Мир теней и полутонов, Случайная встреча

Грошев кивнул. Он получил то, зачем пришёл – направление и подтверждение, что страх реален. На пороге он обернулся:

– Лидия Витальевна, ваш брат исчез, потому что слишком близко подошёл к огню. К огню той старой истории. Вы хотите, чтобы я потушил его. Но иногда, чтобы потушить тлеющие угли, их нужно ворошить.

– Иногда от этого вспыхивает новый пожар, – ответила она, не глядя на него. Дверь закрылась беззвучно, но окончательно.

Студия Марка Шилова «LUX» представляла собой царство хай-тека посреди богемного Рубинштейна. Стекло, хром, белоснежные циклорамы. Сам Шилов, лысеющий мужчина в очках в тонкой стальной оправе и чёрной водолазке, снимал молодую модель в образе декадентской нимфы. Увидев Грошева, он не прервался, лишь жестом показал «подождать».

Грошев наблюдал. Шилов работал молча, быстро, почти агрессивно. Его движения были резкими, а взгляд через объектив – хищным. Это был не тот застенчивый юноша с группового фото. Это был человек, который подчинил себе свет и тень и сделал из этого бизнес.

Через десять минут он отпустил модель и ассистентов и подошёл к Грошеву.

– Волков звонил. Предупредил, что вы идёте. Говорите быстро, у меня плотный график.

– Мне нужны снимки с пожара на фабрике «Прогресс». Октябрь 1998-го.

Шилов замер. Его профессиональная маска треснула, обнажив ту же усталую тревогу, что была у Волкова.

– Их нет. Я их уничтожил.

– Вы лжёте. Фотографы не уничтожают снимки. Особенно такие. Это их суть, их доказательство того, что они были там.

– Тогда они утеряны. Спросите у Лиды. Она знает всё.

– Она прислала меня к вам. Сказала, что в этих снимках может быть ответ на исчезновение её брата.

Шилов снял очки и протёр переносицу.

– Боже правый. Она всё ещё надеется? После всех этих лет?

– На что надеется? Найти брата живым? Или узнать, кто его убрал?

Шилов резко взглянул на Грошева.

– Вы очень прямолинейны. Это опасно.

– Прямолинейность – роскошь, которую я могу себе позволить. У меня нет прошлого, связанного с вами. Только настоящее дело. Снимки.

Шилов долго смотрел на него, словно решая, стоит ли впускать этого человека в своё личное болото. Наконец, он вздохнул.

– Хорошо. Но не здесь. Приходите завтра, в полночь, по этому адресу. – Он быстро набросал что-то на визитке. – Только вы. И никто не должен знать. Ни Волков, ни тем более Лида. Понятно?

– Понятно. А почему полночь? Для антуража?

– Нет, – Шилов уже поворачивался к следующей съёмке. – Потому что днём я должен быть успешным Марком Шиловым. А по ночам… по ночам иногда приходят призраки. И с ними лучше встречаться в положенное им время.

Адрес на визитке указывал на заброшенную фотолабораторию в одном из дворов Коломны. Место, где призраки проявки чувствовали бы себя как дома.

Грошев вышел на улицу. Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Он чувствовал, как сеть вокруг него затягивается. Волков, напуганный и лживый. Лидия Витальевна, разрывающаяся между правдой и страхом. Шилов, играющий в опасные игры с призраками. И над всем этим – безликий силуэт «художника по тишине», коллекционера чужих грехов.

Он достал телефон и отправил короткое сообщение Бурмистрову: *«Нужна вся доступная информация на Марка Шилова, фотографа. И проверь, не было ли в 90-х в его окружении человека со странностями, возможно, диагнозом, связанным с наблюдением, аутизмом? Коллекционера.»*

Ответ пришёл почти мгновенно: *«Шилов чист. Аутистов не искал. Но копнул старые дела. К Воронцовой был прикреплён опер. Странный тип. Фанат фотосъёмки мест преступлений. Был уволен из органов в 99-м за «нестандартные методы». Звали Игорь Матвеевич Светлов. После ухода – в никуда. Связь?»*

Грошев остановился посреди тротуара. Светлов. Почти как «Свет» – прозвище Марка. Ирония? Или намёк?

Он набрал ответ: «Связь есть. Он наш «художник». Ищи всё, что есть на Светлова. Особенно – адреса, увлечения, связи с арт-сценой.»

Теперь у тени было имя. Игорь Светлов. Бывший оперативник, который не убивал, а наблюдал. Который собирал тишину после криков. Который, возможно, наблюдал и за Павлом Семёновым, и за самой Лидией Витальевной. И который, почти наверняка, наблюдал сейчас за ним.

Грошев оглянулся. Улица была полна людей. Никто не смотрел на него прямо. Но в одном из окон второго этажа, в тёмном проёме между шторами, ему показалось, на миг мелькнуло пятно бледного лица. Или это была просто игра света и его уставшего воображения?

Он повернул за угол, но ощущение пристального, безразличного взгляда, направленного ему в спину, не исчезло. Оно витало в сыром воздухе, смешивалось с городским смогом.

Призраки выходили на связь.

Глава 5

Полночь в Коломне – это не романтический мотив, а физическое ощущение сырости, доходящей до костей, и гнетущей тишины, которую нарушает только эхо собственных шагов. Заброшенная фотолаборатория помещалась в полуподвале доходного дома, чьи резные львы над входом давно лишились морд. Дверь была укреплена ржавым листом железа, но висячий замок на ней оказался новым.

Грошев постучал условным сигналом – три коротких, два длинных. Изнутри послышались шаги, щелчок замка, и дверь со скрипом отворилась. Марк Шилов стоял на пороге с фонариком в руке, его лицо в отблеске света казалось вырезанным из жёлтого воска.

– Быстро, заходите.

Внутри пахло уксусом, гипосульфитом и плесенью – запах умершей магии. В слабом свете аварийной лампы Грошев разглядел столы с увечными увеличителями, полки с банками из-под реактивов, верёвки с зажимами для сушки плёнки. Это была не студия, а склеп для аналоговой эпохи.

– Почему здесь? – спросил Грошев, сбрасывая капли дождя с плаща.

– Потому что здесь нет Wi-Fi, нет камер, нет свидетелей. И потому что эти стены помнят только правду. Химическую правду света и тени. – Шилов говорил тихо, почти благоговейно. Он подошёл к старому сейфу, вмурованному в стену, и начал крутить комбинацию. – Павел Семёнов был здесь. Обыскивал. Но не нашёл. Он искал в квартирах, в студиях. Не догадался, что я храню прошлое там, где оно и должно храниться – в могиле прошлого же.

Сейф открылся с глухим щелчком. Шилов достал не альбом, а герметичный контейнер из чёрного пластика. Внутри, в антистатических пакетах, лежали несколько плёнок и контактных листов.

– Тот самый пожар. И не только.

Он разложил листы на столе под лампой. Грошев наклонился.

Первые кадры были ещё до пожара. Вечеринка в той же мастерской. «Полутона» в сборе. Настя Воронцова в центре, с горящими глазами, что-то яростно доказывает Лидии, которая стоит, отстранённо улыбаясь. Волков пытается их перекричать. На заднем плане – молодой Шилов с камерой. А в самом углу, в дверном проёме, едва различимый силуэт мужчины в простой одежде. Не участник, не гость. Наблюдатель.

– Это он? – ткнул Грошев пальцем.

– Светлов. Игорь. Он везде совался. Сначала мы думали – стукач, потом – просто чудак. Он любил смотреть. Говорил, что «настоящее искусство – это момент между действием и последствием». Мудак, – Шилов процедил сквозь зубы.

Следующие кадры – уже пожар. Снято снаружи, из толпы. Дым, языки плава в окнах третьего этажа, силуэты пожарных. И на одном из кадров – Лидия Витальевна. Она не в истерике, как рассказывала. Она стоит совершенно неподвижно, в стороне от всех, и смотрит на огонь с таким выражением лица, от которого у Грошева похолодела кровь. Это было не горе. Это было… признание. Принятие неизбежного. Или исполнение замысла?

– Вы видите? – Шилов прошептал. – Она знала. Не то чтобы подожгла сама, нет. Но знала, что это случится.

– Откуда?

– Они поссорились. Жестоко. Накануне. Настя была одержима Лидой, требовала какого-то выбора, угрожала всё рассказать Павлу… о нас, о наших «играх». Лида сказала ей: «Сгори же наконец со своим адским талантом». Это была метафора! Понимаете? Но Настя восприняла всё буквально. Она была не в себе. И… и, видимо, неосторожность, пьянство, депрессия… – он замолчал.

– А где кадры после? С места происшествия? Труп? – спросил Грошев, хотя уже боялся ответа.