Кондитер Ивана Грозного 2

- А этот где? – недовольно заметил «недостачу» потребного персонала Клим.

- Нехорошо первый рабочий день начинает, - согласился с ключником я. – Запомним, но шанс дадим – рекомендации хорошие.

На сотню помещицкую вкалывал «выписанный» из Москвы кузнец, арматуру ковал. Не один приехал, а с парочкой подмастерьев.

- Ох, грехи мои тяжкие! – с многообещающем пыхтением ворвался в склад дородный широкоплечий «дворф» с аккуратно расчесанной и постриженной, но испорченной подпалинами бородой.

Петру двадцать восемь лет, и восемнадцать из них он провел в кузне – сначала маленьким чернорабочим, потом подростком-подмастерьем, а далее и сам в кузнецы выбился. Тулупчик со штанами у него свои, но тоже на основе волчьего меха. На ногах – онучи, потому что валенки мы ему выдать еще не успели. А может и не надо – кузница все же, а войлок очень горюч. Ладно, это сам решит.

С виноватым земным поклоном кузнец принялся каяться за опоздание:

- Виноват, Гелий Далматович, но не со зла с гордынею опоздал, а по глупости своей – не сразу склада отыскал.

- Прощаю, - смилостивился я. – Подымайся да ступай железо смотри.

Кому еще прибывшие руду и чушки оценивать, как не профессионалу? Кузнечное ремесло в поместье доселе отсутствовало как таковое: возросшая в связи с «печным бумом» нагрузка отожрала силы кузнецов монастырских (туда нового конечно прислали) и посадских. Приходится почти все закупать – гвозди, инструмент, скобы и прочее добро – но теперь всё, начнем на месте производить: горн с домною имеются, наковаленку и прочее оборудование Петр с собою привез, сейчас пару деньков обжиться-обустроиться, и можно начинать работать на благо поместья.

- Спасибо, Гелий Далматович, - поблагодарив, кузнец направился к телеге, на ходу снимая заячьи варежки и засовывая их за не лишенный лоска льняной, с вышивкой, поясок.

Карманы я «изобрел», но лепить их на внешнюю сторону одежды пока не рискнул – а ну как убоится народ такой великой перемены? Нашил внутри – два в районе груди на тулупе, но попользоваться ими покуда не удалось: нечего класть. Мы тоже подошли поближе – заодно профессионализм кузнеца оценим.

- Руда медная, с рудника Полевского, что на Урале, - указал Афанасий на заставленную огромными корзинами с бурой, с зеленоватыми прожилками рудой, телегу.

Морально приготовившись «отработать» опоздание крепкой демонстрацией компетентности, Петр засучил рукава и взял кусок руды:

- Работал с такою, - взвесил кусок на ладони, достал из-за пояса маленький молоточек и сильно ударил, развалив кусок на кусочки поменьше. – Руда знатная, - вынес вердикт и понюхал руду. – И серы не шибко много. В горне добро потерпит.

- Худой не возим, - буркнул купец.

Петр тем временем шагнул к другой телеге с рудой – здесь не медь, а «ассорти» - и взялся за темно-серый, металлически блестящий, кусок:

- Слюдка железная, - провел по кромке пальцем и щелкнул по ней ногтем. – Крепка. На лучшие клинки пойдет, только дробить ее, дробить старательней надо – крупно не возьмешь, в домнице сплошняком спекется.

Положив руду на место, Петр взял другую, красно-бурую, рыхлую даже мой глаз «чайника».

- Болотная руда. Наша, местная? – посмотрел на Афанасия.

- Наша, - подтвердил тот.

- Много породы в ней пустой, угля на мытье да обжиг лишнего уйдет, но на грубое железо, скобы да гвозди сгодится.

- Дешево и сердито, - ввернул я лингвистический «привет» из будущего.

На лице мужиков мелькнуло многократно мною виденное выражение обдумывания, одобрения и интеграции в свой лексикон.

- Дешево-то оно дешево, да напрасно переводить грешно, - заметил Афанасий.

- Спасибо за наказ твой, Афанасий, - продемонстрировал смирение кузнец и продолжил свой путь вдоль телег, миновав груженую болотной рудой третью и остановившись у четвертой, груженной местными «чушками»-крицами темно-серого цвета.

- Цвет светлый, зерно мелкое, - Петр достал из-за пояса напильник и провел им по крице, оставив яркую царапину. – Мягкое железо, ковкое, на косы, топоры да прочую утварь домашнюю. В горне не горит, а паяется подобно меди.

И телега номер пять, с чушками потемнее, с синеватым отливом и вкраплениями чего-то стекловидного. Полагаю – шлаки, потом Клима спрошу, чтобы не терять лица перед работниками.

Постучав молоточком, Петр заявил:

- А это крица жесткая, пережженая чуток – угля в ней много осталось. Задешево отдали? – снова спросил Афанасия.

- Хорошо сторговался, - скромно похвалился тот.

- Хорошо, - подтвердил для меня ключник.

- Добро́, - одобрил сделку и кузнец. – Ломать да перековывать ее в узор придется, чтоб шлак (точно шлак!) вышел. Но мне и грязнее руду мыть приходилось, ежели обжечь да водуть правильно, сталь крепкая получится – на резцы, на наконечники боевые…

Видна легкая профессиональная деформация в военную сторону, но это хорошо – там уровень работы все-таки посложнее ковки тех же топоров да лопат.

Закончив, Петр обвел телеги взором и перешел к финальной части «собеседования»:

- Всякому металлу свой норов и своя работа. Медь – для красоты да литья. Мягкое железо – для силы крестьянской. Стальная крица – доблести воинской. Руда – душа металла, а труд кузнечный – душу эту вынуть да в дело употребить.

- Добро говоришь, - похвалил Клим. – Ежели не будешь как сегодня плошать, цена словам твоим повыше станет, а покуда… - развел руками.

- Не оплошаю, Клим Игнатьевич, - отвесил земной поклон кузнец. – У тебя, Гелий Далматович, - отвесил и мне. – Работать, сказывают, счастье великое. Милостью Данилы Романовича сироту твоего отметили да путь указали. Не оплошаю – вот вам крест! – широко перекрестился.

- Добро́, - кивнул я. – Ну ступай, обживай кузню, Петр. Счастье Господь один дарует, не я, но ежели плошать не будешь, а знания свои на благо наше общее применять со старанием великим станешь, обретешь уважение моё и деньги большие. До весны – два рубля на месяц тебе кладу. Восемь часов на меня трудишься, далее скок хошь можешь на сторону ковать, токмо за уголь и руду Климу Игнатьевичу плати. По весне, ежели доволен тобой буду, потолкуем об оплате твоей снова.

- Велика щедрость твоя, Гелий Далматович, - поклонился Петр. – От всего сердца благодарю тебя за доброту к холопу твоему, - выпрямившись, он обозначил шажок к выходу, получил мой кивок и рысцой убежал со склада.

Гуляют, значит, по Москве, слухи добрые. Уж не умышленно ли Данила их распускает, чтобы кадров побольше ко мне толковых попасть пыталось? Может поменьше начать платить? Типа «за резюме» и идею моего личного благосостояния работаешь, потом в любую кузницу с руками оторвут, на самого Палеолога трудился! Не, средневековые русичи к корпоративной солидарности холодны, но обладают по-настоящему редким в мои прежние времена качеством – благодарностью к тем, кто вручил им путевку в качественно новую жизнь.

Шелк я принял еще вчера, а сейчас мы досмотрели и сверили с записями остальное: два бочонка смолы и боченок дёгтя, несколько «штук» льна, пенька для самостоятельной переработки в веревки, кожа сыромятная – на технические нужды – и юфть, кожа выделанная, на обувку: сапожник у нас есть. Далее – всегда нужные сало да воск. Первое – дурного качества, не для еды, но для мыла и смазывания дверных петлей да механизмов. Воск, понятное дело, на свечи, натирание дощечек для письма и полов в моем тереме.

С сырьем – всё, теперь готовые изделия: немного деревянной посуды, пара ящиков с глиняными горшками да кувшинами, ящичек с замками да ключами, ящик со скобами, ящик с гвоздями – это все всегда нужно, потому что стройки у нас не останавливаются.

Глава 3

Сергеем Петровичем зовут нашего двадцатичетырехлетнего мастера-архитектора. Он здесь уже старожил, по его чертежам да под его руководством базовая инфраструктура строилась, а теперь мы будем возводить водяное колесо. «Архитектор» он чисто по диплому, а так – нормальный средневековый инженер заоблачной квалификации: от моста до домны и сортира деревенского в пяти вариантах че хошь отгрохает. Изрядно подкован в смежных областях – литьё, другое кузнечное дело, да каменное ремесло. Помимо этого, обладает блестящими знаниями математики, умеет варить целебные отвары, шпарит на латыни, греческом и итальянском как на родных, а главное – имеет очень понятную и гарантирующую старания мотивацию, которую без обиняков выложил в день нашего знакомства:

- Ты, Гелий Далматович, не смотри, что не иноземец сирота твой. Меня итальянские мастера учили, да на совесть – до сих пор от розог шрамы не зажили. Показать?

Я, конечно, смотреть на эту часть портфолио отказался и не стал Сергея «разворачивать», потому что начало переезда выдалось сумбурным, а очереди из архитекторов за забором не оказалось. Не пожалел с тех пор ни разу – Сергей Петрович оказался не только профессионалом со всеми потребными компетенциями, но и приятным и интересным в общении человеком.

Нынче на дворе серенькое зимнее утро двадцать первого декабря, до Рождества рукою подать, легкий морозец – минус два – бодрит, а отсутствие ветра и тучек обещают неплохой денёк.

Речушка наша, в силу скорости течения и обилия питающих ее ручейков, на зиму не замерзает, поэтому сегодня мы с Сергеем идем в последний раз «прицеливаться» к месту будущего водяного колеса. Моделька на базе имеющегося на территории поместья чуть дальше ручья – он нас и водой обеспечивает – построена и успешно работает. Не простое колесо из этих времен, в лопасти которого упирается сама речушка, а усовершенствованное. Удивительно, насколько в любом изобретении важна его концепция. Если концепция есть, остальное лишь дело техники, и пофигу, если «технику» подтягивать до этапа воплощения концепта приходится столетиями. Антиграв, например, Жюль Верн уже давным-давно «изобрел», и то, что его в материи пока не соорудили, лишь вопрос времени.

С колесом получилось так: привез, значит, Сергей с собой чертежик, я посмотрел, увидел плоские лопасти, а потом напряг память и уверился – те колеса, что на картинках и в кино видел я, вместо лопастей имеет этакие ковшики. Обсудив это с Сергеем, мы пришли к выводу, что сами собой ковшики набираться не могут – физики не хватит так сказать – а значит нужно каким-то образом их наполнять. Здесь справится сама река, просто нужно построить колесо в месте с перепадом высот да пустить деревянный желоб-канал, вода с которого будет литься на колесо сверху, наполняя те самые «ковшики». КПД значительно выше колеса базового, и архитектору не терпится приступить к работе – модель-«образ» карликового формата работает, теперь нужно полноразмерный прототип соорудить.

Место будущего расположения водяного колеса выбрано уже давненько, и теперь силами мужиков потихоньку приводится в потребный вид: равняются берега, немного углубляется дно (большие паузы работникам на сушку и обогрев выдаются, лучше не болеть в эти времена, у нас кладбища-то даже нет пока), а еще от процесса получилась неожиданная польза – водоросли специально из реки не доставали, но «нечаянный» их объем мы попробовали скормить скоту. Трескали за милую душу, и теперь и мы, и монастырские, и посадские дербанят днища окрестных рек и речушек, чтобы сэкономить на нормальных кормах.

Некоторая опаска у меня есть – из природы чего-то бесконечно черпать нельзя, потому что она обидится и даст ответку. Не загнется ли от наших экспериментов экосистема речная в наших краях? Не перемрет ли рыба? Не превратят ли днища речные русичи в бесплотные на столетия вперед пустыни? Как бы беды не вышло – рыбка-то в эти времена всяко важнее водорослей, как бы не перемерли от отсутствия привычной чешуйчатой прибавке к столу местные.

Ладно, по мере поступления проблемы решать будем.

- Здесь, стало быть, берег укрепим… - бурчал себе под нос Сергей, в очередной раз проецируя на внешний мир имеющееся в голове колесо. - …Желоб здесь, а тут вот канавку вырыть…

Кузница и домна находятся неподалеку – я не знаю, как «подружить» движущую силу колеса с тем и другим, но знает Сергей. Я мечтаю достичь максимальной автоматизации производства – торговать новинками из будущего, конечно, интересно, но нельзя забывать о доведении до ума уже имеющегося здесь. Почему бы при помощи водяного колеса и автоматического молота не начать ковать условные латы? На этот товар всегда есть спрос, а наложенная на большой объем автоматизация позволит выставить цены гораздо ниже, чем у конкурентов.

Да и не только неодушевленными механизмами автоматизация достигается, помогают нам и уже имеющиеся способы организации труда. Конвейер тот же это не столько движущаяся лента, но и формат производства, когда каждый работник проделывает минимальное и от этого отточенное до совершенства количество функций. У нас такое выстроено везде, где только можно, и продуктивность труда на уже запущенных мануфактурах, я уверен, гораздо выше, чем на соразмерных предприятиях по всей Руси и даже Европе.

С Климом и Сергеем на эту тему общался. Они-то богато образованные, теоретически в любом деле разобраться их-за этого могут, а я от своих работников низшего уровня требую деградировать до биологического робота с минимумом функций. Не понимают этого мужики эрудированные, считают узкую специализацию едва ли не злом, и я отчасти с ними согласен: узкая специализация не может не оставить за собой профессиональную деформацию, порой заводящую своего носителя в такие дебри…

И ладно, если это обыкновенный рабочий, ему так и так всю жизнь условную гайку заворачивать, но когда такое происходит с условным академиком, доходит порой до абсурда: сильно поднаторев в своей области, он возносится над нашим бренным миром и искренне верит в то, что разобраться столь же успешно может и в других областях. И на поверхностном уровне и впрямь может, да только «вглубь» там уже другими узкими специалистами так накопано, что просто обречен условный академик велосипед изобретать банально в силу незнания базиса. То ли дело я – изобрету велосипед буквально и осмысленно, но потом.

А человек-то уважаемый, связи имеет, и начинает яростно штамповать «переворачивающие мировоззрение» псевдонаучные недоработы, которые, в силу умения пользоваться научным аппаратом, выглядят весьма благообразно и реально промывают мозги легковерным. Фоменко такой был, например, математик, который целую «новую хронологию» изобрел, пара знакомых этой чушью зачитывались, а я только пальцем у виска крутил от сомнительности тезисов уважаемого математика.

Короче – чувствуют классическое «специалист подобен флюсу» предки, даром что от Козьмы Пруткова их отделяют три с половиной столетия. Удивительны средневековые русичи – государство в зачаточном состоянии, на дворе кондовый феодализм, а предрасположенность к беседам о судьбах Родины и человечества уже имеется.

После пятиминутного напоминания самому себе «как оно будет» Сергей еще пятнадцать потратил на воспитательные и прикладные разговоры с рабочими. Страхуется, чтобы в случае чего напомнить: «при тебе ж, Гелий Далматович, дуболомам разъяснял чего и как», и свалить вину на исполнителей. Трудно мужикам – холодно, землю каменистую ломами долбить приходится, воду туда-сюда отводить-переводить, и в ней же по колено стоять время от времени – но они уверенно превозмогают по десятку минут в водице или часу на заледенелой суше напролет, а потом полчасика мужественно греются и сушатся в ближайшей баньке.

- Всё, ежели будет на то воля твоя, Гелий Далматович да погода аки сегодняшняя, еще до сочельника опоры установить успеем, - отчитался архитектор.

- Добро́, - явил я волю.

- Ежели ба на городок потешный силы не тратили, ужо бы вертелось колёсико, - не удержался от бурчания Сергей. – Прости уж холопа твоего за прямоту, - виновато поклонился.

- За правду виниться негоже, - отмахнулся я. – Но не единою лишь оптимизацией человеко-часов и максимизацией прибыли жить должно.

- Это я со всем пониманием – я же не итальянец, - почесал архитектор любимый комплекс. – У тех праздник-не праздник, а будь добр вкалывать. А у тебя по православному здесь устроено, с невиданною мною ранее заботою о ближних.

- Отчего же «у меня»? – улыбнулся я. – «У нас», Сергей Петрович, - напомнил о корпоративной солидарности. – Не твоими ли руками да головою премудрой дикое поле в дом теплый превратилось? Не ты ли ночами не спамши, заиндевевший весь, аки медведь-шатун в метели бродил, работников стращал?

Архитектор с заслуженной гордостью на лице хохотнул:

- Ох и веселое времечко было! Дело большое зачинать – радость великая, и трепещет сердце мое от того, что дом наш краше день ото дня становится.

Тоже не за страх, а за совесть и амбиции служит.

«Потешный городок» здесь недалеко, сразу за мостом через речушку в виде туго скрепленных стяжками бревен с набитыми перилами. Широк – паре телег разъехаться можно – а крепость перил проверял я лично: с завтрашнего дня сотни людей пропустить ему через себя придется, и очень не хочется, чтобы кто-то испортил праздник падением в ледяную водицу. Не потонет – там чуть выше колен в «фарватере», но метровой высоты хватит, чтобы переломать ноги о неровное дно.

Я здесь еще не был – так, издалека косился, чтобы сюрприза себе не портить, и теперь с удовольствием взирал на неплотно застроенную снежно-ледовым добром территорию размером с футбольное поле. За один лишь вчерашний день все это отгрохали коллективным трудовым рывком, с предварительными многодневными работами малыми силами правда, но результат получился по этим временам беспрецедентный.

- Изволь во Врата Белоснежные войти, Гелий Давлатович, - пригласил меня проследовать под выложенной из больших снежных кубов-плит аркой.

Банальное названьице, зато не поспоришь. Проходим и видим парочку привычных моему, но не местных, взгляду, каноничного виду снежных домиков-иглу.

- Сказывают, охотникам придумка твоя понравилась, - поведал Сергей. – Строить этакий дом долго, толку с него немногим чем с норы снежной более, но перед друг дружкою хвастать милое дело.

Хороший понт кто не любит? Охотники – у нас их трое «аборигенов», работают в спайке с монастырскими да посадскими – большие молодцы, без них нам бы сильно попортили кровь волки. Серое поголовье в окрестных лесах прореживается безжалостно, и я от себя «положил» мужикам дополнительную награду.

Далее мы посмотрели снежные избушки, грубовато исполненные статуи зверей – не ледяные, снежные, типа силуэты – на большую, из досок, звезду в центре площадки (не завелось покуда обычая ёлку наряжать), залитые водою горки и снежный лабиринт. Завтра на помостах на свободных пятачках встанут выписанные из Москвы скоморохи-«аниматоры» с конкурсами и призами, а дополнительно маленьких гостей будут поить горячими компотами с шиповником да одаривать порцией сдобренной сушеным мясом гречки с хлебом. Взрослых – нет, потому что закрома у меня не бесконечные.

Но это пришлых взрослых, а «большая тройка» из монастыря – игумен, келарь и благочинный – и все свои работники в честь Рождества подвергнутся пиру. Собрать всех под одною крышей не выйдет – уже сейчас достаточных площадей нет – поэтому я буду кушать с элитой в тереме, а остальных только забегу поздравить с мешочком премиальных да коллективно помолиться. Но это все, само собой, после положенных церковных и молитвенных служб.

- Добро постарались, - через Сергея хвалил я весь рабочий коллектив по пути в терем на обед в компании архитектора и ключника-Клима. – Тяжело зимою – солнышка мало, холодно, скучно, а особенно плохо деткам, коим на лавке днями сиживать приходится. Пущай хоть в гости к нам походят, с горки покатаются да покушают как следует. Большой праздник все-таки, светлый.

- Дело благое, Гелий Далматович, - не стал спорить Сергей.

А поместье и впрямь день ото дня хорошеет да ширится – нисколечко душой архитектор наш не покривил. К двум имевшимся баракам для рабочих добавилось еще столько же, к ним органично присоседилась баня, в которую всем жителям поместья предписано ходить минимум дважды в неделю (находились умельцы, которые ответственному за учет этого дела работнику взятки совали лишь бы и дальше грязнулей ходить), а неподалеку – еще один барак, из двух половин состоит: жилой и учебной, во второй заодно трое мастеров-педагогов живут. Здесь у нас два десятка беспризорников подросткового, от двенадцати до пятнадцати лет живут, учатся и работают под присмотром «воспитателя»-послушника монастырского.

Читать да считать педагоги-производственники наши не умеют, поэтому грамоте да счету ребят обучает приходящий из монастыря монах. У Силуана этим заниматься времени нету – у него теперь от рассвета до заката, на три группы разделившись, посадские детки учатся. Скажи кому в этом времени популярную во времена мои фразу о том, что учеба – бесполезная трата времени, даже не представляю насколько они изумятся. Это лично мне в русичах очень нравится, но и русичей из моих времен не осуждаю – когда чего-то дают всем и бесплатно, в виде базиса, это «что-то» не больно-то ценится.

Овладевают на базе первого нашего УПК ребята двумя профессиями: зачаткам плотницкого и швейного мастерства. Первое – всегда пригодится «по жизни», а второе нужно лично мне, потому что на текстильную промышленность у меня большие планы. Одежда нужна всем, а ежели она типовая, массово производимая и от этого дешевая, нужна и вовсе вдвойне, но уже не всем, а всем кроме аристократии и богатых купцов – эти на заказ себе шить и продолжат.

Когда пацаны подрастут, начнем привлекать их к более тяжелой да грязной работе (ежели «по профилю» в этот момент загружены не будут), а пока счастливчики вызывают у оставшихся в монастыре да посаде плюс-минус ровесников дикую зависть чистенькими шмотками, сытыми животами и безоблачным будущим. Не могу я помочь всем и сразу, но достаточно помочь хотя бы тем, кому можешь, и мир уже от этого станет чуть лучше для нас всех.

Неплохо пообедав с ближниками, мы втроем – «потешный городок» Климу смотреть было неинтересно – отправились проведать новый производственный объект, расположенный в новой, просторной рабочей избушке. С ним связан недавно потрясший окрестности случай – чудной грек объявил акцию невиданной щедрости, выдавая за самые грязные, драные и сгнившие до ветхости лохмотья либо новую ткань, по весу, либо тупо денег. Мало очень, и все выбрали ткань, но иначе как актом «бессребреничества» это никто не воспринимал. Зря – мне просто было нужно сырье.

Тряпки были тщательно расфасованы, и очень хорошо, что большая часть лохмотьев была серенького цвета. Далее состоялась серия экспериментов, позволившая нащупать рабочую технологию: лохмотья очень мелко нарезаются, затем замачиваются на несколько дней, далее – долго разваривается с добавлением золы, затем перетирается в ступках (это самый долгий и трудозатратный этап), полученная бумажная пульпа заливается в формочку – деревянную рамку с сеткою – вода с нее сливается, и «отлитые» листы собираются в переложенную войлоком стопку. После отжима и сушки получаем уже почти бумагу приближенного к А4 формата, но чернилами писать по ней проблематично – этакая «промокашка» получается, пропитывается. Здесь на помощь приходит «проклейка» - готовые листы «промокашки» погружаются в чан с раствором животного клея, а затем снова сушатся и давятся нашим деревянным прессом.

Оценив процесс и полюбовавшись стопками готовой, грязно-серенькой продукцией, мы с мужиками решили с марта переводить всю внутреннюю документацию на собственную бумагу, а Афанасию при следующем его возвращении в поместье велеть везти образцы в Москву – качество похуже импортного, но за такую стоимость с руками оторвут!

Глава 4

Не дословно, но хорошо помню сценку с отцом Кабани из «Трудно быть богом». Изобрел там «Кулибин»-Кабани «мясокрутку», а ее у него центральная власть забрала, чтобы «делать нежный мясной фарш» в Веселой башне. Людей пытать то бишь, что интеллигентной душе изобретателя очень тяжело далось. Интеллигенты от разных сфер жизни общества вообще любят предаваться покаянию за то, что трудились на «кровавый режим», но мне такой подход чужд, и я за судьбу выкованной за день до сочельника нашим кузнецом мясорубки спокоен: у «заплечных дел мастеров» инструментарий и методы работы веками отработаны, и применять мясорубку на «испытуемых» они могут разве что из личных садистских наклонностей, а так будет себе новинка стоять там, где и положено – на кухне.

Война и прочие формы человеческого насилия были, есть и будут. Для меня, носителя совсем иного менталитета, все вот эти боярские «а мы под Литву уйдем, нам-то чего» неприемлемы, и плевать, что окружающие за бегство/переезд меня не осудят – сам-то я себя не иначе как предателем считать буду, поэтому охотно отдам Государю всё, что способно изменить поле боя к пользе русичей. Мой это Царь, Православный, а там, за границами, чужие люди с чужой верой.

Короче – мясорубку и порцию приготовленных с ее помощью котлет из фарша я нес в монастырь руками маленького Федьки со спокойной душой.