И палач плачет

– Что я делаю? – ее тихий, испуганный вопрос врезался в мои мысли, как нож в масло. Неужели я произнес это вслух? По спине пробежала ледяная испарина. Я не собирался показывать и тени своей слабости, этой разрывающей душу борьбы между желанием обладать и… защищать.

– Отвлекаешь от работы своими обмороками, – вырвалось у него, грубо и бесцеремонно. Слова, острые как бритва, чтобы отгородиться от собственной растерянности. Лютте обвинил ее в том, в чем она была не виновата, лишь бы скрыть, что ее хрупкость будит в нем какого-то спящего зверя и… чего-то еще, чему он не мог найти названия.

Она начала оправдываться, голос дрожал, словно струна: не нарочно, просто ноги не держат, а есть не давали… – «Голодную и изможденную птаху я не смогу и половины ночи, она просто не выдержит и испустит дух. Значит, надо откормить, уложить в постель… Как отец дочь». – Его передернуло от этого ядовитого сравнения, но оно впилось в сознание, словно клещ. – «Нет. Я не отец. Я тот, кто хочет ее сломать, но… по-своему. Тот, кто хочет растянуть ее агонию на всю ночь, но для этого ей нужны силы».

Через двадцать минут на столе вместо бумаг дымился суп и лежал свежий хлеб. Он усадил ее, напротив, и бросил:

– Ешь.

Она послушно взяла ложку, ее пальцы тонко дрожали. Ему нравилась эта покорность. Он представлял, как приказывает ей не есть, а встать на колени, как ее нежные губы… Жаркая волна снова накатила на него. – «Черт, да когда это кончится? Я издергаю ее, как тряпку, выжму из нее все крики и слезы, не остановлюсь, пока не высушу досуха. Прости, малышка, но твой конец будет таким же прекрасным и жалким, как твое тело – подо мной».

Она отодвинула тарелку. Супа осталось больше половины, мясо и хлеб нетронуты.

– Почему так мало? Ты же голодна, – голос прозвучал резче, чем я планировал.

– Привыкла… мало есть. «Или не есть совсем», —прошептала она, опуская голову, и в этом жесте была такая беззащитность, что в нем снова зашевелилась та самая, незнакомая и опасная нежность, которую так яростно пытался задавить.

Отто молча наблюдал, как ее тонкие пальцы теребят край скатерти. Эта покорная безропотность должна была распалять его звериные инстинкты, но вместо ярости он чувствовал лишь тяжелую слабость, разлитую по всему телу. Она словно фарфоровая безделушка, которую так хочется разбить в щепки, но теперь рука не поднимается даже дотронуться.

– Привычка мало есть? – его голос прозвучал приглушенно, это был скорее риторический вопрос, не требующий ответа.

Он поднялся и направился к шкафу. Анна инстинктивно вжалась в спинку стула, но он лишь достал коньяк и налил два бокала. Один с решительным видом поставил перед ней.

– Пей. Согреешь кровь.

Она смотрела на золотистую жидкость с таким священным ужасом, словно это была смертельная отрава. А может, так оно и есть, с горечью подумал Отто. Яд моей раздвоенности. Яд этой внезапной, унизительной жалости.

– Я… я не пью, – выдохнула она.– Сегодня начнешь, – его тон не допускал возражений. Он сделал глоток, ощущая, как огонь растекается по жилам, но даже он не мог растопить лед в груди. – Ты вся дрожишь. Она взяла бокал дрожащими руками, сделала крошечный глоток и закашлялась, а по ее лицу покатились слезы. И в этот миг он увидел не пленницу, а испуганного ребенка, заблудившегося в аду.

– Мне… мне восемнадцать, – прошептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – ни разу не пробовала алкоголь…

Эти слова повисли в воздухе, словно похоронный звон. – «Восемнадцать. Боже правый, она совсем ребенок». – Именно только сейчас он осознал в действительности ее настоящий возраст. Гнев, жалость и похоть смешались в нем в ядовитый коктейль. Он резко хлопнул ладонью по столу. Стекло задребезжало, она вздрогнула и сжалась в комок.

– Довольно! – его голос снова обрел стальную твердость, его спасительную маску. – Ты останешься здесь. В кабинете.

Он видел, как по ее лицу разливается смертельная бледность, как глаза наполняются слезами нового ужаса. И конец, в груди зажглась знакомая, пьянящая искра власти.

– Но… – ее голос был тихим, как шепот призрака.

– Никаких «но». Теперь ты моя собственность. А я не намерен делить свое имущество с барачными вшами. – Он подошел вплотную, встал сзади, положил тяжелые ладони на ее хрупкие плечи. Чувствовал, как она замирает под его прикосновением, словно мышь в лапах кошки. – Ты будешь спать здесь. Потому что я так велел. – Можешь воспользоваться служебной уборной для обсуживающего персонала, она в конце коридора. – Он намерено ей сказал про служебную уборную в конце коридора, а не ту, что была в его кабинете, чтобы подчеркнуть ее положение.

Его пальцы впились в ее ключицы, и он наклонился к самому уху, чувствуя, как ее дыхание перехватывает.

– А что будет дальше… – он нарочно оставил фразу незаконченной, чтобы страх довершил его работу, – решу завтра утром.

Он отпустил ее, и она бесшумно, как тень, прокралась к тахте, села на самый край и замерла, уставившись в пустоту. Отто вернулся к своему виски, к своим демонам. Но в голове уже не было прежней ясности. Только тяжелый, дурманящий туман из желания, гнева и щемящей тоски, которую он отчаянно пытался задавить. Он потушил верхний свет, оставив гореть лишь настольную лампу, отбрасывающую тревожные тени. И в полумраке они застыли в немом поединке – он, пьющий свой коньяк и пытающийся понять, что делать с этим хрупким существом, и она – его пленница, его загадка, его внезапно обретенная и невыносимая слабость. Ночь была в самом разгаре, а битва внутри него только начиналась.

С последним глотком он поднялся, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. Его тень, огромная и безжалостная, на мгновение накрыла ее полностью.

– Утро покажет, что с тобой делать, – бросил он через плечо, и в его голосе не было ни капли тех противоречивых чувств, что разрывали его изнутри. Лишь ледяная сталь презрения. – Не вздумай покидать кабинет дальше уборной.

Он щелкнул дверной ручкой, и звук этот прозвучал для Анны громче любого выстрела. Теперь она была в заточении. В роскошной, но оттого не менее жуткой клетке.

Отто фон дер Лютте шагал по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Он не оглядывался. Не позволял себе ни единой мысли о том, что происходит за той дверью. Вместо этого он сконцентрировался на образе, который должен был видеть окружающие: безупречный офицер, хозяин положения, для которого та испуганная девочка – всего лишь пыль под сапогами.

Его осанка была выпрямлена, подбородок высоко поднят, а на лице застыла привычная маска надменного безразличия. Солдаты, заслышав его шаги, вжимались в стены, стараясь стать невидимыми. Он не удостаивал их взглядом, демонстрируя полное пренебрежение ко всему окружающему миру, включая ту, что осталась в его кабинете.

«Пусть боится. Пусть дрожит. Пусть думает, что завтра ее ждет расстрел или что похуже», – гнал он прочь любые проблески жалости, заменяя их холодной уверенностью в своем праве вершить судьбы. «Она – ничто. Статистика. Очередной номер в отчете».

Но даже запертая, даже униженная и оставленная в одиночестве, она не отпускала. Ее образ – огромные глаза, полные слез, и тихий голос, произнесший «мне восемнадцать» – преследовал его, как навязчивый призрак. И чем яростнее он пытался его подавить, тем отчетливее понимал: эта ночь станет для него такой же долгой и мучительной, как и для нее.

ГЛАВА 6

Его личные апартаменты в фамильном особняке на Тиргартенштрассе, с видом на частный парк, встретили его гробовой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем антикварных напольных часов Breguet – хронометра, за который его прадед заплатил состояние на парижском аукционе. Воздух здесь был стерильным, пропахшим воском для красного дерева панелей и старыми кожаными переплетами книг из фамильной библиотеки. Здесь не было ее запаха – этого дурманящего коктейля из страха и невинности, уже въевшегося в его сознание.

Он сорвал с себя мундир, не глядя швырнув его на кресло эпохи Ренессанс, обитое генуэзским бархатом. Каждое движение было резким, угловатым, будто с него сдирали кожу. Этот внезапный провал в первобытную ярость был унизителен для человека, воспитанного в окружении мейсенского фарфора и полотен старых мастеров. Он подошел к бару с малахитовой столешницей, налил в бокал Lalique коньяк 1893 года – не для наслаждения, а чтобы топить в алкоголе чудовище, которое она в нем разбудила.

«Восемнадцать. Всего восемнадцать, черт бы ее побрал!»

Мысль впивалась в мозг, как раскаленный гвоздь. Он, Отто фон дер Лютте, чьи конюшни содержали скаковых чемпионов, чей личный поезд курсировал между их поместьями, поступивший на службу не по нужде – семейные дела он вел параллельно через подставных управляющих с поразительной эффективностью, – а из искренней, веры в правое дело. Он видел в этом свой долг – не титулованного бездельника, но истинного аристократа, вкладывающего всего себя в служение стране. И эта девчонка, чья жизнь сейчас не стоила и часа аренды его яхты на Женевском озере, вдруг заставила его сомневаться в очевидности выбора этой службы.

«Я же мог взять ее, просто приказать раздеться, и ей бы пришлось послушаться, выбора у нее нет! Мог бы сразу пометить ее у себя в кабинете, но какого-то черта я выдумал что надо дождаться момента, когда она окрепнет».

Он сжал хрустальный бокал, чувствуя, как хрустят его костяшки. Перед ним вставали двойные видения: изящная линия ее шеи на фоне гобеленов XVI века – и то, как она выгнется в судороге, когда он вонзит в нее зубы. Ее голос, цитирующий Гёте в стенах, слышавших Шопена, – и хриплые, разбитые мольбы, которые он выбьет из нее болью. В нем проснулась не просто не типичная для него необъяснимая жестокость – проснулась жажда осквернения этой роскоши, этого утонченного мира, который вдруг показался ему пресным. Ему хотелось растоптать ее хрупкую интеллигентность, это дразнящее достоинство, заставить ее забыть все, кроме его воли.

«Я заставлю ее плакать у моих ног. Я заставлю ее умолять о пощаде, буду топтать ногами ее нежные золотые локоны, оскверню ее нежные розовые губы. Унижение для нее будет единственной наградой, и конца ему не будет».

Эта мысль вызывала у него тошнотворный восторг. Он не был садистом – до сегодняшнего дня. Но сейчас в нем говорило нечто древнее, хищное, не признающее ни титулов, ни долга. Ему хотелось мучить ее именно потому, что она была прекрасна, была невинна. Потому, что в ином мире он, возможно, ухаживал бы за ней в бальном зале своего берлинского особняка, а в этом – мог только ломать.

Он с силой швырнул бокал в камин из каррарского мрамора. Хрусталь разлетелся с оглушительным треском о решетку работы златоустовских мастеров. Но даже этот взрыв ярости не принес облегчения. Тишина, ставшая еще более зловещей, снова сомкнулась вокруг.

Он метался по комнате, его изысканные манеры растерялись где-то между желанием раздавить ее в ладонях и стыдом за это желание. Он подошел к инкрустированному книжному шкафу, проводя пальцами по золоченым корешкам философских трудов в сафьяновых переплетах, пытаясь найти в них опору. Но все, что он находил – это образ ее испуганных глаз, которые он хотел видеть пустыми и покорными на фоне своей беспримерной роскоши.

Ночь тянулась мучительно. Он сидел в кресле эбенового дерева, сжимая подлокотники, инкрустированные слоновой костью, и чувствовал, как внутри него борются два зверя: воспитанный аристократ, для которого жестокость – признак дурного тона, и новорожденный монстр, жаждущий сломать, унизить, осквернить.

И самое ужасное – он боялся, что победит монстр. Потому что желание причинить ей боль было слаще самого старого коньяка в его погребах и соблазнительнее всех состояний его рода.

ГЛАВА 7

Первый луч солнца, пробившийся сквозь тяжелые шелковые шторы, заставил Анну вздрогнуть. Она не спала, просто лежала, вжавшись в кожаную спинку тахты, каждый мускул напряжен до боли. Ночь показалась вечностью, наполненной леденящим страхом и ожиданием шагов за дверью.

Шаги раздались ровно в шесть утра – точные, отмеренные, без тени неуверенности. Дверь открылась без стука, и он вошел. Безупречный в свежем мундире, с лицом, выражавшим лишь холодную собранность. От него пахло дорогим мылом и легким ароматом одеколона – запах нормальности, так контрастирующий с ее собственным затхлым ужасом.

Его взгляд скользнул по ней, застывшей у тахты, с тем же безразличием, с каким он вчера смотрел на документы на своем столе.

– Встать, – прозвучала короткая команда.

Она поднялась, едва переводя дыхание, ожидая продолжения. Приговора. Расправы.

Но он просто прошел к столу, взял один из документов и, не глядя на нее, протянул.

– Ваше первое задание. Перевести эту служебную записку. К девяти часам.

Анна машинально взяла бумагу. Ее пальцы дрожали, оставляя влажные отпечатки на чистом листе.

– С сегодняшнего дня ваш режим будет следующим, – его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, словно он диктовал инструкцию по эксплуатации механизма. – Подъем в пять тридцать. Завтрак в столовой для обслуживающего персонала. С шести до четырнадцати – работа здесь, перевод текущей документации. Обед. Затем…