Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

маркиз де Валье-Алегре».

— Превосходно, - сказал дон Педро Мартин, возвращая письмо.

— Вот видите: каждый по своему нраву. Жёсткий, надменный характер графа узнаётся с одного чтения его письма. Мой нрав, открытый и любезный, виден сразу из моего.

— Правда, - ответил адвокат. - Не хочу говорить о графе дурно: он жестковат, но дары природы не всем равны; зато он раб своего слова, щепетилен, деликатен, кабальеро со всех четырёх сторон - идальго средних веков; впрочем, к делу это не относится: ни добрые его качества, ни дурные вам не повредят, если будете держаться плана жизни, что вы мне изложили. Но прежде чем нести письмо на почту, ещё раз советую: подумайте - раз, другой и третий; тем исполняю долг доброй дружбы и к вам, и к графу.

— Продумано - и раз, и другой, и третий, сеньор дон Педро Мартин, - отвечал маркиз. - Я рассмотрел дело с обеих сторон, и, правду сказать, другого выхода, кроме женитьбы, у меня нет. Я ведь понимаю: я оказываю кузине Мариане большую милость.

— Как - милость?! - не удержался адвокат, перебивая маркиза.

— Да, сеньор, милость, и превеликую, хоть вы и не верите, - продолжал маркиз с большим воодушевлением и тоном совершеннейшей убеждённости. - Во-первых, кузина моя уже, поди, в летах. Не девочка, прямо скажем; была хороша, да не знаем, не подурнела ли от стольких переездов и возвращений на асьенду и от попрёков и грубостей - да, сеньор, грубостей - графа; во-вторых, я знаю, что у неё были амуры с неким капитаном. Разговор, который я нечаянно подслушал у полковника Банинелли в одном доме, дал мне немало пищи для подозрений.

— Что вы смеете думать, сеньор маркиз? Что графинечка вела себя не так, как велят её вера, приличие и благородная колыбель, в которой она родилась?..

— Нет, этого нет; но сами посудите: девица, у которой были амуры, уже не имеет девственного сердца, и муж идёт уже вторым номером.

— Маркиз, я, право, считал вас человеком света. К двадцати годам всякая девица - какая больше, какая меньше - имела свои сердечные пустячки. Выберите пятнадцатилетнюю, воспитанную в монастыре, - тогда вы будете её первой любовью; да и то - кто знает? Ибо, как говорят мои сёстры, сердцу не прикажешь.

— Ваша правда; мы без толку разбираем «за» и «против». Раз я решился жениться - нечего об этом и говорить. Чего я хочу - чтобы вы устроили мне отъезд; и не обольщайтесь: со всей описью, что мы наскоро составили, богачом я не остался. Я, кажется, говорил вам: мы жили семьёй, соря деньгами, с приличием, какого требует наш ранг в обществе. А теперь, когда, как сказали бы ваши сёстры, мы увидели волчьи уши, братья, сёстры и кузены, у которых легаты по завещанию покойного отца, требуют отчётов, и без неудовольствий не обошлось. Поверьте мне и помогите: при всём том, что я приношу себя в жертву и оказываю кузине Мариане великую милость, другого средства у меня нет - либо женитьба, либо банкротство, скандал и финал с трагедиями: мы с графом на шпагах. Он храбр и не отступает, да и я не отступлю. Оба мы отменно знаем один страшный удар - в правый глаз, и жив останется тот, кто проворнее и твёрже кистью.

Дон Педро Мартин склонил голову, огорчённый и раздосадованный тем, что приходится встревать в дело, которое со стороны маркиза не казалось ему ни чистым, ни честным. Тот женился на Мариане из одного интереса, и прямой, честной совести адвоката это претило. Поразмыслив и как бы смирившись, он поднялся с кресла, прошёлся и вернулся к столу, обращаясь к маркизу:

— Хорошо, - сказал он. - В деле женитьбы, откровенно, я не вашего мнения - и умываю руки; а в материальном устройстве ваших дел помогу: не хочу бросать вас теперь, когда вы, как бы то ни было, проиграли тяжбу. Слушайте мой план. Есть у меня покупатель на закладную, с умеренной скидкой. На эти деньги выкупим драгоценности.

— Точно! - перебил маркиз. - И как мне самому не пришло в голову? Вы меня спасаете, сеньор дон Педро Мартин. Выкупив драгоценности, я смогу поднести кузине Мариане свадебные дары, как король. Это - я отлично знаю - смягчит моего свирепого родича, и не пройдёт медового месяца, как я получу наследство покойной графини...

Дон Педро Мартин поморщился и перебил маркиза.

— Если вы не дадите мне договорить... - сказал он с некоторой досадой.

— Ваша правда; слушаю и молчу.

— Вместо того чтобы просить одолжения у каноников или у Родригеса де Сан-Габриэля, вы выкупаете свой выезд и платите наличными; рвёте или храните эту пачку бумаг из кармана, расплатившись с долгами, - и у вас ещё остаётся на дорогу и на несколько месяцев жизни по возвращении, не трогая доходов ранчо, которые можете оставить семье, пока сводятся счета.

— Я же говорил, сеньор дон Педро Мартин: вы меня спасли. Согласен во всём, условлено. Начинайте работать и скажите, в какой день я могу пуститься в путь.

— Через две недели, самое большее.

— Условлено, буду готов. За меньший срок улажу свои маленькие частные дела - сами знаете, обычные истории старых холостяков-повес; но об этом я вам ни слова: вы бы ужаснулись. Первое дело - снести письмо на почту.

Маркиз пожал руку дону Педро и стремительно вышел из дома, предовольный, - опустить письмо; затем поехал к себе объявить семье, что женитьба его улажена и что раньше двух недель он отправится в путь - принять руку кузины Марианы. А так как он прибавил, что получит четыреста тысяч песо наследства покойной графини, неудовольствия прекратились в ту же минуту, лица просветлели, братья и кузены чуть не бросились обниматься и целоваться; с радостью пришёл и аппетит, и за пышным столом маркиза только и говорили что о свадебных дарах и сборах в дорогу.

4

Дон Педро Мартин, едва маркиз вышел из библиотеки, поднялся и, по своему обычаю - а он, похоже, общий у старых адвокатов, - принялся расхаживать, на минуту забыв личные заботы, что занимали его несколькими часами раньше.

— Что за мир, что за мир! Деньги и всегда деньги! Принесённой в жертву будет злополучная графинечка; а впрочем, может, её доля и улучшится: подле графа, погребённая в одиночестве асьенд, она может и рассудка лишиться. Одно это соображение и заставило меня взяться за дела маркиза. Чем скорее, тем лучше. Напишу-ка письмо тёзке Хоррину - он хочет купить закладную.

Хуан внезапно распахнул дверь и вошёл перепуганный.

— Ты что врываешься без доклада, пострелёнок? - сказал дон Педро Мартин с некоторой досадой, откладывая перо, взятое было для письма.

— Сеньор, в дверь постучал человек; не знаю почему, мне захотелось отворить самому, раньше, чем это сделает...

— Хорошо, и что же? - перебил адвокат. - Говори скорей.

— Он спросил, - продолжал Хуан, - не служит ли в этом доме женщина по имени Касильда.

— Как! Как! Это правда? - снова перебил дон Педро Мартин. - И что ты ответил? Скорей, говори: что ты ответил?

— Что никакой Касильды я не знаю и что прислуги здесь - только я да очень старая кухарка.

— Хорошо, отлично ответил; никому нет дела до внутренностей моего дома, - сказал дон Педро, переводя дух, снова берясь за перо и скрывая волнение. - Ступай, Хуан, к своим делам, - продолжал он. - Ты повёл себя как смышлёный малый. И помни: посмеют явиться снова - тот же ответ.

Хуан ушёл на кухню рассказать Касильде о случившемся. Дон Педро Мартин дописал, запечатал письмо и принялся ходить и размышлять.

— До чего лукавы и хитры эти провинциалы! Приезжают в Мехико - кажется, тарелки разбить не сумеют, а через несколько лет... да что лет - месяцев! - командуют нами вчистую. Этот коллега Бедолья метит в министерство юстиции; ступени его - несчастные, которых он держит в тюрьме, а последней ступенькой будет Касильда. Видит Бог - не выйдет по его! Но что делать? Человек, приходивший выведывать, послан им. Это силок, который молодой адвокат смеет ставить старому. Раз я ходил читать дело - стало быть, Касильда прячется у меня. Вот силлогизм лукавого и хитрого. Но что делать? Ломаю голову - и не нахожу, как вывести Касильду из его досягаемости.

После этого монолога дон Педро Мартин затих, сел в кресло и приложил палец к верхней губе.

— Невозможно, невозможно: не нахожу надёжного места. В моём доме его уже нет; без опасности для неё и для меня она может остаться ещё день, не больше...

Вдруг он хлопнул себя по лбу.

— Осёл! И на что мне сдались столько наук и столько лет жизни... но вот я и попал в гвоздь. Касильда спасена.

5

Дон Педро Мартин пошёл во внутренние комнаты искать сестёр. Те выходили - и скоро вернулись: они были у доньи Доминги де Арратии; подозрительный человек, по их словам, приходил и туда спрашивать, не служит ли у неё некая Касильда.

Донья Доминга ответила то же, что Хуан.

— Слушай, Колета, - сказал он сестре, - ты сама возьмёшь карету на стоянке, пока я пишу письмо сеньору викарию монахинь. Берёшь с собой Касильду, поднимаешься с нею в дом каноника - смотри не оставь её одну в карете. Каноник даст тебе предписание к настоятельнице монастыря Сан-Бернардо, куда Касильда войдёт воспитанницей.

— Как - воспитанницей? - изумилась Колета.

— Да, воспитанницей, - ответил дон Педро повелительно. - Пансион буду платить я.

— Хорошо, сделаю, как ты распорядишься, Педро, - ответила Колета.

— В монастыре она будет зваться Росалия Камачо, родом из Валье-дель-Маис. Отрекомендуешь её настоятельнице от моего имени и скажешь: моя воля - чтобы она ни под каким видом не спускалась в приёмную, разве что придёт кто-нибудь из нас. Пока ты вернёшься, я дам Касильде наставления.

Касильда, полная страха после рассказа Хуана и боясь попасть либо в руки судьи, либо во власть Эваристо, вошла бледная и дрожащая.

— Ты спасена, девочка; успокойся, и пусть краски вернутся на твоё лицо. Ты вела себя хорошо, и нам жаль, что ты покидаешь дом.

Дон Педро Мартин произнёс эти слова с оттенком нежности и какой-то покинутости - как человек, который сказал бы: «Кончаю с жизнью, иду умирать»; но взглянуть на девушку не посмел.

Касильда, полная благодарности, смотрела в пол влажными глазами.

Настала минута молчания; но старый лиценциат совладал с собой и дал своей подопечной подробнейшие наставления и самые спасительные советы.

Сестра вернулась, и они с красавицей Касильдой сели в карету и поехали к дому старого викария монахинь.

— Что до Хуана - это совсем просто: его не ищут и не знают; но убрать его отсюда не помешает, - сказал адвокат, обращаясь к сестре Пруденсии, оставшейся при нём. - В четверг сюда должен заглянуть коллега Лампарилья, и я поручу ему забрать мальчика на ранчо Санта-Мария-де-ла-Ладрильера: он будет очень полезен донье Паскуале.

Глава 37

1

Из пассажиров и экипажа трахинеры две женщины со своими птичьими клетками перешли от мирного сна, которым спали, к вечному сну смерти, уйдя на дно вместе с каноа. Самый пьяный из гребцов поплыл, сделав последнее усилие; но вместо правой стороны канала взял влево, и течение его унесло. Другой гребец со служанкой-девочкой, сами не зная как - то доставая ногами дно, то в отчаянии выгребая, - добрались до ближних зарослей туле, образовывавших островок. Сесилия - не только отважная, но и добрая пловчиха - тоже могла бы доплыть до островка, откуда ей тревожно кричали гребец и служанка; но, великодушная и добрая, не захотела бросить лиценциата Лампарилью. Оба, окоченевшие, чем сильнее упирались ногами в илистое дно, тем глубже увязали; и линия за линией, минута за минутой вода подступала к их губам, так что приходилось крепко сжимать рот и зажимать рукой ноздри, чтобы не глотать мягкие серебристые волны, которые поднимал на озере горный ветер. Один Эваристо стоял на твёрдом основании, с головой над водой; но он оробел и одурел: по явлению, которое, должно быть, повторяется у преступников, в эти минуты он видел плывущий среди течений труп Тулес - тот приближался, чтобы утянуть его в воду. Со дня убийства это был первый раз, когда память о преступлении пришла ему на ум.

Всего полчаса минуло, как затонула каноа, а несчастным утопающим они казались веком агонии. Сесилию сводили судороги в ногах; она едва держалась и уже смирилась и решилась уйти под воду; но - странное дело - в подобных переделках она билась больше за товарищей по несчастью, чем за себя. Однако опасной этой сцене должен был прийти конец: течение крепчало, холодный ветер сводил члены.

Подняв голову над водой сколько могла, Сесилия сказала Лампарилье:

— Лиценциат, поручите душу Богу: спасенья больше нет! Судороги вот-вот вернутся, на ногах мне не устоять, а пойду ко дну я - пойдёте со мной и вы.

Лампарилья, который с самого начала уцепился, как за якорь спасения, за одну из полных рук Сесилии, не мог ответить ни слова: его самого схватили судороги, и он был на два пальца от смерти. Он только обнялся с Сесилией, решившись спастись - или умереть с нею вместе... Спасенья не было: ещё пять минут - и всё кончалось для пригожей фруктовщицы и симпатичного Лампарильи.

Послышался стук двух вёсел, мерно бивших воду. Жизнь подходила к этим несчастным на утлом судёнышке.

И точно: приближалась чалупа, гружённая кукурузными початками и жерухой.

У Сесилии достало сил крикнуть, и чалупа подошла.

— Выбрасывай груз в воду и подходи ближе; скорей, скорей!

Хозяин чалупы был один из многих владельцев земель и огородов по берегам канала, что вели ежедневный промысел: жеруха - лошадям, початки - торговкам варёной кукурузой; и за каждый круговой рейс выручал четыре-пять песо.

Он подошёл и при свете луны узнал Сесилию.

— Хозяйка! Святой Христос Чальмы нас спаси! Что это стряслось?

— Заплачу, сколько запросишь, Хасинто, - ответила Сесилия, - только скорей: тонем. Лиценциат, хватайтесь за борт чалупы и отпустите меня; только не наваливайтесь - опрокинете, и тогда уж спасенья нет!

Лампарилья, движимый инстинктом жизни, ухватился за борт и сумел немного высвободить лицо из воды, а хозяин принялся выбрасывать в озеро жеруху и початки. Но вставала трудность непреодолимая: как Лампарилье и Сесилии влезть в чалупу - такую утлую - и не опрокинуть её?

Сесилия подумала об этом и, почувствовав себя свободной от хватки Лампарильи - тот был теперь в положении менее опасном, - сделала усилие и вплавь добралась до островка туле, где укрылись гребец и служанка. Всё это было делом мгновений.

Положение потерпевших улучшилось, но до спасения было ещё далеко. Хасинто добросил груз в воду, подал руку лиценциату Лампарилье, откренивая своим телом утлую посудину, - и добился того, что грудь у того вышла из воды.

Вся вера, все убеждения, которым учила лиценциата в детстве мать, вернулись к нему в этот миг, а наугольники, око Духа Святого и заповеди масонских лож показались ему фигурами Сатаны, и он воскликнул с истинной верой:

— Благодарю Тебя, Боже мой, что спас мне жизнь!

Послышался монотонный напев, сливавшийся в меланхолическую каденцию с дремотным шумом волн и ударами вёсел. Это шла большая каноа Труханосов - гружённая ячменём, на Мехико.

Теперь они были спасены.

Сесилия с островка крикнула гребцам на особый лад, и те тотчас подошли.

— Сперва вытащите лиценциата, - сказала им Сесилия, - а потом подгребайте сюда.

В минуту гребцы пристали к чалупе, подхватили Лампарилью под мышки и подняли на борт - с него текла вода, сыпались травинки и рыбёшки - и уложили его на груду ячменя.

Затем направились к островку туле, и одним прыжком на борт поднялись гребец, служанка и капитанша.

— Весь ячмень покупаю, - сказала Сесилия гребцам, - с доном Сабасом договорюсь сама; а теперь правьте на Чалько и гребите крепко, чтобы прийти до рассвета. Куда нам людям на глаза - в этаком виде?

И правда: гребец был в чём мать родила, как и служанка - та разделась, укладываясь спать, незадолго до крушения; Сесилия сохранила рубаху, но та облепила тело, и всё равно что её не было. На лиценциате платье уцелело всё, но к суконным кальсонерам и куртке налипло столько озёрной живности и мелкой травы, что он был как мозаика.

При всём холоде, страхе и жестоких потрясениях человека, едва не расставшегося с жизнью, лиценциат не удержался: одним взглядом, в секунду, обежал прекрасное тело Сесилии - и, не совладав с собой, стиснул её в объятиях; но то была благодарность, радость, род помешательства от счастья видеть себя в безопасности на ячмене каноа, когда минуту назад вода стояла у горла.

— Хасинто, - сказала Сесилия хозяину чалупы, - греби что есть силы, чтобы прийти в Чалько на час раньше нас; зайдёшь ко мне в дом и привезёшь мне смену одежды, и другую - для Марики; а ещё купи, займи, достань как хочешь, но привези хоронго, шляпы и платье для сеньора лиценциата и вот для этого пассажира: нельзя, чтобы люди в Чалько видели нас голыми - засмеют.

Хозяин чалупы взялся за вёсла и скоро исчез в одном из поворотов канала.

— А остальные пассажиры, а гребец? Христе Боже! Утонули!..

— Мне выпала удача, донья Сесилия, - сказал Эваристо, - стоять на тюках полотна; они своим весом осели на дно, и я всё время держал голову над водой.

Эваристо, пока вытаскивали лиценциата, перескочил на нос труханосской трахинеры и оказался в безопасности раньше Сесилии.

— Ну и фигуры, Бог ты мой! - продолжала Сесилия, силясь смеяться, будто ничего не случилось, и глядя на Лампарилью и Эваристо, облепленных травинками и стучащих зубами. - Остаётся одно: зарыться в ячмень; я-то - в чём мать на свет пустила. И нечего так глазеть! - прибавила она с сердцем, заметив, что, невзирая на холод и страх, оба мужчины не сводят с неё глаз. - Насмотрелись, будет; час теперь такой, что впору благодарить Бога, что спас нас чудом, а не думать о другом.

И, сказано - сделано, она зарылась в ячмень, насыпанный, как водится при полной загрузке, подобием горки, - наружу осталась одна голова.

Лампарилья и Эваристо хотели последовать её примеру, разойдясь по двум концам каноа, но не сумели - только рассыпали зерно - и остались стоять, окоченевшие до того, что не могли выговорить ни слова.

Гребцы оттолкнули каноа и, с усилиями, которые слышны были по свисту их лёгких, скоро вышли из сильного опасного течения и взяли середину канала.

Невдалеке, в отблесках луны, они различили плывущий предмет - он то уходил под воду, то снова показывался на поверхности.

Это было тело утонувшего гребца.

Ободрённые Сесилией, посулившей им доброе вознаграждение, гребцы работали так славно, что на рассвете пришли в Чалько. Хозяин чалупы уже ждал потерпевших. Сесилии он привёз полную смену одежды, в которую она скромно и благопристойно оделась, всё прикрываясь ячменём; для двух же потерпевших сумел раздобыть лишь белые грязные кальсонсильо с чужих гребцов да старые одеяла - и в таком-то оперении они сошли на пристани Чалько; немногие прохожие на улице не обратили на них внимания.

2

Сесилия привела их в свой дом, где - пусть в некоторой перемешке и небрежении всюду, кроме комнаты, где спала она сама, - нашлось всё потребное для случая вроде приключившегося. Позавтракали с таким аппетитом, будто восемь дней не ели. Лампарилья и Эваристо обтёрлись и обчистились; потом один на добром тюфяке, другой на кукурузных листьях улеглись; укрытые хорошими одеялами, с рюмкой куэрнавакской водки в желудке, они не замедлили уснуть. Сесилия заперлась у себя, вымылась с ног до головы и в своей доброй мягкой постели тоже скоро нашла отдых и покой, которых требовали сильные потрясения этой страшной ночи.

Три дня фруктовщица оказывала своим гостям величайшее внимание - хоть и в своей природной, грубоватой манере: кормила и поила вдоволь, помогла им обзавестись одеждой и всем нужным и служила им во всяком поручении, какое случалось. Гости выказывали себя предовольными и не знали, как выразить благодарность; но съезжать и не думали. У обоих были свои умыслы, и оба таились как могли, и ни один не находил, как проститься, - не желая первым покидать дом, что пришёлся им так по вкусу и где, помимо привольной жизни, у каждого были надежды на большее счастье.

Лампарилья ревновал к Эваристо и ворочал в голове всяческие прожекты - не только поскорее избавиться от соперника, но и навсегда убрать его из Чалько.

Эваристо, человек страстей звериных, вынашивал замыслы зловещие - до того, что уже строил в голове планы напасть на лиценциата в дороге и убить его; но, помимо того что средств под рукой не было, его брал страх быть открытым.

Сесилия, которой спокойствие гостей надоело и стало дивно, решилась разрубить затруднение, в котором те увязли.

Воспользовавшись короткой отлучкой токаря, она заговорила с Лампарильей.

— Слушайте, сеньор лиценциат, - сказала она, - мой дом и всё, что имею, - ваше, без остатка; и делаю я это не ради денег; но у меня в селении одно богатство - моя бедная честь, а сами видите: не годится, чтобы двое мужчин жили у меня в доме. Люди уже знают, какая с нами стряслась беда и что я дала вам уголок; но пошёл уже третий день.

— Об этом я и хотел с тобой говорить, Сесилия; ты права. Жду, когда прибудет из Мехико мой слуга с лошадьми, одеждой и рекомендательными письмами - те пропали в крушении, - и отправлюсь в Амеку. Но раз уж речь о том, чтобы нам разлучиться, задам тебе вопрос - только отвечай правду. Этот человек - не знаю отчего, но он у меня сидит под ложечкой - он что, здесь останется?

— Плохо вы меня знаете, сеньор лиценциат; я не из лёгких, и, чтобы отдаться мужчине, надобно, чтобы я его крепко полюбила; а уж если бы пуститься по дурной дорожке - так лучше с вами: вы, как-никак, человек известный и приличный, а не с этим чучелом, которого Бог весть кто родил.

— Знала бы ты, как я благодарен за эти слова, - ответил Лампарилья с большим воодушевлением. - Верю тебе: обманывать меня тебе никакого расчёта; и знай: я по тебе схожу с ума - что называется, обезумел; и если не решишься меня полюбить, то, воротясь в Мехико, я, вместо того чтобы заниматься делами, попаду прямиком в Сан-Иполито.

— Ах, сеньор лиценциат, какой вы шутник! - сказала Сесилия, расхохотавшись от души. - Это чтобы с ума сходить - по фруктовщице, по лодочнице? Если я решила не тонуть, так только чтобы вас не бросить; тут ничего особенного нет: так и должно поступать с ближним; а что дала вам держаться за меня в обнимку всю ночь - что было делать? Я думала: отниму ваши руки оттуда, где они были, - вы и потонете, и не вытащить; только не вздумайте из этого...

— Благодарен - и на всю жизнь. Ты спасла меня от смерти самой страшной и самой смешной. Утонуть, как говорится, в луже - и быть съеденным лягушками, хуилями и мескляпиками! Уверяю тебя: охоту путешествовать по каналу у меня отбило, лучше поеду верхом. Но оставим это, это грустно. Рассердишься, если я тебя обниму?

— Вот уж нет, и можете...

Лампарилья не дал ей договорить: кинулся на Сесилию и стиснул её так крепко, что, при всей её ширине и крепости в груди и плечах, немного недостало, чтобы её задушить. Отрываясь, он звонко чмокнул её прямо в полные влажные губы.

Сесилия перевела дух, улыбнулась и вытерла рот круглой рукой, покрытой мягким чёрным пушком.

— А что вам следовало бы сделать прежде всего, сеньор лиценциат, - сказала она, будто и не заметив жаркого поцелуя, - так это заказать два серебряных милагрито и ретабло, чтобы поставить их в часовне Господа Сакро-Монте: ему я себя поручила, и он нас спас - послал нам Хасинто с чалупой, а после каноа дона Сабаса Трухано. Я уж думала, холод воды входит мне в самые кости - даром что они укрыты добрым мясом, - и Сесилия показала лиценциату другую свою обнажённую руку. - Ещё четверть часа - и пошли бы мы с вами на дно, обнявшись, как муж с женой.

— Всё за мой счёт. Воротясь в Мехико, закажу картину в Академии Сан-Карлос, и ты будешь там написана в миниатюре; это уж мы устроим. Милагрито будут изображать: один - тебя, другой - меня, на коленях, с молитвенно сложенными руками, взывающих о помощи к Господу Сакро-Монте; так принято, так и закажу серебрянику Мартинесу; а тебе подарю... сам не знаю что: готов отдать тебе и последнюю рубаху.

— Не хлопочите и не думайте об этом, сеньор лиценциат, - ответила Сесилия, - с ретабло и милагрито я довольна. Слава Богу, деньжат хватит - поправить трахинеру и снова работать. А вот если бы вам удалось согнать с площади этого Сан-Хусто - это ведь он, не иначе, продырявил каноа, - я бы вернулась на своё место, и полугода не прошло бы, как отбила бы всё, что потеряла в этот раз.

Столь занимательную - по крайней мере для Лампарильи - беседу прервало прибытие слуги: тот вернулся из Мехико с лошадьми, одеждой и новыми рекомендательными письмами лейтенанта заставы Сан-Ласаро, который поздравлял лиценциата со счастливым избавлением от смерти. В ту же минуту во дворе показался Эваристо - и словно колебался, входить в залу или нет.

— Входите, дон, у нас секретов нет, - сказала ему Сесилия. - Сеньор лиценциат прощается: ему не терпится ехать по делам; вот и всё.

Эваристо вошёл, как бы мешкая и с некоторой неловкостью, почтительно снимая новую шляпу с серебряным галуном, купленную в лавке на площади. Лампарилья едва наклонил голову, с заметным пренебрежением, и вышел говорить со слугой.