Неистовый скальпель

Саша подвёз на самодельной тележке к изголовью стола огромный танковый аккумулятор. Приладил к нему пару толстых электрических проводов, которые заканчивались алюминиевыми полусферами от двух столовых ложек.

Он помог хирургу раздвинуть посередине грудную клетку погибшего бойца и зафиксировать её в таком положении с помощью тщательно отполированного деревянного бруска.

Владимир несколькими ловкими движениями удалил сердце убитого и положил его в эмалированный лоток.

Медбрат принёс трёхлитровую стеклянную банку, в мутной жидкости которой угадывалось человеческое сердце. Поставил сосуд на стол перед врачом.

Тот осторожно извлёк чужой орган, поместил его в грудную клетку трупа и начал быстро сшивать сосуды согнутой иглой, работая, в основном, на ощупь.

Кропотливое занятие потребовало всего несколько минут — по всей видимости, подобные эксперименты проводились много раз. Хирург приложил алюминиевые ложки к двум противоположным сторонам пересаженного сердца, и скомандовал:

— Включай дефибриллятор!

Раздался громкий щелчок электрического разряда. Тело убитого сильно вздрогнуло, почти подпрыгнуло на столе.

Попытку заставить биться пересаженное сердце после коротких пауз повторили ещё несколько раз. Но добиться сокращений донорского органа не удалось.

Тело красноармейца с забинтованной грудью бережно вернули на место. Саша постоял рядом. Тяжело вздохнув, вывез аккумулятор из палатки.

Владимир задумался. Затем, отпустив помощника спать, принялся лихорадочно строчить «химическим» карандашом в толстой «амбарной» книге.

Отдохнуть и в ту ночь не случилось.

VIII

Послевоенная Москва неласково, а то и почти враждебно встречала многих вчерашних фронтовиков.

Столица ощетинилась строительными лесами, ей срочно требовались созидатели едва ли не всех профессий, но большинство вояк привыкли разрушать и успели подрастерять мирные специальности. На бывших тыловиков, ставших влиятельными бюрократами, не слишком сильное впечатление производили ордена, медали и орденские колодки, украшавшие кители и гимнастёрки демобилизованных…

«А кому теперь легко?» — утешал себя, как мог, Дементьев. Он не ныл и не жаловался на судьбу. Сегодня предстояла очередная попытка устроиться на работу. Все предыдущие почему-то закончились ничем.

Вот бы повезло на этот раз!

В гимнастёрке без погон, в галифе и сапогах, Владимир вошёл в кабинет главного врача одной из столичных больниц. На вид тот был, пожалуй, одних лет с ним, но бросалось в глаза, что военные годы прошли для него гораздо более гладко и сытно. «Упитанный товарищ. Из тех, кто дружат с физкультурой и умеют жонглировать тремя пудовыми гирями», — почему-то промелькнуло в голове.

— Здравствуйте! Я — старший лейтенант запаса военно-медицинской службы Владимир Петрович Дементьев. Звонил на прошлой неделе, и Вы назначили мне встречу на сегодняшнее утро.

— Присаживайтесь, — главврач, снисходительно кивнув, остановил на посетителе пытливый взгляд. — Да, припоминаю. Нам действительно очень нужны специалисты-практики, особенно хирурги. Ну и патологоанатомы по совместительству — Вы ведь согласитесь поработать какое-то время в морге?

Владимир кивнул.

— Правда, тут вдруг возникла одна серьёзная закавыка.

Главврач выдержал длинную паузу, почему-то сильно напрягшую Дементьева. Сокрушённо вздохнув, хозяин кабинета продолжил:

— Вчера я внимательно ознакомился с Вашим послужным списком. Причём, с подробным вариантом — Вы меня понимаете? — и обнаружил одну неприятную деталь.

В личном деле засвидетельствовано, что на фронте Вы работали много и хорошо, в нескольких госпиталях и, как говорится, прошли всю войну от звонка до звонка. Но кто-то письменно доложил куда надо, что подозревает Вас в возможном проведении хирургических опытов на трупах наших солдат и офицеров, которые были не совсем трупами…

— То есть как это — не совсем трупы?! Не понимаю.

— Ну, называя вещи своими именами, Вы якобы экспериментировали над телами ещё не скончавшихся красноармейцев. Точнее, над людьми, смерть которых официально не была зафиксирована и юридически зарегистрирована.

— И кто же, кроме военных медиков, должен был её официально фиксировать и юридически регистрировать под пулями и бомбами?! Может, судьи, юристы и адвокаты, срочно доставленные на фронт, в окопы, прямиком из Москвы?

— Не знаю, не знаю… И не хочу знать. Я в окопах не сидел. Но и не отлынивал, а, как теперь говорят, ковал великую победу в глубоком тылу. И горжусь этим.

— Какой абсурдный навет! Я же работал врачом, спасал жизни нашим героям. Сам был контужен фашистским снарядом. Разве мог поднять руку на кого-то из наших?

— Охотно готов Вам поверить. Но сначала правоту требуется доказать в соответствующих органах. Так сказать, очистить послужной список от, как Вы выразились, навета. Понимаете?

Ну а потом приходите, милости просим. Буду рад. У меня дефицит опытных специалистов.

IX

Покинув кабинет главврача, Владимир кипел от возмущения и бессильной злобы. Неужели это правда?! Кто из бывших коллег-фронтовиков оказался способен оклеветать его таким мерзким образом? Мысленно перелистав воображаемый фотоальбом с их лицами, он не смог заподозрить в подлости ни одного знакомого по прошлой жизни. И чего теперь ждать от судьбы, если эта ложь угнездилась в каком-то секретном персональном досье? Как минимум — придётся распрощаться с любимой профессией.

Дементьев с горечью размышлял об этом в автобусе, который, чихая вонючими клубами дыма, двигался натужными рывками по улице Горького в сторону Белорусского вокзала, когда раздался радостный возглас:

— Доктор, Вы ли это? Сколько лет, сколько зим, а мы с Вами ещё живы, курилки!

Владимир поправил очки и близоруко присмотрелся к немолодому майору, китель которого был усеян орденами. На самом видном месте, сверкая золотом, красовалась Звезда Героя Советского Союза.

Офицер пробрался через плотно стоявших пассажиров, крепко пожал и долго тряс руку Дементьева.

— Как же я рад Вас видеть, доктор! Как жизнь? Давайте выйдем на ближайшей остановке и хлопнем за встречу по сто грамм фронтовых. Я угощаю.

Они вошли в довоенную закусочную и успели занять места за высоким столиком. Тарелку украсило единственно доступное кулинарное блюдо — бутерброды из чёрного хлеба и селёдки.

Майор наполнил гранёные стаканы водкой.

— Жизнь прекрасна и удивительна, как метко сказал величайший из поэтов, сам проживший до обидного мало и пустивший себе пулю в висок. Она, наша жизнь, особенно расчудесна, если ты дважды вернулся с того света.

Первый раз оттуда вытащили меня Вы, доктор. Я Ваш должник по самый гроб. А второй раз, когда меня угораздило получить пулю из «шмайссера» почти точно в самое сердце — уже в Берлине, за четыре дня до капитуляции фрицев, — спас сам главный военный хирург Александр Васильевич Вишневский. Он так заинтересовался моим редкостным ранением, а скорее, выживанием, что лично сделал операцию и собственноручно меня выхаживал. И мы даже успели подружиться. Да что я всё о себе!

Давайте-ка ещё по пятьдесят грамм, и Вы расскажете, как привыкаете к мирной жизни в Москве.

— Да рассказывать-то особо нечего. Временно тружусь санитаром в районной больнице — замещаю постоянного коллегу. Снимаю комнату в коммунальной квартире на окраине. Когда не дежурю — ставлю кое-какие опыты. Правда, комнатёнка тесновата и мебели почти нет, но всё-таки собираюсь жениться.

Может, помните медсестру Лизу? Моя фронтовая подруга. С ней мне очень повезло, она переносит все тяготы, а главное — поддерживает меня морально. В общем, живу — не тужу, не хуже и не лучше других москвичей…

— Работаете медбратом? Вы?!

— Так получилось. Долго обивал пороги столичных госпиталей, больниц и клиник, а потом плюнул. Но сегодня снова попытался — и опять от ворот поворот. Всюду — отказы без объяснения причин. Видно, не вышел физиономией или фамилией. Какое-то время пришлось носильщиком на Ярославском вокзале поработать.

— Но Вы ведь хирург от бога, это знали все! Нет, дорогой товарищ доктор, с такой несправедливостью надо покончить немедленно. Ваши хождения по мукам должны прекратиться!

Я заброшу словцо Александру Васильевичу в ближайшие дни.

— Что Вы, что Вы, Юра! Не надо, прошу Вас. Неудобно беспокоить такого большого человека. Кто — он, и кто — я?!

— Это моя проблема. И решать её мне.

X

Дементьев робко переступил порог внушительного кабинета руководителя Института экспериментальной и клинической хирургии. В кресле за старинным столом, под парадным портретом Сталина, вальяжно разместился тучный пожилой, усталый человек в кителе с генеральскими погонами военно-медицинской службы.

Вот он какой, академик А. В. Вишневский собственной персоной! Владимир столько слышал о нём, а теперь предстояла беседа с глаза на глаз с великим врачом-легендой.

— Так-так, молодой человек. Значит, Вы решили посвятить себя экспериментальной медицине. Да ещё трансплантологии. А представляете ли себе, сколь трудна избранная Вами стезя? В науке она — одна из самых тяжёлых, неблагодарных и к тому же находится лишь в зачаточном состоянии.

Многие врачи у нас, да и за границей, люди с громким именем, вообще считают это занятие не только бесперспективным, но и — страшно сказать! — аморальным. Готовы ли Вы к неудачам, провалам и к нападкам многих «доброжелателей»? Вытерпеть такое могут только одержимые.

— Я с детства очень терпеливый, Александр Васильевич. У меня крестьянская закваска — родом я из донской станицы. А казаки не дрейфят, трудностей не боятся и никогда не сдаются.

— Вот это мне по душе!

Конечно, меня заинтересовали опыты на животных, которые Вы давно и настойчиво проводите. Но сегодня ещё более фантастической, чем удачная пересадка сердца собаке, представляется успешная трансплантация этого органа в комплексе с лёгкими. И чтобы животное просуществовало хотя бы несколько часов. Вот это стало бы великим достижением, прославляющим советскую медицину на весь мир!

— Наверное, пока рано говорить, но сейчас я как раз подбираюсь к такому эксперименту. В теории уже чётко всё себе представляю, на бумаге обозначил неизбежные роковые «узлы». Занимаюсь поиском их развязки…

— Прекрасно! Ну что ж, я распоряжусь устроить под лабораторию небольшое помещение и выделю помощника. Посмотрим, посмотрим… Да, пока не забыл: медицинские препараты и перевязочные материалы прошу расходовать максимально экономно, нам не всегда хватает и для пациентов. Надеюсь получать от Вас регулярные отчёты о проделанной работе, скажем, в конце каждого месяца. Зайдите к кадровикам и приступайте к делу, не теряя времени.

Желаю успеха!

XI

Утром следующего дня в кабинет Вишневского вошла взволнованная пожилая секретарша. Наклонившись к сидевшему в рабочем кресле академику, она что-то тихо сказала.

— А, незваные гости! Да ещё спозаранку. Пусть войдут. Но не забудьте предупредить, что у меня для них не больше пяти минут.

Порог осторожно переступили мужчина и женщина чиновничьего вида. Обоим — лет по сорок, не больше. Тщательно прикрыли дверь.

— Здравствуйте, глубокоуважаемый Александр Васильевич! — заискивающе улыбаясь, сказала женщина. — Руководство министерства поручило нам узнать, как идут дела в Вашем институте, не нуждается ли он в дополнительной поддержке. Учитывая важное значение вверенной Вам организации…

— Здравствуйте, здравствуйте, — небрежно прервал её хозяин кабинета, не предложив гостям сесть. — Неужели вы сподобились нанести нам столь ранний визит ради ответов лишь на эти дежурные вопросы? Да ещё не предупредив заранее. Выкладывайте, зачем пожаловали, не тяните резину, у меня скоро обход.

Чиновники смущённо переглянулись; женщина едва заметно подтолкнула своего спутника локтём. Тот, запинаясь, затараторил:

— Уважаемый Александр Васильевич, руководству стало известно, что Вы приютили у себя некоего экспериментатора в области трансплантологии, у которого репутация на прежней службе оказалась сильно подмоченной. Вряд ли такому знаменитому учреждению, как Ваше, стоит допускать в свой замечательный коллектив подобных сотрудников. К тому же сами эти его эксперименты сомнительны и скорее всего, ведут в тупик…

— Что значит — репутация подмочена?

Своими полезнейшими очень смелыми опытами и разнообразной научной работой товарищ Дементьев — вы ведь, несомненно, его имеете в виду — собственную репутацию в любом случае успел не только подсушить, но и высушить.

Если это вообще не клевета на молодого учёного.

— Но в министерстве полагают…

— Пусть служащие министерства занимаются своими бумажными делами, а мы будем заниматься своими, лечить больных. И сами решать, кого нам брать на работу, а кого увольнять.

У вас — всё? У меня нет времени на пустопорожние беседы. Благодарю за ранний визит, вы свободны.

И не забудьте передать привет товарищу министру.

XII

Первая Всесоюзная конференция по грудной хирургии собрала в Москве немало участников. Этот форум готовили как очень важное событие, ожидалось много «прорывных» докладов. Плодотворной обещала стать и дискуссия светил в этой перспективной области медицины.

Ближе к заключительной части конференции слово предоставили Владимиру Петровичу Дементьеву. Он мгновенно завладел вниманием переполненного зала: часть аудитории — врачи, студенты медицинских вузов и чиновники — прилежно конспектировала его доклад, другая недоумённо переглядывалась и перешёптывалась. Кое-где среди соседей вспыхивали споры и перепалки. Шум нарастал, в нём безнадёжно тонул глуховатый голос оратора.

Председательствующий раздражённо постучал карандашом по графину с водой.

— Тише, товарищи! Давайте проявим уважение к коллеге. Желающим выступить я готов предоставить слово, но надо соблюдать регламент.

И, обращаясь к докладчику:

— Сколько минут ещё потребуется?

— Минуту, не больше, я почти закончил. Но в заключение хотел бы показать короткую любительскую киносъёмку.

В зале погас свет, и на куцем тканевом экране появились неумело снятые, трясущиеся чёрно-белые кадры, запечатлевшие операцию по пересадке собаке донорских сердца и лёгких. Следующий фрагмент показывал, как, едва очнувшись от наркоза, животное самостоятельно встаёт, медленно, пошатываясь, бредёт к миске и жадно лакает воду.

В зале поднялся шум, послышались удивлённые возгласы.

— Вот так кино! И сколько же часов просуществовала эта собачка? — раздался громкий голос.

— Ровно двое суток, — невозмутимо ответил Дементьев. — Однако причина смерти пока не совсем ясна, я подробно изучаю биологические данные организма пост-мортем.

— А не кажется ли Вам, уважаемый коллега, что подобные опыты — это более чем странный путь для современной медицины? Ну, добьётесь продления жизни смертельно больным животным ещё на пару суток, а дальше что? — спросил начальственным басом некий явно уверенный в себе делегат конференции.

Вопрос из зала потонул в одобрительных криках и хлипких аплодисментах.

Докладчик стушевался, надолго умолк, потом забормотал что-то неразборчивое, оставаясь на трибуне.

Председательствующий с трудом смог перекричать шум:

— Слово попросил доктор Бакулев. Прошу полной тишины!

На сцену неторопливо, солидно поднялся знаменитый кардиохирург Александр Бакулев.

— Уважаемые товарищи! Я хотел бы поздравить нашего молодого коллегу с этим важным достижением. Да, услышанное, а тем более увиденное здесь на экране, убедило меня, что это несомненный крупный успех всей советской медицины и даже, если хотите, мировой хирургии в целом!

Скажу больше. Судя по всему, наш молодой коллега не просто разработал разновидность новой хирургической технологии, он заложил основу целой философии, опирающейся на законы природы.

Нам остаётся пожелать Дементьеву ни в коем случае не останавливаться на достигнутом и с удвоенной энергией продолжать удивительные опыты.

Зал замер в раздумье, а потом взорвался долгими аплодисментами.

Смущённый Владимир торопливо покинул трибуну.

XIII

Напутствие сверхавторитетного в те годы Бакулева придало Дементьеву так не хватавшей ему уверенности. В голове сразу же зароился план ещё более дерзкого эксперимента. Ранним утром, мурлыча весёлую мелодию, он привычно распахнул дверь своей лаборатории. Но вместо помощника, всегда приходившего на полчаса раньше, в крошечной прихожей его встретил кадровик.

— Добрый день, глубокоуважаемый Владимир Петрович. Хотя… какой уж там добрый!

— А что стряслось?

Кадровик немного помялся и выдавил из себя:

— Мне велели доложить Вам, что эта лаборатория закрывается. Точнее, в связи с кончиной академика Александра Васильевича Вишневского её решено перепрофилировать. А других подходящих помещений в институте, к сожалению, нет.

Но самая плохая новость — Ваша ставка ликвидируется уже с завтрашнего дня. Если бы я мог что-то для Вас сделать, то, не сомневайтесь, не пожалел бы усилий…

Однако теперь главная задача нашего института, как Вам известно, — создание методов обезболивания при хирургии сердца и лёгких, а не их пересадка. Так что ни один трансплантолог больше не потребуется.

Дементьев, успевший снять пальто лишь с одного плеча, помрачнел и задумался.

— Понятно, — вздохнув, с трудом произнёс он. — Вы тут совершенно ни при чём. Спасибо за участие. Я соберу свои пожитки сейчас же, не беспокойтесь.

Да мне и собирать-то кроме бортовых журналов нечего.

XIV

Как ни странно, работу уволенный нашёл довольно быстро, да не где-нибудь, а в Первом Московском медицинском институте имени И. М. Сеченова. Когда-то должно же было повезти!

Но радость Владимира была недолгой — вскоре директор вуза начал всячески гнобить исследователя, увидев в нём перспективного конкурента. Под разными, иногда взаимоисключающими предлогами, институтские начальники не допустили Дементьева к защите давно готовой диссертации — об экспериментальной пересадке жизненно важных органов — на соискание звания кандидата медицинских наук. Через несколько лет он был вынужден покинуть этот храм науки и устроиться в Институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского.

Впрочем, как гласит пословица, нет худа без добра: Владимир сумел защитить свою диссертацию на биологическом факультете МГУ. Да ещё как! В один день стал сначала кандидатом, а потом, совершенно неожиданно, и доктором биологических наук — так высоко оценил его вклад в науку учёный совет факультета. Из кандидатов через пару часов в доктора — поистине уникальный случай!

В «Склифе» Дементьев быстро зарекомендовал себя одним из ведущих сотрудников. Заниматься опытами в области трансплантологии ему не помогали, но и, к счастью, не мешали. Относились, скорее, как к забавному хобби, чудачеству, на всякий случай выделив под лабораторию пустовавшее помещение…

Вот почему приглашение из Мюнхена «глубокоуважаемому герру доктору Владимиру Дементьеву» на соответствующий международный симпозиум стало для него, а тем более — для руководства института — полной неожиданностью.

Выезд за рубеж оформляли, по тогдашним правилам, как в рай или на другую планету. Но вот все круги партийно-бюрократического ада (включая обязательное прохождение придирчивой комиссии старых большевиков в районном комитете КПСС) остались позади. Скоро можно будет воскликнуть: «Здравствуй, таинственная, притягательная и пугающая заграница! И не какая-то там Болгария („Курица — не птица, Болгария — не заграница“ — гласила в советские времена шутливая поговорка), а самая что ни на есть на-сто-ящая, да ещё — Федеративная Республика Германия».

В вестибюле мюнхенской клиники, где проходил этот крупный научно-практический форум, Владимира встретила большая афиша с надписью на немецком и английском языках: «Международный симпозиум по трансплантологии». Чуть ниже — чёрно-белая фотография улыбающегося доктора Дементьева в белой шапочке и подпись: «Среди участников — советский кудесник пересадок жизненно-важных органов животным». Ещё ниже — фото одной из его двухголовых собак.

Огромный актовый зал не смог вместить всех желающих; люди подпирали его стены и теснились в коридоре.

Председательствующий, известный немецкий хирург, объявил в микрофон:

— Уважаемые коллеги, давайте поприветствуем господина Дементьева, представителя московского Института скорой помощи имени Склифосовского. И даже попробуем предоставить ему слово. Приглашая советского доктора на наш симпозиум, мы почти не надеялись на его приезд в Мюнхен, и поэтому не включили заранее в список ораторов. Наша вина, каемся!

Открою секрет: он очень скромный человек и вчера, несмотря на мои настойчивые просьбы, наотрез отказался даже ответить на наши расспросы. И тем более не стал давать интервью никому из осаждавших его в гостинице многочисленных газетчиков. Но я надеюсь, что если мы дружно попросим коллегу сейчас выйти сюда, он согласится сказать хотя бы несколько слов о своих невероятных экспериментах, которые сделали его мировым лидером в области нашей науки!

Все встали и громко, от души зааплодировали. Молодой немец-переводчик взял Дементьева под руку и чуть ли не силой увлёк к трибуне. Владимир начал говорить, сбиваясь и запинаясь, но вскоре раскрепостился, и переводчик едва успевал за его речью.

Окончив импровизированное выступление, советский хирург под овацию спустился в зал. Его окружили иностранные коллеги. Рукопожатия, дружеское похлопывание по плечу, множество протянутых визитных карточек, блокнотов для получения автографа… Дементьев снова растерялся и робко отвечал на поздравления.

Но тут его и переводчика вежливо отвели в сторону два солидных господина.

— Переведите как можно точнее наши слова русскому учёному, — попросил один из них. — Сообщите, что мы были бы счастливы предложить ему поработать в нашей клинике — любой подходящий для него период и в любое удобное время. Предоставим в его распоряжение самую современную лабораторию Европы, хорошо обученный вспомогательный персонал, передовую медицинскую технику, любых животных для экспериментов.

Ну и, конечно, достойное жалованье — пусть он сам назовёт приемлемую для него сумму, а мы постараемся её обеспечить.

Готовы подписать контракт уже сегодня.

Внимательно выслушав переводчика, Дементьев вздохнул:

— Спасибо, уважаемые господа, за ваше заманчивое предложение.

Но у меня слишком много дел и забот дома. Не могу бросить начатое, я не привык останавливаться на полпути.

И потом, как я посмотрю в глаза трём моим двухголовым собачкам, если останусь здесь? Они наверняка очень соскучились и с нетерпением меня дожидаются. Шесть пар опечаленных долгой разлукой глаз… Только представьте!

К тому же я уже купил им кое-какие немецкие гостинцы — скоропортящиеся деликатесы, и хочу привезти их свежими.

Так что, извините, но мне пора в Москву.

XV

Это крошечное полуподвальное помещение по соседству с моргом, в одном из старинных зданий Института скорой помощи имени Склифосовского, считалось, скорее, заброшенным; его использовали крайне редко. Выложенный истёртыми, когда-то белыми кирпичами, сырой пол. Растрескавшийся мрачный серый кафель на стенах. Слабое электрическое освещение. Полноправным хозяином здесь чувствовал себя стоявший посередине длинный оцинкованный стол.

В тот день вокруг него суетились Владимир Дементьев, четыре иностранца и молодой советский переводчик. Среди гостей высоким ростом и актёрской внешностью выделялся господин, назвавшийся Кристианом Барнардом.

— Скажите им, что перед сложным и таким важным экспериментом, который продлится часов пять-шесть, по существующей у нас традиции не худо подкрепиться. Если, конечно, гости не побрезгуют обстановкой и скромной трапезой. Чем богаты — тому и рады, — улыбаясь отеческой улыбкой, обратился к переводчику Дементьев.