Директор Универмага 1988 Том 2

— Мне из управления пришло поручение. Дать заключение горторга по вопросу передачи универмага «Юбилейный» в аренду трудовому коллективу. Срок — до конца июня.

Он помолчал.

— Лихо, — сказал Пахомов. — Я двадцать лет отгрузкой занимаюсь. Никто ни разу не просил базу в аренду. Просили фонды.

— Магазин — не база.

— Магазин — не база, — согласился он. — Базу бы не дали.

И пошёл к телефону, который опять звонил.

По дороге обратно я думал не про машины и не про договоры. Про машины я знал, что делать. Про договоры тоже.

Я думал про то, что Пахомов разговаривает со мной, как с человеком, которого давно ждал.

В обед я позвонил Сомову.

— Валерий Игнатьевич. Вы в мае по договору отгружаете нам кастрюли и эмалированную посуду. Чья доставка?

— Ваша, — сказал Сомов. — По договору самовывоз.

— А если ваша? Франко-склад покупателя. Цена та же, транспорт ваш.

Сомов помолчал, и я слышал, как он в трубку не вздыхает, а считает.

— У меня двенадцать бортовых машин стоят, — сказал он. — Возить нечего, сбыт стоит. Загорулько спросит, зачем я гоняю машины в Крутоярск.

— Затем, что это ваш план по реализации. Не отгрузите — не выполните.

— Это я ему скажу, — сказал Сомов. — Дополнительное соглашение пришлите. И, Виктор Андреевич.

— Да?

— Кто это вам машины срезал?

— Новый начальник горторга.

— Пахомов, — сказал Сомов без вопросительной интонации. Слухи в этой области бегали быстрее «Москвича» Толика. — Он нормальный мужик. Бешеный, но нормальный. Просто теперь у него план не по отгрузке.

Ковалец я написал то же самое письмом. Ковалец ответила через три дня одной строкой: «Возить будем сами, тариф по прейскуранту, машина одна, по вторникам». Тариф по прейскуранту выходил дешевле, чем я платил автобазе горторга. Об этом я Пахомову сообщать не стал.

К середине мая из шести машин в день у меня осталось три горторговских и, по вторникам и четвергам, ещё четыре чужих. Первый приказ Пахомова стоил «Юбилейному» примерно ничего.

Но я понимал, что это был не приказ. Это была разведка.

Тарасюка я вызвал в среду.

Не «принесите мне бумаги по аренде». Я сказал секретарю: попросите Эдуарда Петровича зайти, когда ему будет удобно. Секретарь посмотрела на меня так, будто я попросил её принести мне из буфета жирафа.

Он пришёл через двадцать минут, в отглаженной рубашке, с блокнотом, и остановился у двери.

— Садитесь, Эдуард Петрович.

Он сел. Блокнот положил на колени, не на стол.

За три месяца после собрания мы с Тарасюком выработали очень аккуратный способ существования. Он приходил, когда его вызывали. Докладывал по пунктам. Уходил. Мы здоровались, желали хорошего дня и ни разу не оставались в кабинете дольше, чем нужно по делу. Он сказал мне в январе, в ту ночь, когда был пьян: «Самое обидное — что вы лучше». Я сказал ему: «Сделаем вид, что этого не было». И мы делали вид. Очень качественно. Как всё, что делал Тарасюк.

— Вы приносили мне на прошлой неделе Основы об аренде, — сказал я.

— Приносил.

— Вы их прочитали?

Он чуть поднял брови.

— Я никогда не приношу документ, который не прочитал.

— Тогда вы понимаете, зачем они мне.

— Догадываюсь, — сказал Тарасюк. — Горторг получил поручение управления. Об этом с утра знает весь горторг. Значит, к обеду знает весь город.

— Эдуард Петрович, я хочу, чтобы вы вели всю юридическую сторону аренды. От решения коллектива до договора. Устав арендного предприятия. Договор с арендодателем. Выкуп, если дойдёт. Всё.

Тарасюк молчал.

Потом он сделал то, чего я от него не ожидал: он улыбнулся. Коротко и нехорошо, одним углом рта.

— Нет, — сказал он. — Я понимаю, что вы делаете.

— Что я делаю?

— Вы меня этим держите, — сказал Тарасюк ровным голосом, каким говорят «пункт третий». — Вы год держали меня тем, что знаете про письмо и молчите. Теперь вы даёте мне работу, которую если я провалю — все увидят, что я её провалил. А если сделаю — это будет ваша аренда. И я буду вам должен в третий раз.

Он положил ладонь на блокнот.

— Я вам ничего не должен, Виктор Андреевич. Я хочу, чтобы вы это знали. Я работаю честно, и этого достаточно.

Я подождал, пока он договорит. Он договорил.

— Эдуард Петрович, — сказал я. — Я вас не держу. Я вас зову.

Он смотрел на меня.

— В этом городе, — сказал я, — нет ни одного человека, кроме вас, который прочитает Основы об аренде, постановление, методические рекомендации и договор, найдёт в них все места, где нас обманут, и не устанет на четвёртой странице. Ада Львовна посчитает деньги. Гурьева знает товар. Я знаю, как устроен магазин. А кто будет знать, как устроена бумага, на которой всё это стоит?

— Вы найдёте юриста.

— Я нашёл.

Тарасюк отвернулся к окну. За окном ничего не было, кроме крыши гастронома и голубя на ней.

— Мне нужно десять дней, — сказал он.

— На что?

— На то, чтобы прочитать всё, что есть, а не то, что вы мне дали. И чтобы подумать, хочу ли я.

— Хорошо.

Он встал, взял блокнот и у двери остановился. Ничего не сказал. Вышел.

Вечером Ада Львовна, проходя мимо моего кабинета, заглянула и сообщила, что Эдуард Петрович взял у неё под расписку подшивку «Экономической газеты» за полгода, двухтомный комментарий к Гражданскому кодексу и сборник постановлений Совмина за восемьдесят девятый год, и спросила, не надо ли ей по этому поводу беспокоиться.

— Не надо, — сказал я.

— Я и не беспокоюсь, — сказала Ада Львовна. — Я уточняю.

Он пришёл через девять дней, а не через десять.

Положил на стол папку. В папке было четырнадцать страниц на машинке, через полтора интервала, без единой помарки. Все поля одинаковые. Все ссылки — со статьёй, пунктом и датой. На первой странице сверху: «Правовые основания и порядок перевода универмага „Юбилейный“ на арендные отношения. Для служебного пользования». Последнее было написано, по-моему, из чистой любви к жанру.

— Садитесь, — сказал я.

— Я постою.

— Тогда я тоже постою.

Тарасюк посмотрел на меня, вздохнул и сел.

Я читал медленно, и он сидел напротив и смотрел, как я читаю, — ровно так, как когда-то смотрела Лаптева. Я дошёл до шестой страницы и отложил.

— Расскажите своими словами.

— Там написано.

— Там написано хорошо. Я хочу услышать, где вы сомневаетесь. На бумаге этого не видно.

Он помолчал. Потом — впервые за три месяца — положил блокнот на стол, а не на колени.

— Хорошая новость, — сказал Тарасюк. — Закон на нашей стороне больше, чем вы думаете. Трудовой коллектив вправе создать арендное предприятие решением общего собрания. Арендное предприятие — юридическое лицо. Оно само определяет численность, штатное расписание и фонд оплаты труда. Сверху ему ничего не утверждают. Отношения с бюджетом — через арендную плату и налоги, а не через план.

— Товар?

— Товар — нет, — сказал он. — Товар вам никто не обязан давать. Фонды остаются фондами, база остаётся базой. Но покупать вне фондов арендное предприятие может свободнее, чем государственный магазин. Прямые договоры — не уведомительный порядок, а просто договоры. Согласие горторга на них не нужно.

— Выкуп?

— Можно предусмотреть в договоре право выкупа имущества. Страница восемь. Условия и сроки выкупа устанавливаются договором. Если их не прописать сейчас, потом их не пропишут никогда.

Я кивнул.

— А плохая?

Тарасюк взял со стола карандаш и положил его параллельно краю папки.

— Плохая новость одна, — сказал он. — Арендодатель — горторг, потому что имущество универмага на балансе горторга. Закон даёт трудовому коллективу право на аренду. Но не обязывает арендодателя договор подписать. Там написано «может». Не «должен».

— И?

— И всё упрётся в одну подпись, Виктор Андреевич. Вы можете сделать безупречное собрание, безупречный устав и безупречный расчёт. А потом придёт одна строчка: «Горторг считает нецелесообразным». И обжаловать её можно только наверх. — Он чуть подвинул карандаш. — И эта подпись будет подпись Пахомова.

Мы посидели молча.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо. Это очень хорошая работа.

Он не ответил на «спасибо». Взял блокнот, встал.

— Эдуард Петрович. Так что вы решили? За десять дней.

Он остановился у двери, как в прошлый раз.

— Я решил, что вы опять правы, — сказал Тарасюк. — В городе действительно больше никто этого не прочитает.

Он вышел. Про то, согласен ли он, он не сказал ни слова. Но папку оставил, и через три дня я нашёл у себя на столе вторую, потоньше: «Проект устава арендного предприятия. Вариант 1». С пометкой карандашом на полях первой страницы: «Вариант 2 — если горторг потребует долю в прибыли. Готовлю».

Ада Львовна пришла ко мне с расчётом в пятницу, восемнадцатого, после закрытия.

Расчёт был на восьми листах, разграфленных от руки, и я впервые за полтора года видел, чтобы Ада Львовна что-то исправляла: на третьем листе одна цифра была аккуратно заклеена полоской бумаги и вписана заново.

— Я считала медленно, — сказала она, заметив, куда я смотрю. — Хотела хорошо.

Она села, сняла очки, протёрла, надела.

— Прежде всего, Виктор Андреевич, одно уточнение. Вы на совещаниях говорите «наценка».

— Говорю.

— У нас нет наценки, — сказала Ада Львовна. — Наценка у кооператоров. У государственной розницы — торговая скидка. Промышленность отпускает товар по розничной цене за вычетом скидки, скидка — наш доход. Из неё мы платим зарплату, свет, ремонт и всё прочее, а остаток уходит горторгу. Если вы в устав напишете «наценка», Эдуард Петрович будет прав, а горторг скажет, что у нас наценок нет и отдавать нечего.

— Скидка, — сказал я.

— Скидка, — кивнула она и открыла первый лист.

Товарооборот «Юбилейного» за восемьдесят девятый год — семь миллионов восемьсот тысяч. Средняя торговая скидка по всему ассортименту — чуть больше десяти процентов. Издержки обращения — фонд зарплаты на сто семьдесят восемь человек, амортизация здания и оборудования, коммунальные платежи, транспорт, естественная убыль, ремонт. Отчисления горторгу. Налог с прибыли. Арендная плата — по методике управления, от стоимости основных фондов: около четырёхсот тысяч в год.

Цифры шли столбиками, аккуратными, как оградка. Ада Львовна вела по ним пальцем и не заглядывала в лист: она его помнила.

— Вывод, — сказала она на восьмом листе. — Аренда выгодна при двух условиях. Первое: торговая скидка остаётся у арендного предприятия полностью, горторг получает арендную плату и больше ничего. Второе: фонд оплаты труда не утверждается сверху, а определяется доходом. Если оба условия — через год, при нынешнем товарообороте, зарплату в магазине можно поднять примерно на треть. При росте товарооборота — больше.

— А если одно из двух?

— Если горторг оставит себе долю скидки, — сказала Ада Львовна, — у вас будут те же обязательства, что сейчас, плюс четыреста тысяч арендной платы, плюс ремонт за свой счёт. Это не аренда. Это налог на то, что вы хорошо работали.

Она сложила листы.

— Эдуард Петрович пишет второй вариант устава как раз на этот случай, — сказал я.

— Знаю. Он у меня цифры для него брал. — Ада Львовна помолчала. — Он хорошо пишет, Виктор Андреевич. Он всегда хорошо писал. Его просто никто никогда не просил.

Я кивнул.

— Ада Львовна. Вы сами — за?

Она посмотрела на меня поверх очков, как смотрела на меня в сентябре восемьдесят восьмого, когда я впервые попросил её оформить что-то не так, как оформляли тридцать лет.

— В цифрах вы не ошибётесь, — сказала она. — Цифры правильные, я проверила дважды. Я боюсь другого.

— Чего?

— Вы хотите, чтобы они рисковали. — Она кивнула на стену, за которой был зал. — Люди сорок лет получали сто десять рублей. Маленькие, но гарантированные. Магазин мог не выполнить план, горторг мог сменить директора, в стране могло случиться что угодно — сто десять рублей приходили пятого и двадцатого. А вы им предлагаете: получать сто сорок пять, но только если магазин заработает.

— Он заработает.

— Я знаю, — сказала Ада Львовна. — И вы знаете. А они — нет. Они знают вас полтора года. Не ошибитесь в людях, Виктор Андреевич. В цифрах вы не ошибётесь.

Она встала.

— Расчёт оставьте себе. У меня копия.

У двери она обернулась.

— Это хороший расчёт, — сказала она, и в голосе у неё было что-то, чего я тогда не понял. — Я его долго делала. Мне было важно, чтобы он был хороший.

Потом я вспомнил эту фразу в августе. Тогда было уже поздно что-то понимать.

В субботу, девятнадцатого, я пришёл в магазин к одиннадцати — принять вагон с бакалеей, который Гурьева выбила у базы сверх фондов под честное слово и под обещание забрать в выходной.

Разгружали шестеро. Пятерых я знал. Шестой был худой, длинный, в старой отцовской рубашке, закатанной до локтей, и таскал мешки с крупой так, как таскают в шестнадцать лет: слишком быстро, без передышки, чтобы никто не подумал, что тяжело.

— Кто это? — спросил я у бригадира.

— Практикант, — сказал бригадир. — В отделе кадров заявление написал, с июня на всё лето грузчиком. Экзамены у него, в девятом. А сегодня сам пришёл. Говорит, попробовать. — Он усмехнулся. — Уже третий час пробует.

— Фамилия?

— Тарасюк. Дима.

Я посмотрел на длинного парня, который как раз перехватывал мешок поудобнее, и узнал подбородок.

— Отец знает?

— А он сказал, отец против, — сказал бригадир. — Сказал, отец считает, что грузчиком — это несерьёзно. Что надо учиться. А Дима говорит, на мотоцикл хочет. Сам.

Я поднялся к себе на второй этаж, потому что в кабинете у меня лежали накладные, и на лестничной площадке остановился.

У окна, выходящего на рампу, стоял Тарасюк.

Суббота. Выходной. Отглаженная рубашка — другая, в клетку, но всё равно отглаженная. Он стоял, чуть отступив от стекла, чтобы снизу его не было видно, и смотрел, как его сын таскает мешки.

Он меня услышал. Обернулся.

— Я за комментарием к кодексу, — сказал Тарасюк. — Второй том забыл.

— Конечно.

— Он у меня в кабинете.

— Я понял, Эдуард Петрович.

Он кивнул, взял с подоконника папку, которую, по-моему, специально туда положил, чтобы было что брать, и пошёл по коридору — не к своему кабинету, а к лестнице. На середине коридора замедлил шаг. Вернулся к окну. Постоял ещё полминуты.

Потом ушёл совсем.

Второй том комментария так и остался лежать у него на столе. Я видел его в понедельник.

Четверг, двадцать четвёртого мая, был самым обыкновенным днём за весь месяц.

План на двадцать третье число — девяносто восемь процентов. Ковалец привезла вторничную машину в четверг, потому что во вторник у водителя родился внук. Пахомов прислал письмо на полторы страницы о недопустимости самовольного привлечения транспорта сторонних организаций без согласования с горторгом, и Тарасюк прислал на это письмо ответ на полстраницы, со статьёй. Лена написала от руки на стене в секции новую размерную сетку, потому что старая выцвела. Аня получила пятёрку по чистописанию и сказала, что это потому, что она со мной занималась, а я, между прочим, так и пишу на тройку.

Я пришёл домой в девятом часу. Светлана разогревала котлеты. Телевизор в комнате бубнил «Время».

— Руки мой, — сказала Светлана.

Я пошёл мыть руки и из ванной услышал, как в комнате переменился голос диктора. Он не стал громче. Он стал другим.

Когда я вошёл, на экране был Рыжков.

Председатель Совета Министров стоял на трибуне Верховного Совета с листами в руках и читал доклад о переходе к регулируемой рыночной экономике. Читал долго и тяжело, как читают человеку приговор, который сам не выносил, но подписать пришлось. Потом диктор пересказывал своими словами, и своими словами выходило проще.

Цены на хлеб — с первого июля — повысить в три раза.

Цены на остальные продукты — с первого января.

Компенсации населению — предусматриваются.

Светлана вышла из кухни со сковородкой в руках и остановилась в дверях, как стояла месяц назад над Аниными прописями.

Она послушала минуту.

Потом поставила сковородку прямо на тумбочку под телевизором, на вязаную салфетку, чего не сделала бы никогда в жизни, и спросила:

— Витя. Это что значит?

Я смотрел на экран. Там показывали зал Верховного Совета — депутатов, которые переговаривались, пока шёл доклад.

За полтора года в этом городе я выучил одно: здесь никто не верит слову «компенсации». Здесь верят слову «повысить». И ещё я знал, что сейчас, в эту самую минуту, в ста сорока тысячах квартир Крутоярска перед такими же телевизорами стоят такие же люди со сковородками, и все они думают одно и то же, и никто из них не будет ждать первого июля.

— Это значит, — сказал я, — что завтра в девять у наших дверей будет очередь.