Крылья есть - будем жить! 2

Вечером Ахметов, как обычно, зафиксировал потерю в своём неизменном журнале — сухая строка среди прочих записей о состоянии полка, ничем не выделенная особым шрифтом или пометкой.

— Двадцать первый пилот, младший лейтенант Сапрыкин Анатолий, — произнёс он вслух, не столько сообщая новость Пламеневу, оказавшемуся рядом, сколько проговаривая формулировку для собственного протокола, — погиб при выполнении боевого задания, машина потеряна. Пополнение прибудет в течение недели, согласно обычному графику.

Он захлопнул журнал с тем же характерным щелчком, каким завершал любую другую запись, будь то потеря или, наоборот, успешное уничтожение вражеской техники, — та же безличная, неотвратимая бухгалтерия войны, что вела учёт одинаково беспристрастно в обе стороны баланса.

— Двадцать один погибший лётчик эскадрильи с начала боевой работы полка, — добавил он, будто размышляя вслух больше для себя самого, чем для собеседника. — Число, которое я давно перестал воспринимать как нечто иное, кроме рабочей статистики. Иначе с этим журналом невозможно было бы работать день за днём, не срываясь.

Пламенев кивнул, признавая правоту этого сухого наблюдения, — та же логика, что помогала ему самому удерживаться на плаву среди подобных потерь на протяжении полутора лет этой войны.

— Прими, — коротко сказал Круглов, протягивая Пламеневу флягу, когда тот вышел из штабной землянки в сгущающиеся сумерки. — За Сапрыкина. Не чтобы напиться, а чтобы отметить, что был такой человек.

Пламенев молча сделал короткий глоток и вернул флягу обратно.

— Хороший был рассказчик, — произнёс он тихо, не находя других слов, которые не показались бы либо избыточными, либо недостаточными для момента.

— Хороший, — согласился Круглов. — Обещал мне давеча, что научит правильно ставить зимнюю снасть, как потеплеет окончательно. Теперь уж не научит.

Он сделал глоток сам, убрал флягу во внутренний карман шинели и коротко, почти без перехода, произнёс уже совсем другим, деловым тоном:

— Ладно. Отдыхать не будем долго — завтра снова летать.

Официальный, но по-прежнему скупой на подробности приказ пришёл спустя несколько дней — полку предписывалось готовиться к передислокации на новый участок фронта, южнее Курского выступа, без указания точных сроков и конкретной боевой задачи, ожидавшей эскадрилью на новом месте.

Пламенев и Круглов, вызванные вместе с остальными командирами звеньев на короткое совещание у Дегтярёва, разглядывали разложенную на столе карту с той же профессиональной сосредоточенностью, что сопровождала любой другой оперативный разбор.

— Вот сюда перебрасывают, — Дегтярёв указал пальцем на точку южнее выступа, отмеченного на карте характерной дугой линии фронта. — Официально — усиление группировки на данном направлении. Неофициально, судя по масштабу перебросок по всей линии, готовится что-то куда более серьёзное, чем простое усиление.

— Тот самый Курский выступ, о котором слухи ходят уже не первую неделю, — заметил Круглов, разглядывая карту с прищуром человека, привыкшего оценивать любую новую вводную с максимальной трезвостью.

— Тот самый, — подтвердил Дегтярёв. — Точных сроков и подробностей пока никто не знает, даже я. Но готовность приказано держать полную, и, судя по количеству перебрасываемых сюда сил с разных участков фронта, дело предстоит нешуточное.

— Когда выдвигаемся? — уточнил Пламенев.

— Дня через три, может, четыре, — ответил Дегтярёв. — Пока идёт согласование маршрута переброски и подготовка нового аэродрома базирования. Времени на сборы будет немного, так что готовьте личный состав уже сейчас, чтобы не суетиться в последний момент.

Он свернул карту, давая понять, что совещание подошло к концу, и коротко добавил, обращаясь уже ко всем присутствующим командирам звеньев:

— Как обычно, никаких подробностей за пределами штаба, даже в разговорах между собой. Меньше слухов гуляет по землянкам — меньше шансов, что что-то лишнее просочится не туда, куда следует.

Пламенев разглядывал карту молча, ощущая привычное уже двойное знание, наложенное на сухие штабные формулировки, — точное осознание того, что именно скрывается за этой пока безымянной перегруппировкой сил, и невозможность поделиться этим знанием с кем-либо из присутствующих, для кого будущее по-прежнему оставалось непроницаемой пеленой предположений и слухов.

То, что ещё месяц назад звучало лишь отдалённым, обрастающим подробностями слухом в курилках и землянках, теперь обретало плоть официального приказа — реальную, требующую немедленных действий подготовку к сражению, которое, как знал Пламенев из совершенно другой, куда более долгой жизни, войдёт в историю этой войны как одно из решающих.

Он свернул карту вместе с остальными, покидая штабную землянку в компании Круглова, шедшего рядом с тем же сосредоточенным, чуть отстранённым выражением лица, что появлялось у него всякий раз перед по-настоящему серьёзной задачей.

По пути к своей землянке они миновали Хомутова и Ковтуна, уже занятых сбором вещей молодых пилотов, готовящихся к предстоящей передислокации, — короткий, деловой инструктаж о порядке погрузки имущества и правилах поведения на новом месте, произносимый тем же спокойным, лишённым лишних эмоций тоном, каким сами они когда-то выслушивали похожие наставления от Пламенева.

— Демченко уже интересовался, куда именно перебрасывают, — заметил Хомутов, поравнявшись с Пламеневым на секунду. — Я, естественно, ответил, что подробностей не знаю сам, только направление в общих чертах.

— Правильно ответил, — коротко подтвердил Пламенев. — Меньше знает лишнего — крепче спит перед серьёзным делом.

Хомутов кивнул, вполне удовлетворённый этим одобрением, и вернулся к прерванному разговору с новичками, а Пламенев с Кругловым продолжили путь к капонирам, где уже начинались приготовления к предстоящему переезду.

— Ну что, — произнёс Круглов, когда они уже вышли на морозный воздух ранних сумерек, — кажется, весна в этом году обещает быть жаркой ещё до наступления настоящего лета.

Пламенев не ответил сразу, глядя туда, где на западе, за линией уже опустевших, готовящихся к передислокации капониров, разгорался холодный, безучастный ко всему происходящему закат — тот самый, что будет разгораться точно так же и через месяц, и через два, независимо от того, что готовилось развернуться под его светом на полях у Курска.

— Поглядим, — произнёс он наконец, повторяя ту же короткую, уклончивую формулу, которой ограничивался всякий раз, когда знание будущего оказывалось тяжелее, чем можно было разделить с окружающими вслух.

Позади оставался промёрзший аэродром, зима, первые месяцы новой должности и короткий, невысказанный список тех, кого этот путь до Курска уже стоил полку с самого начала года. Впереди — новый участок фронта и битва, которой здесь, среди сборов и предчувствий, пока ещё никто не решался дать имя.

Глава 7

Глава 7. Новый аэродром

Передислокация заняла три дня — сначала подготовка техники к перелёту, затем сам перелёт группами по звеньям на новый полевой аэродром южнее Курского выступа, а следом ещё почти сутки на обустройство временного лагеря на месте, до того представлявшем собой лишь ровное поле с двумя наспех сколоченными сараями да остовом сгоревшего в прошлом году амбара.

Спешка ощущалась во всём — в том, с каким напряжением технический состав маскировал стоянки машин ветками и маскировочными сетями сразу же по прибытии, ещё до того, как успели вырыть капониры в полный профиль; в количестве встречных колонн, замеченных с воздуха на марше, — артиллерия, пехота, инженерные части, стягивающиеся к этому же участку фронта со всех окрестных направлений; в том, как штабные машины связи мелькали между наспех развёрнутыми командными пунктами куда чаще, чем на любом из прежних мест базирования полка.

— Такого сосредоточения сил я ещё не видел, — заметил Гуляев, разгружая имущество эскадрильи из подъехавшего грузовика и оглядываясь на соседние поля, где уже виднелись капониры других авиационных частей, перебрасываемых сюда же. — Даже под Сталинградом, при всей его тяжести, такого масштаба подготовки я на своём уровне не замечал.

Пламенев, слушая это замечание, отметил про себя с профессиональной, отстранённой ясностью человека, знающего дальнейший ход истории: масштаб этот был не преувеличением уставшего от переезда техника, а вполне точным отражением того, что готовилось развернуться здесь в ближайшие недели, — крупнейшее танковое сражение войны, память о котором переживёт десятилетия после того, как последний свидетель этих дней сойдёт в могилу.

Обустройство лагеря заняло остаток дня — рытьё капониров в промёрзшей ещё местами земле, установка палаток для личного состава, налаживание временной связи со штабом дивизии. Круглов, руководивший размещением техники своего звена, то и дело поглядывал в сторону соседних полей, где садились и рассредоточивались всё новые и новые машины других частей.

— Такого количества авиации на одном пятачке я тоже прежде не видел, — заметил он, останавливаясь рядом с Пламеневым на минуту передышки. — Судя по интенсивности перелётов за сегодняшний день, сюда стягивают силы едва ли не со всего южного участка фронта.

— Судя по всему, да, — коротко подтвердил Пламенев, продолжая наблюдать за очередной группой штурмовиков, заходящих на посадку на соседнем поле.

К вечеру лагерь приобрёл более-менее обжитой вид — палатки поставлены, техника рассредоточена и частично замаскирована, временная кухня уже дымила первым за день горячим ужином. Усталость от переезда чувствовалась во всём личном составе, но вместе с ней ощущалось и нечто иное — общее, разделяемое всеми предчувствие того, что этот переезд отличался от прежних передислокаций не только масштабом сборов, но и тяжестью того, что предстояло дальше.

На третий день после прибытия на новый аэродром пришла партия боекомплекта, сопровождаемая, в отличие от предыдущих поставок, не только сухой сопроводительной документацией, но и специально прикомандированным представителем арсенала — невысоким, суетливым капитаном интендантской службы по фамилии Рудых, явно гордившимся возможностью лично представить новинку строевым лётчикам.

— Противотанковая авиационная бомба, кумулятивного действия, — начал он с той обстоятельностью человека, привыкшего читать лекции перед аудиторией, не всегда готовой слушать внимательно, разворачивая перед собравшимися техниками и лётчиками одну из бомб небольшого калибра, извлечённую из специальной кассеты. — Принцип действия принципиально иной, чем у обычных фугасных или осколочных боеприпасов. При взрыве кумулятивный заряд формирует узконаправленную струю раскалённых газов и металла, способную прожечь броню там, где обычный осколок просто бы отскочил.

Гуляев, разглядывавший образец с тем же цепким, оценивающим вниманием, с каким разглядывал бы любую другую незнакомую техническую диковинку, не удержался от уточняющего вопроса:

— А по верхней броне танка это как работает? Танки же не сверху бронируют так плотно, как борта да лоб.

— Именно в этом и суть, — подхватил Рудых с явным удовольствием человека, дождавшегося наконец вопроса по существу. — Верхняя броня танка — самое слабое место, немцы редко усиливают её так же, как лобовую или бортовую защиту, справедливо рассчитывая, что атака сверху менее вероятна для обычной артиллерии. А вот для штурмовой авиации, заходящей именно сверху, это открывает совершенно новые возможности. Бомбы сбрасываются не по одной, а кассетами, по несколько десятков штук за один заход — это позволяет накрыть широкую площадь, не требуя ювелирной точности прицеливания по каждой отдельной цели, как раньше.

Он продемонстрировал устройство кассеты, показывая, как бомбы малого калибра укладываются рядами, готовые к массовому сбросу над скоплением техники.

— По итогам испытаний, — продолжил он, — эффективность против скопления бронетехники ожидается в разы выше, чем у прежних средств поражения. Танковая колонна, попавшая под накрытие такой кассетой, рискует потерять значительную часть машин за один-единственный заход группы.

— А подвеска на Ил-2 под это переделывалась или штатная сойдёт? — деловито уточнил Гуляев, уже прикидывая объём предстоящей технической работы.

— Штатные держатели подходят с минимальной доработкой, — заверил Рудых. — Наши техники дивизионного уровня уже подготовили инструкцию по установке, разошлём в ближайшие дни по всем эскадрильям. Основная сложность не в подвеске, а в правильном расчёте высоты и угла сброса — тут уж дело за лётным составом, матчасть переделки не потребует.

Гуляев кивнул, забирая протянутую интендантом брошюру с инструкцией, и принялся тут же, не отходя от места разговора, листать её с той же придирчивой внимательностью, с какой изучал бы устройство любой новой детали, прежде чем допустить её к боевой машине.

Пламенев слушал эти объяснения с тем же профессиональным интересом, что вызывала у него любая техническая новинка со времён ещё довоенной жизни, помноженным на отчётливое понимание исторической значимости момента — та самая новинка, что впервые массово покажет себя именно здесь, под Курском, определив во многом судьбу немецкого танкового клина, сосредотачиваемого сейчас по ту сторону линии фронта.

Тем же вечером Дегтярёв собрал весь лётный состав эскадрильи в наспех оборудованной штабной землянке — плотно, без излишней парадности, но с той особой серьёзностью в голосе, что безошибочно выдавала масштаб предстоящей задачи.

— Товарищи, — начал он, обводя взглядом собравшихся, — не стану скрывать от вас очевидное — переброска сюда такого количества сил не случайна. По имеющимся у командования сведениям, немцы готовят крупное наступление на этом участке, вероятно, в ближайшие недели. Наша задача — быть готовыми к массированной боевой работе с любого момента, как только поступит соответствующий приказ.

Он сделал короткую паузу, давая словам улечься среди присутствующих.

— Точных сроков и деталей операции я вам сообщить не могу, поскольку сам ими не располагаю в полном объёме, — продолжил он с той же прямотой, что была свойственна ему на протяжении всей известной Пламеневу службы. — Но полк переходит в режим постоянной боевой готовности с сегодняшнего дня. Отдых, увольнения, любые несрочные хозяйственные дела — всё откладывается до особого распоряжения. Матчасть должна быть готова к вылету в любой момент дня и ночи.

В землянке воцарилась та особая, плотная тишина, что всегда сопровождала подобные объявления, — не паника, но отчётливое осознание того, что привычный, пусть и напряжённый, ритм боевой работы последних месяцев вот-вот сменится чем-то куда более серьёзным.

— Вопросы? — коротко спросил Дегтярёв.

Вопросов не последовало — масштаб подготовки говорил сам за себя красноречивее любых уточняющих формулировок.

После общего построения Пламенев и Круглов задержались у ящиков с новым боекомплектом, разложенных техниками для дальнейшего изучения лётным составом, — оба с тем же профессиональным вниманием, с каким прежде изучали устройство доработанных направляющих для РС-82.

— С какой высоты сброс наиболее эффективен, как думаешь? — спросил Круглов, разглядывая устройство кассеты в свете керосиновой лампы.

— Судя по объяснениям Рудых, оптимальная высота — метров сто пятьдесят, не выше, — прикинул Пламенев, вспоминая технические характеристики, озвученные интендантом. — Ниже — риск попасть под собственные осколки при разлёте кумулятивной струи, выше — рассеивание кассеты по площади станет слишком широким, снизится плотность накрытия колонны.

— А заход на боевой курс? — продолжил Круглов, явно прорабатывая тактическую сторону вопроса с той же методичностью, с какой прежде доводил бы до ума станок на заводе. — Танковые колонны прикрываются зенитными расчётами сопровождения, самоходными установками ПВО, идущими прямо в колонне. Если заходить по прямой вдоль дороги, зенитчики успеют пристреляться быстрее, чем группа отработает по цели.

— Значит, заходить под углом к оси движения колонны, — предположил Пламенев, — с расчётом накрыть колонну по ширине одним проходом, а не растягивать атаку вдоль всей длины, подставляясь под сопровождающий огонь дольше необходимого.

— Логично, — согласился Круглов, делая пометку в собственном, потрёпанном блокноте, куда заносил подобные тактические соображения задолго до того, как они становились официальными наставлениями штаба. — Опробуем на практике, как только представится случай, а пока — чисто теоретический расчёт, дальше видно будет.

Неподалёку от них Хомутов и Ковтун готовили собственные машины к предстоящим дням повышенной готовности — проверяли боекомплект, обсуждали между собой те же тактические тонкости применения нового оружия, что и старшие товарищи, но с чуть большим напряжением в голосе, выдававшим ещё не до конца улёгшееся волнение перед ожидаемым масштабом сражения.

— Первый раз слышу, чтобы к операции готовились настолько заранее и настолько серьёзно, — заметил Ковтун, разглядывая кассету ПТАБ, только что доставленную к его машине. — Даже под Сталинградом такого предчувствия не было, там всё как-то по нарастающей шло, а здесь сразу говорят прямым текстом — готовьтесь к крупному.

— Значит, есть чему готовиться, — рассудительно отозвался Хомутов, не отрываясь от проверки крепления боекомплекта. — Раз командование не скрывает масштаб подготовки, значит, и нам стоит отнестись к делу серьёзнее обычного, а не гадать попусту.

Пламенев, наблюдая за ними издалека, отметил про себя ту же спокойную, деловую собранность, что демонстрировали оба его бывших подопечных перед лицом надвигающегося крупного испытания, — не бравада и не показное спокойствие, а вполне искренняя, выработанная за полтора года боевой работы способность встречать неизвестность методично, а не панически.