфорд и Сьюзан Линдквист [54] изучали у плодовых мушек белок Hsp90. Этот белок помогает другим белкам правильно сворачиваться и тем самым сглаживает мелкие дефекты. Пока он работает, многие мутации никак не проявляются: организм выглядит нормальным, хотя в его генах накопились отклонения. Но когда исследователи ослабили работу Hsp90 — а в природе это случается при перегреве и других стрессах, — у мушек внезапно проявилось множество странных признаков: изменённые глаза, крылья, ноги. Изменчивость существовала всё время. Стресс лишь снял с неё печать.

В обществе происходит то же самое. В каждом спокойном веке живут чудаки, мечтатели, еретики, у которых есть необычные мысли. Пока мир стабилен, их не слушают: старые идеи справляются, и новые не нужны. Но когда наступает кризис и привычные объяснения перестают работать, скрытая изменчивость вырывается наружу. Вчерашние маргиналы оказываются пророками.

Свежий пример все мы пережили сами. Слово telecommuting, «удалённая работа», придумал в 1973 году американский инженер Джек Нилз. Почти полвека идея жила на обочине: о ней писали футурологи, её пробовали отдельные компании, но большинство начальников считали, что работник, которого не видно, не работает. Весной 2020 года пандемия за несколько недель закрыла офисы. Экономисты Хосе Мария Барреро, Николас Блум и Стивен Дэвис подсчитали, что доля рабочих дней, проведённых дома, у американцев подскочила примерно с пяти процентов до шестидесяти [55]. Когда кризис отступил, она снизилась, но так и не вернулась к прежней: удалённая и гибридная работа стала нормой для миллионов людей. Технология существовала давно, мысль тоже. Не хватало стресса, который снял бы с неё печать.

Кризис 2008 года дал похожий пример. Осенью, когда рушились банки и правительства спасали их деньгами налогоплательщиков, неизвестный под именем Сатоси Накамото опубликовал короткую статью об электронных деньгах без банков и центральных регуляторов. Мечта о частных цифровых деньгах жила в среде программистов с 1980-х годов, и несколько попыток её воплотить ничем не кончились. Теперь у неё появился кризис доверия. В первый блок биткоина, созданный 3 января 2009 года, Накамото вписал заголовок лондонской газеты The Times за тот день: «Канцлер на пороге второй помощи банкам». Вчерашняя маргинальная идея родилась с готовой мембраной — протестом против системы, только что подорвавшей доверие к себе.