Криминальный роман. Чистая клятва

Пётр Фарфудинов

Криминальный роман. Чистая клятва

Криминальный роман Чистая клятва

Часть первая: Мертвая вода

Глава 1 Живой труп

Ноябрь в Приозерске всегда наступал внезапно, словно вор, пробравшийся в дом через незапертую дверь. Еще вчера асфальт блестел от моросящего дождя, а сегодня город накрыло плотным, тяжелым одеялом снегопада. Хлопья падали так густо, что казалось, будто небо решило за одну ночь похоронить под собой все улицы, дома и людей, зачем-то продолжающих двигаться по своим делам.

Виктор Горелов вел старенькую «Ладу» осторожно, вглядываясь в мутную пелену за лобовым стеклом. Дворники едва справлялись, с натугой скребли по стеклу, оставляя грязные разводы. Рядом, на пассажирском сиденье, сидела жена, Тамара. Она молчала, прижимая ладонь к груди, и это молчание пугало Виктора сильнее любых криков.

– Тамар, ты как? – спросил он, не поворачивая головы, боясь оторвать взгляд от дороги, но еще больше боясь увидеть ее лицо.

– Нормально, Витя, – ответила она тихо, но голос прозвучал сдавленно, сквозь зубы. – Езжай давай. Просто кольнуло. Переволновалась я с этой ее учебой, вот сердце и прихватило.

Вчера их дочь Аня, пятнадцатилетняя упрямица, закатила скандал. Она хотела бросить музыкальную школу, а Тамара, отдававшая последние деньги на эти занятия, стояла на своем. Кричали обе, хлопали дверьми, а Виктор, как всегда, оказался между двух огней, пытаясь всех помирить. Теперь вот это.

«Кольнуло» продолжалось уже третий час. Сначала Тамара отмахивалась, пила валокордин, ложилась на диван. Но когда лицо ее приобрело сероватый оттенок, а на лбу выступила испарина даже в прохладной квартире, Виктор схватил ключи и поволок жену в машину. Скорая, как всегда, обещала быть через час, а до областной больницы, если не спешить, было минут двадцать.

– Только ты не молчи, – попросил он. – Ты говори со мной. Слышишь? Говори.

– О чем? – Тамара слабо улыбнулась. – О том, что Анька наша – вылитая ты? Такой же упертый баран. Но я ее люблю. И тебя люблю, барана.

– Вот видишь, уже разговариваешь, – Виктор выдохнул, но легче не стало. Тамара замолчала снова, и тишина в салоне стала гуще, чем снегопад за окном.

Областная больница встретила их желтым свечением окон и суетой приемного покоя. Здание производило впечатление: огромный комплекс из нескольких корпусов, соединенных переходами, с новым хирургическим центром, построенным пару лет назад к какому-то визиту высоких гостей. Виктор всегда считал, что если уж лечиться, то здесь. Здесь же лучшее оборудование, здесь же знаменитости всякие лечатся.

Он подхватил жену под руку, почти внес в распахнутые двери приемного покоя. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и тем особенным, неуловимым больничным запахом, от которого у здорового человека сжимается сердце.

– Помогите! – крикнул Виктор, оглядываясь. – Жене плохо!

Дежурная медсестра, полная женщина с усталыми глазами, взглянула на Тамару профессиональным взглядом, оценила цвет лица, частоту дыхания и сразу поднялась.

– Кардиология? – коротко спросила она. – Давно?

– Часа три, – выдохнул Виктор. – С сердцем плохо.

– Ждите здесь. Сейчас врача позову.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять появился молодой интерн в слегка помятом халате, послушал Тамару фонендоскопом, нахмурился и быстро вышел в коридор, куда-то позвонил. Вернулся он уже с другим человеком.

Этого человека Виктор запомнил на всю жизнь. В ту секунду, когда он вошел, что-то изменилось в воздухе приемного покоя. Вошедший был высок, строен, с холеной внешностью человека, привыкшего к тому, что его слово – закон. Белый халат сидел на нем как дорогой костюм, седина на висках добавляла солидности, а уверенные, плавные движения выдавали хирурга с огромным опытом. На бейджике значилось: «Корзухин Родион Борисович, заведующий отделением кардиохирургии».

– Что у нас? – спросил он коротко, даже не взглянув на Виктора, сразу подходя к Тамаре.

– Острая боль в груди, иррадиирует в левую лопатку, – отрапортовал интерн. – Давление скачет, ЭКГ предварительно показывает ишемию.

Корзухин взял карту, которую уже успели завести, пробежал глазами по записям, потом присел на корточки перед Тамарой. И тут случилось то, что потом Виктор будет вспоминать снова и снова. Корзухин взял руку Тамары в свои. Осторожно, почти нежно. И посмотрел ей в глаза.

– Голубушка, – сказал он голосом, в котором было столько участия и тепла, что Виктор едва не прослезился. – Не волнуйтесь. Всё будет хорошо. Мы сейчас быстро всё поправим, поставим вас на ноги. Вы мне верите?

Тамара, завороженная этим взглядом, этим голосом, кивнула. В ее глазах появилась надежда.

– Вот и славно, – Корзухин улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. – Виктор… – он бросил взгляд на карту, – Виктор Степанович, вы пока здесь побудьте, заполните бумаги. А мы вашу жену заберем в операционную. Промедление смерти подобно, как говорили классики. Шутка.

Он подмигнул Виктору, и от этого жеста у того на душе стало совсем тепло. Какой хороший врач! Какой душевный человек!

Тамару увезли на каталке в глубь коридора. Она обернулась, помахала Виктору рукой, и он помахал в ответ, чувствуя, как комок подступает к горлу. «Всё будет хорошо, – повторял он про себя слова Корзухина. – Всё будет хорошо».

Он сел заполнять бумаги. Медсестра, та самая, с усталыми глазами, диктовала ему данные паспорта, полис, СНИЛС. Виктор старательно выводил буквы, изредка поглядывая в сторону дверей, за которыми скрылась жена. Он не знал, что эти двери ведут в другой мир. В мир, где слова доброго врача ничего не стоят, а от его улыбки веет могильным холодом.

Родион Борисович Корзухин шел по коридору операционного блока быстрым, упругим шагом. Интерн едва поспевал за ним, пытаясь заглянуть в историю болезни, которую нес в руках.

– Родион Борисович, у пациентки Гореловой по предварительным данным стеноз передней нисходящей артерии, стенты у нас есть, но…

– Я помню, что у нас есть, – оборвал его Корзухин, не сбавляя шага. – Подготовьте операционную. И пригласите анестезиолога.

Он вошел в ординаторскую, сбросил халат, прошел в свою личную комнату, где хранилась сменная одежда. Здесь, вне поля зрения пациентов и их родственников, лицо Корзухина менялось. Исчезала та самая отеческая, теплая улыбка. Оставалось холодное, расчетливое выражение человека, решающего сложную, но скучную математическую задачу.

Он открыл шкафчик, где в специальных упаковках хранились стенты – маленькие сетчатые трубочки, призванные расширить сосуд и восстановить кровоток. Корзухин пробежал пальцами по коробкам. Вот они, золотые. Стенты американской фирмы «Medtronic», закупленные по баснословной цене в триста тысяч рублей за штуку. Лучшие в мире. А вот эти, в простых белых коробках – китайские аналоги. Стоят копейки, тридцать тысяч. Качество? Кто его знает. Иногда держатся годами, иногда ломаются через месяц. Главное, что на вид – не отличишь, если не знать, куда смотреть. А рентгеновский снимок потом покажет просто «инородное тело».

Он усмехнулся своим мыслям. Схема работала как часы уже второй год. Лукин, главврач, получал свой процент. Областной минздрав, закрывавший глаза на «особенности» закупок, тоже не оставался внакладе. Даже в прокуратуре сидели свои люди, готовые за долю малую спустить любое дело на тормозах. А он, Корзухин, был главным исполнителем и главным бенефициаром. Ему доставалась львиная доля.

И пациенты? Что пациенты? Корзухин давно перестал видеть в них людей. Биомасса. Расходный материал. Одни умирают, другие живут. Такова селекция. Кто-то же должен регулировать этот процесс. Почему не он?

Рука его дрогнула над коробками. Сегодняшняя пациентка. Горелова Тамара Ивановна, сорок семь лет. Муж – водитель, дочь – школьница. Обычная семья из социального низового сегмента. Такие не жалуются, не судятся, не имеют связей. Идеальный вариант.

Он взял китайский стент. Положил в лоток. Потом подумал секунду и вынул его обратно. Взял точно такой же, но из партии, которая пришла с завода с заводским браком. Тонкая трещина в металлической структуре, невидимая глазу, но гарантирующая, что через пару недель стент сложится внутри сосуда как карточный домик. Тромбоз, инфаркт, смерть. И никаких следов.

– Идеально, – прошептал он, пряча бракованный стент в карман халата.

В операционной уже суетились медсестры. Горелова лежала на столе, подключенная к аппаратам. Анестезиолог, пожилой уставший человек по фамилии Бродский, взглянул на Корзухина с привычной усталостью.

– Родион Борисович, пациентка готова. Давление сто сорок на девяносто, пульс…

– Я знаю показатели, – перебил Корзухин. – Начинаем.

Он встал к столу, надел перчатки, взял в руки инструменты. Рядом стояла операционная медсестра Валентина Сергеевна Нестеренко. Та самая, что много лет проработала в реанимации, а теперь по состоянию здоровья перевелась в операционную. Она подавала инструменты, следила за расходными материалами.

– Скальпель.

Корзухин сделал разрез в паховой области, ввел катетер. На мониторе замелькало изображение – контраст побежал по сосудам, высвечивая сужение.

– Стеноз подтверждаю, – сказал он буднично. – Готовлю стент.

Он сделал вид, что берет стент из лотка, куда Нестеренко выложила американский, качественный. На самом деле, ловким движением, прикрываясь корпусом, он выудил из кармана бракованный и подал его ассистенту.

– Установка.

Процедура шла своим чередом. Стент вошел в сосуд, раскрылся. Корзухин смотрел на монитор. Идеально. Если бы не трещина, которую никто и никогда не увидит.

– Кровоток восстановлен, – объявил он. – Завершаем.

Через сорок минут Тамару Горелову перевели в реанимацию. Корзухин снял перчатки, вымыл руки и вышел в коридор, где его уже ждал Виктор.

– Ну что, Виктор Степанович? – Корзухин снова надел маску доброго доктора. – Операция прошла успешно. Ваша жена сейчас в реанимации, под наблюдением. Мы сделали всё возможное.

– Спасибо вам, доктор! – Виктор схватил руку Корзухина, сжал ее, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. – Спасибо огромное! Век не забуду!

– Ну что вы, это моя работа, – Корзухин мягко высвободил руку. – Завтра уже сможете увидеть ее. А сейчас поезжайте домой, отдохните. Ей нужен покой, и вам тоже.

Виктор уехал. А Корзухин вернулся в ординаторскую, открыл свой ноутбук и внес запись в «особую» таблицу: «Горелова Т.И. – стент китайский, брак. Прогноз: негативный в течение 2-4 недель. Оплата получена (доля от Лукина)».

Он закрыл файл, откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно на падающий снег. Хороший день. Удачная операция.

Валентина Сергеевна Нестеренко не спала вторую ночь. После операции Гореловой она сидела в ординаторской и смотрела в одну точку. Что-то было не так. Что-то царапало изнутри, не давало покоя.

Она видела, как Корзухин в тот момент, когда должен был брать стент, сделал какое-то странное движение. Ей показалось, или он действительно достал стент не из лотка, а из кармана? Но этого не могло быть. Зачем? У них же есть все необходимые расходники.

Она попыталась отогнать сомнения. Корзухин – светило, гордость больницы, лучший хирург области. Его портрет висит на доске почета. Он выступает на конференциях, его цитируют в журналах. Он не может… не должен…

Но мысль не уходила. Она грызла ее, как старая, но невылеченная боль.

Нестеренко работала в этой больнице тридцать пять лет. Начинала еще в советское время, когда медицина была бедной, но честной. Когда врачи не делили пациентов на нужных и ненужных. Когда клятва Гиппократа была не пустым звуком. Она помнила времена, когда за ошибку могли лишить диплома, а за умышленный вред – посадить.

Она помнила и другого Корзухина. Десять лет назад, когда он только пришел в больницу молодым, талантливым, горящим глазами хирургом, она радовалась за него, учила его, как мать, передавала опыт. Он был другим. Чутким, внимательным, заботливым. А потом что-то случилось. Годы, успех, деньги… или что-то другое. Он словно выгорел изнутри, оставив лишь оболочку.

Нестеренко вздохнула и решила проверить. Она открыла журнал учета расходных материалов. По документам, на операцию Гореловой был списан один стент американского производства, партия номер 447B, стоимостью 312 000 рублей. Всё чинно, благородно.

Но она своими глазами видела, что в операционной, перед началом, на лотке лежал точно такой же стент. И куда он делся? Почему она не помнит, чтобы его утилизировали?

Старая медсестра закрыла журнал и посмотрела на часы. Половина третьего ночи. В отделении тихо, только аппараты пищат в такт дыханию пациентов. Она встала и пошла в палату реанимации, где лежала Горелова.

Тамара спала, подключенная к капельницам, с монитором, отслеживающим сердечный ритм. На экране бежала ровная зеленая линия. Пульс – шестьдесят восемь, давление – сто двадцать на восемьдесят. Пока всё хорошо.

Нестеренко поправила одеяло, коснулась руки пациентки. Та была теплой. Живой.

– Держись, милая, – прошептала медсестра. – Держись.

А на душе скребли кошки. Она чувствовала: случится беда. И ничего не могла с этим поделать.

Тамара Горелова умерла на четвертые сутки после операции.

В три часа ночи у нее резко упало давление, монитор заверещал, сигнализируя о критическом состоянии. Дежурная реанимационная бригада бросилась спасать, но было поздно. Сердце остановилось. Запустить его снова не смогли.

Виктору позвонили в шесть утра. Он не спал всю ночь, ждал, когда можно будет поехать в больницу, и сам снял трубку.

– Виктор Степанович? – голос в трубке был официальным, казенным. – Это из областной больницы. Примите наши соболезнования. Ваша жена скончалась. Приезжайте, нужно забрать документы и оформить…

Дальше Виктор не слушал. Трубка выпала из рук, он сполз по стене на пол и завыл. Страшно, глухо, по-звериному. На этот вой выскочила из своей комнаты Аня, увидела отца, сидящего на полу, и всё поняла без слов.

– Папа… – прошептала она, подходя к нему. – Папочка…

Она обняла его, и они сидели так вдвоем на холодном полу, в темноте, под утро, пока за окном начинался новый день – первый день их жизни без Тамары.

Похороны прошли тихо, скромно, как и жила семья Гореловых. Родственники, соседи, несколько коллег Виктора с автобазы. От больницы пришла официальная бумага с соболезнованиями, подписанная главным врачом Лукиным. И отдельно – большой венок с лентой: «От коллектива отделения кардиохирургии».

Виктор смотрел на этот венок и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, непонятное, чему он не мог дать названия. Благодарность? Злость? Отчаяние?

На поминках к нему подошел мужчина в сером пальто, представился помощником прокурора, вежливо выразил соболезнования и между делом спросил:

– А вы претензий к врачам не имеете? Может, жалобу писать будете?

Виктор посмотрел на него мутными от водки и слез глазами.

– Какие претензии? – спросил он. – Врачи же старались. Сам Корзухин оперировал. Светило. Спасибо им сказать надо, а не претензии писать.

– Ну-ну, – кивнул помощник и отошел.

А через три дня Виктору позвонил адвокат. Тот самый, который когда-то помогал ему с оформлением наследства после смерти родителей. Адвокат сказал странные вещи.

– Виктор Степанович, я понимаю, вам сейчас тяжело, – начал он осторожно. – Но есть один момент. Ко мне обратилась одна женщина. Медсестра из той больницы, где лечилась ваша жена. Она просила не называть ее имени. Она говорит, что есть сомнения в качестве оказанной помощи. И советует вам запросить историю болезни и провести независимую экспертизу.

– Какую экспертизу? – не понял Виктор. – Зачем? Врачи же спасали.

– Виктор Степанович, – адвокат вздохнул. – Я ничего не утверждаю. Просто передаю информацию. Если хотите разобраться – запросите документы. Если нет – дело ваше.

Виктор долго думал. Дочь Аня, услышавшая этот разговор, подошла к нему и сказала:

– Папа, сделай это. Для мамы. Если всё было нормально – экспертиза это подтвердит. А если нет… мы должны знать правду.

Через неделю Виктор получил на руки копию истории болезни жены. Толстая пачка листов, исписанных медицинскими терминами, которые он с трудом понимал. Он отвез документы адвокату, тот передал их независимым экспертам.

Ответ пришел через месяц.

В заключении говорилось, что смерть наступила в результате острого тромбоза стента, вызванного, предположительно, дефектом самого изделия. Однако установить, был ли дефект заводским или стент был поврежден при установке, экспертиза не могла – для этого нужны были дополнительные исследования, которые провести уже невозможно, так как тело захоронено.

И самое главное: в истории болезни имелись следы исправлений и несоответствий. Некоторые записи были сделаны разными почерками, даты не совпадали, а описание хода операции было настолько общим, что не позволяло понять, кто именно и что именно делал.

Виктор перечитывал заключение и чувствовал, как внутри закипает ярость. Значит, врали? Значит, что-то скрыли? А этот добрый доктор Корзухин с его улыбкой и теплыми словами – он тоже врал?

Он пошел в прокуратуру. Написал заявление. Приложил заключение экспертизы. Сдал всё в канцелярию и стал ждать.

Ждал он два месяца.

Ответ пришел за подписью следователя Алиева – того самого, что когда-то приезжал к нему после похорон. В ответе было сказано, что в ходе доследственной проверки не выявлено признаков состава преступления. Смерть пациентки Гореловой Т.И. наступила в результате тяжелого заболевания, оперативное вмешательство проведено в соответствии с установленными стандартами, жалоб от родственников не поступало (на момент проверки). В возбуждении уголовного дела отказано.

Виктор перечитал бумагу раз пять. «Жалоб не поступало». А он только что жалобу написал! Как же не поступало? Он схватил телефон, набрал номер следователя.

– Слушаю, – раздался усталый голос Алиева.

– Это Горелов! По делу жены! Вы что там написали? Я же жалобу подавал!

– Подавали, – согласился Алиев. – После того как проверка уже началась. И потом, ваша жалоба учтена. Но она не меняет сути. Нет состава – нет дела. Всего доброго.

Он повесил трубку.

Виктор стоял посреди комнаты, сжимая в руке бумагу, и чувствовал, как мир вокруг рушится. Система, которую он считал справедливой, оказалась стеной. Глухой, непробиваемой стеной. И за этой стеной осталась правда о смерти Тамары. Правда, которую он никогда не узнает.

Валентина Сергеевна Нестеренко сидела в своей маленькой квартирке на окраине Приозерска и смотрела в окно. За окном шел снег – такой же, как в тот день, когда привезли Горелову. Прошло уже три месяца. Три долгих, тяжелых месяца.

Она знала, что Горелов пытался судиться. Знала, что ему отказали. Знала и то, что Корзухин продолжал оперировать, а пациенты продолжали умирать. Не часто, не слишком заметно, но достаточно, чтобы у Нестеренко не осталось сомнений.

Она вела свой собственный учет. В маленькой тетрадке в клеточку, купленной в обычном канцелярском магазине, она записывала даты операций, имена пациентов и марки стентов, которые, как она видела, реально использовал Корзухин. А рядом, в другой колонке – те марки, которые были списаны по документам.

Расхождения накапливались. За полгода их набралось на два десятка. Двадцать пациентов, которым вместо дорогих американских стентов поставили дешевый китайский ширпотреб. А может, и брак. Она не знала наверняка, но догадывалась.

Она боялась. Боялась потерять работу, боялась за свою жизнь, боялась, что ее просто уберут, как ненужного свидетеля. Но еще больше она боялась молчать.

Каждую ночь ей снилась Тамара Горелова. Она стояла в белом больничном халате, бледная, с провалившимися глазами, и молча смотрела на Нестеренко. Ничего не говорила, просто смотрела. И этот взгляд жег сильнее любых слов.

Нестеренко понимала: если она ничего не сделает, эти глаза будут сниться ей до самой смерти. А потом, на том свете, придется отвечать и перед Тамарой, и перед Богом, и перед собственной совестью.

Она открыла ноутбук, который подарил ей сын на прошлый Новый год. Нашла в интернете сайт Генеральной прокуратуры Российской Федерации. Там был раздел «Для обращений». Она долго думала, что написать. Потом, решившись, начала печатать.

Она не стала писать свое имя. Написала только то, что знала: название больницы, фамилию врача, фамилии погибших пациентов, схему подмены стентов, участие главврача Лукина, связи с прокуратурой области. Она написала про лингвистические фальсификации, про то, как переписывают истории болезни, превращая преступление в «особенности клинической картины».

Она написала правду.

А в конце приписала: «Я боюсь за свою жизнь. Прошу провести проверку. Если это письмо станет известно местным властям, меня убьют. Умоляю, пришлите людей из Москвы. Только они могут остановить этот конвейер смерти».

Она нажала кнопку «Отправить» и долго сидела, глядя на экран. Потом закрыла ноутбук, подошла к иконе в углу комнаты, зажгла свечу и перекрестилась.

– Господи, прости меня, грешную. Если что не так сделала – прости. Но больше молчать не могу.

За окном кружил снег. Город Приозерск спал, не зная, что тишина его скоро будет взорвана. Что из Москвы уже едут те, кто не умеет молчать. Что для кого-то эта зима станет последней.

А Виктор Горелов в эту ночь тоже не спал. Он сидел на кухне, пил холодный чай и смотрел на фотографию жены. Тамара улыбалась ему снимком десятилетней давности, молодая, красивая, живая.

– Я узнаю правду, – пообещал он ей. – Я узнаю, что с тобой сделали. И пусть мне никто не верит, пусть все против меня. Я узнаю.

Он не знал, что где-то в Москве, в здании на Большой Дмитровке, это письмо уже распечатывают и передают в отдел особо важных дел. Не знал, что следователь Арсений Ветров уже держит в руках этот тонкий листок и хмурит лоб, вчитываясь в строчки. Не знал, что прокурор-криминалист Елена Волошина уже открывает карту области, ищет на ней маленький городок Приозерск и думает: «Что же там у вас происходит?»

Он ничего этого не знал. Но что-то изменилось в воздухе этой ночью. Что-то сдвинулось. Мертвая вода, стоявшая годами, начинала потихоньку шевелиться.

Конец первой главы

Глава 2. Чужаки

Ночь заканчивалась. В Приозерске начиналось серое, холодное утро. А в Москве, за тысячу километров от него, день только вступал в свои права.

Арсений Ветров перечитал анонимное письмо в третий раз. Оно было напечатано на простой бумаге, без шапки и подписи, но каждая фраза в нем дышала такой болью и такой убежденностью, что сомнений не оставалось: это не ложь, не клевета, не попытка свести счеты. Это крик о помощи.

Он набрал внутренний номер.

– Елена Дмитриевна? Зайдите ко мне. Есть разговор.

Через минуту дверь открылась, и в кабинет вошла молодая женщина в строгом темно-синем костюме. Елена Волошина, прокурор-криминалист, специалист по особо сложным делам, касающимся медицинских преступлений. Умная, цепкая, с аналитическим складом ума и репутацией человека, который умеет находить то, что другие прячут.

– Читайте, – Ветров протянул ей письмо.

Волошина села напротив, углубилась в чтение. Ветров наблюдал за ней. Видел, как меняется выражение ее лица – от обычного рабочего интереса до настороженности, потом до тревоги, потом до холодной, сосредоточенной злости.

– Это не первый сигнал из этого региона, – сказала она, дочитав. – Я наводила справки. За последние три года оттуда приходило еще три жалобы. Все спущены на местный уровень. Все закрыты с формулировкой «отсутствие состава».

– Значит, система работает, – кивнул Ветров. – И работает отлаженно.

– Более чем. Посмотрите на даты. Первая жалоба – четыре года назад. Потом тишина. Потом еще одна – два года. И снова тишина. А теперь это. Кто-то очень хочет, чтобы мы вмешались. И этот кто-то очень боится. Смотрите, как написано: «Если письмо станет известно местным – меня убьют». Она не шутит, Арсений Григорьевич.

– Она? – переспросил Ветров. – Почему вы решили, что женщина?

– Стиль. Обороты. Эмоциональность, сдерживаемая профессиональной привычкой к точности. Скорее всего, медицинский работник со стажем. Медсестра или врач, но не главный, не начальник. Кто-то, кто видит всё изнутри, но не имеет власти это остановить.

Ветров задумался. Он уже немолод, за плечами десятки сложных дел, командировки в горячие точки, расследования против самых изощренных преступников. Но медицинские преступления – особая статья. Там, где другие убивают ножом или пистолетом, эти убивают скальпелем и равнодушием. И доказать это труднее всего.