И будет Тьма

Царь же с любопытством изучал пленника, будто диковинного зверя. Массагет отвечал ему холодным и вызывающим взглядом. Кажется, повелителя это не особо трогало. Словно он ожидал нечто подобного.

Спустя минуту Кир подошел к столу и бросил через плечо:

— Развяжи нашему почетному гостю руки.

Рустам чуть не поперхнулся. Он, конечно, знал и высоко ценил великодушие повелителя, но сейчас был полностью уверен — царь совершает ошибку. Но кто он такой, чтобы перечить ему?

Скрывая недовольство, воин обнажил меч и одним грубым движением взрезал путы. Клинок же убирать не стал, в любой миг готовый вонзить металл в спину врага. Тот же принял освобождение как должное и небрежными движениями стал растирать затекшие кисти.

Кир снял крышку с кувшина. В серебряный кубок полилась алая жидкость, в сумраке похожая на кровь. Заполнив сосуд до краев, царь взял его и развернулся к массагету.

«Неужели владыка поить его решил?— про себя изумился Рустам. — Если только для того, чтобы развязать язык…».

Ахеменид приблизился к кочевнику и молча протянул кубок. Какое-то время массагет презрительно взирал на сосуд. Затем губы пленника сжались в волевую линию. Он всем видом показывал, что не намерен принимать угощение.

Вот теперь Рустам пришел в едва контролируемую ярость. Он сам не заметил, как рука с мечом начала невольно подниматься, и только ровный голос повелителя помог отрезвиться.

— Спрячь клинок, Рустам, он не понадобится.

Перс открыл было рот, дабы возразить, но вовремя прикусил язык. Оружие с лязгом вернулось в ножны.

— Не слышал, что люди говорят обо мне? — продолжал тем временем Кир, обращаясь к пленнику. — Я не убиваю равных себе. И в кубке яда нет.

— Я тебе не ровня, — глухо процедил массагет, впервые подав голос.

Лицо Рустама приняло пурпурный оттенок. Ахеменида же будто вовсе не трогал сей презрительный тон.

— Разве я не беседую с царем массагетов прямо сейчас? — лукаво усмехнулся он.

— Ты прекрасно знаешь, кто правит нашим народом, — проскрежетал кочевник, — великая царица Томирис.

— Странные и чудные дела, — улыбка Кира стала обезоруживающей, — ты не похож на женщину, хоть и красив. Я вижу пред собой сильного и храброго мужа, бесстрашного в схватке. Но не прекрасную дочь степей.

Глаза массагета налились кровью, лицо исказилось от гнева, и он выпалил:

— Потому, что я — не она, а Сагарпис! Ее сын!

— Вот мы и узнали, кто наш почетный гость, — вновь хитро улыбнулся Ахеменид и сам отпил из кубка.

Рустам опешил, как и его пленник. Только теперь до перса дошло, что все это было спланированным представлением, дабы узнать происхождение кочевника. И повелитель сыграл свою роль безукоризненно, тронув струны вспыльчивой и высокомерной души массагета. Последний же, судя по сжавшимся в кулаки ладоням, осознал проявленную оплошность, но было поздно. Сорвавшиеся с губ слова подобны ветру. Их не вернешь.

— Как видишь, — царь отпил еще немного, — это всего лишь вино. Кир Ахеменид не опускается до позорных злодеяний, — тут взор его посуровел, — и не нападает под покровом ночи на чужие земли.

Сагарпис готов был колко ответить, но, памятуя о предыдущем просчете, предпочел промолчать.

Кир решил надавить:

— Не ожидал такого подлого шага от своих северных соседей. Я всегда считал массагетов честным и открытым народом и… — он выждал многозначительную паузу, — собирался предложить царице Томирис союз. Не только между нашими народами. Но и брачный.

Лицо кочевника исказилось гневом:

— Никогда! Никогда моя мать не выйдет замуж за поработителя других! Она скорее бросится на меч! Все знают, что рано или поздно, настал бы наш черед, и ты явился б в наши степи! Чтобы присоединить к персидскому трону и обложить данью!

— Поэтому вы решили атаковать первыми?

— Лучше защищаться, нападая! — гордо вскинул голову Сагарпис.

— И вы были так уверены в том, что я вознамерюсь завоевать ваши владения? Настолько уверены, что сами начали войну? — усмехнулся Кир и покачал головой. — Кто поведал вам о моих планах? Кто сей предсказатель? Великий провидец звездный. Я бы не отказался видеть его в собственной свите.

— Она и без того полна, — бросил массагет, — взять хоть того лидийского лизоблюда!

Рустам с трудом сдерживался, дабы не наброситься на Сагарписа. Сейчас в персе причудливым образом переплетались гнев на массагета, восхищение выдержкой повелителя и искреннее непонимание, почему царь терпит эту выскочку?!

Кир тяжко вздохнул и встал в пол-оборота к пленнику:

— Так мы ничего хорошего не добьемся. Ты хороший воин, Сагарпис, но никудышный переговорщик. Боюсь, мне придется и дальше шествовать по твоей земле, пока прекрасная Томирис не соизволит встретиться со мной.

— Твоя встреча с ней будет последней! — процедил массагет.

Ахеменид уже собирался что-то ответить, но тут полог шатра одернулся, и в проеме показалась голова стражника:

— Прости меня господин, там… — он в ожидании умолк.

— Ты бы не стал прерывать важную беседу без веской причины, — скорее утверждая, нежели вопрошая, молвил Кир, взглянув на стража.

Тот поспешно кивнул:

— Прибыл гонец из Вавилона со срочной вестью.

Царь нахмурился и протянул руку. Воин тут же вошел внутрь, склонился еще ниже и передал глиняную табличку с письменами.

— Подожди моего ответа снаружи, — велел Кир и отвернулся, подходя к столу.

Рустам напрягся.

«Срочная новость? Что-то случилось дома?».

Кир склонился над посланием. С минуту он вглядывался в табличку.

Снаружи доносились приглушенные голоса и победоносные крики. Ветер тихо хлопал стенками шатра.

Внезапно царь отставил кубок. Тот слегка покачнулся, и часть вина пролилась на стол.

— Рустам, — Кир не обернулся, но что-то в голосе царя воину не понравилось, — мне необходимо подготовить ответ гонцу из Вавилона. Встреча с почтенным Сагарписом завершена. Я узнал все, что хотел. Теперь — он твой пленник. Ты волен поступать с ним так, как сочтешь нужным.

— Мой царь, — рискнул-таки перс, — что-то случилось? Пришли плохие вести?

— С Роксаной все хорошо, — словно прочитав его мысли, ответил Ахеменид. Он так и не обернулся. — Но возникли вопросы, требующие моего решения. Я должен их обдумать наедине и передать свою волю послу.

Слова о Роксане чуть успокоили, но Рустам все равно испытывал нарастающую тревогу. Не смея перечить повелителю, он вновь связал руки массагету и, придерживая его за плечо, вывел в сумерки персидского лагеря.

Посланник из Вавилона стоял рядом вместе с почтовой лошадью. Та была вся взмылена. Тело лоснилось от пота, запах которого не могли перебить ароматы армейского ужина.

Не смея допрашивать гонца, Рустам повел Сагарписа к своему шатру, чувствуя, как под сердцем сжимается неприятный комок.

Глава 14

Кир оперся руками о стол, ибо впервые в жизни почувствовал такую слабость, что колени чуть не подогнулись. Предательская дрожь. Сердце ухнуло в груди и на миг остановилось. Затем медленно, словно пробуждаясь от спячки, забилось снова. Царь закрыл глаза. Бесшумно выдохнул, стараясь унять озноб. Но если тело подверглось немощи, а душу будто клевали коршуны, то разум остался ясен. Не поднимая век, царь нащупал чистую глиняную табличку и подвинул ее к себе вместе со стилем, тонким и острым стержнем для письма. Прошла минута, во время которой Ахеменид не слышал ничего вокруг себя. Его словно накрыло снежной лавиной, сошедшей с гор. Погребло под толщей страданий. И так трудно было заставить себя выбираться на свет… Но он должен был. Потому через минуту глаза были вновь открыты и следили, как чуть дрожащая рука выводит на табличке ответное послание.

Через несколько мгновений пальцы обрели былую твердость, и стиль перестал подрагивать в ладони. Слабость тела удалось преодолеть… однако в душе Кира царил хаос. Ее будто кинули на растерзание голодным псам. Царь редко получал раны в бою. И боль от раны, нанесенной этим вечером жизнью, не шла ни в какое сравнение от предыдущих. Хуже всего, он ощущал свою прямую вину за то, что случилось в Вавилоне, за много дневных переходов отсюда.

Рука выводила ответное послание, а голова уже обдумывала дальнейшие ходы. Вот только… Кир сам не понимал, что разум его пусть ясен, но искажен глубоким горем. И действия его сейчас далеки от взвешенных. Но он царь, великий Ахеменид. Он должен уметь принимать решения в любых условиях. Какими бы тяжелыми они ни были.

«Какими бы тяжелыми они ни были…».

Он не думал ни об одержанной победе, ни о знатном пленнике, захваченном Рустамом, ни о выгодах, которые все это может сулить. Рука выводила ответ на глиняной табличке, а разум уже знал, что делать.

Как только послание было готово, Кир аккуратно отодвинул его в сторону, и взял еще одну чистую табличку. Набросал на ней короткий указ.

— Стража! — голос прозвучал уверенно и громко, не дрогнул.

В шатер тут же юркнул один из караульных и немедленно поклонился.

Кир подошел к нему, протянул послание в Вавилон:

— Отдашь это гонцу сейчас же. Снабдишь его свежими лошадьми и провизией в дорогу. Он должен отправиться в обратный путь немедля.

— Я в точности исполню приказ своего повелителя!

— Это еще не все, — царь передал вторую табличку, — здесь мое распоряжение для Рустама, моего верного бойца, товарища… и суженного моей дочери. Ты должен передать ему эти указания… но только после того, как часть войска снимется с лагеря.

Стражника так ошеломили последние слова повелителя, что он на мгновение забыл о правилах приличия и во все глаза вытаращился на царя. И только спустя секунду спохватился, вновь опустил голову.

Кир не придал тому значения. Он в обычные дни не считал подобные преклонения обязательными. Сегодня же ум был занят вовсе другими вещами.

— Я очень надеюсь, что ты запомнил все хорошо и исполнишь в точности, — твердо потребовал ответа царь.

— Да, господин, — воин кивнул и бережно принял из рук повелителя таблички, — все будет сделано, как ты желаешь.

— Тогда ступай и исполни мои повеления. Не мешкай. Послание в Вавилон не может ждать.

Стражник поклонился да спешно вышел из шатра, с трудом скрывая возбуждение.

Какое-то время Кир молча смотрел ему вслед, однако взор царя оставался отрешенным, в уголках глаз пролегли глубокие морщины. Затем, спустя минуту, с Ахеменида будто спало оцепенение. Он подошел к кровати, подхватил шлем. Выверенным движением накрыл им голову. Окинул мимолетным взглядом шатер и решительно вышел в сумрак вечера.

***

Рустам небрежно и с долей презрения толкнул пленника в свой шатер. Сагарпис слегка покачнулся, но устоял и замер посреди палатки. Перс стремился следовать заветам любимого царя, потому убранство внутри отличалось скромностью. Небольшое ложе с козьими шкурами да маленький стол с кубком вина и парой глиняных табличек. На этом все.

— Где же хваленое гостеприимство и милосердие, о которых поют покоренные народы? — ехидно молвил массагет.

— Первого ты не заслуживаешь, — хмуро бросил Рустам, входя следом, — а насчет второго… я ведь не прирезал тебя, хотя могу.

На губах пленника заиграла усмешка, Она лишь сильнее раздражала и подпитывала внутреннюю ярость перса.

— С чего это я не заслужил твоего гостеприимства? Недостаточно хорошо сражался? — его глаза сузились. — Так ведь и не я подло пускал стрелы в спину.

Кровь прилила к лицу Рустама. Он шагнул вперед и ткнул массагета в грудь:

— Ты со своим народом напал на наши земли! Под покровом ночи, словно трусы! Не тебе попрекать кого-то в подлости!

— Только лишь поэтому? — насмешливо вскинул брови Сагарпис. — Так развяжи меня, и закончим то, что начали. Посмотрим, кто из нас больший трус.

— Я уже сказал, — с трудом сдерживаясь, процедил перс, — ты недостоин моего внимания, как и возможности на славную смерть в поединке.

— Только лишь из-за того, что я, как трус, под покровом ночи напал на земли, которые вы сделали своими, отняв у других?

Кажется, несмотря на свое положение, Сагарписа искренне забавляло происходящее. Рустаму понадобилось привлечь на помощь все самообладание, дабы не сорваться и не наделать глупостей. На секунду он закрыл глаза, потом бесшумно выдохнул и начал мерить шатер шагами. Рука демонстративно опустилась на меч. Массагет видел это, но ухмылка от того стала еще шире. Еще насмешливее.

— Не только, — презрительно бросил через плечо Рустам, — ты проявил непочтение к великому Ахемениду. И ты жив до сих пор лишь потому, что он учит проявлять милосердие.

— А ты и не против им поскупиться? — хмыкнул Сагарпис.

— Я живу по заветам Кира Великого!

— Ты его цепной пес, не более. Что хозяин прикажет, то ты и сделаешь.

Рустам резко подскочил к пленнику. Клокотавшая внутри ярость требовала немедленного выхода. Так хотелось стереть эту проклятую ухмылку с лица массагета! Но перс лишь сжал ладони в кулаки. Так крепко, что ногти впились в кожу.

— Не смей так говорить ни о нем, ни обо мне, — прошипел Рустам, — царь мне как отец.

— Это еще почему? — вновь насмешливо вскинул брови кочевник. — Дочку что ли его имеешь?

— Не твое дело! — рявкнул Рустам и отвернулся, дабы успокоиться, но Сагарпис уловил легкую смену настроения врага.

— Если он обещал выдать дочь за тебя, я бы ему не верил.

— Я сказал, это не твое дело! — огрызнулся перс. — И слову Кира Ахеменида я буду верить всегда! Ибо оно — крепче любого металла!

— Даже золота? — вкрадчиво поинтересовался Сагарпис. — Золото правит миром. Тебе ли этого не знать. И царь отдаст свою дочь тому, кто побогаче. Не станет разменивать свое сокровище на какое-то жалкое…

Рустам развернулся и с размаху ударил массагета кулаком по лицу. Тот пошатнулся, однако не упал. Когда пленник гордо выпрямился, перс увидел, что презрительная улыбка все так же венчает его губы, в уголках которых выступила кровь.

— Ни слова, — пропыхтел Рустам, — ни слова больше. Иначе пожалеешь, что попал в плен именно ко мне.

Похоже, угрозы никак не подействовали на Сагарписа, ибо он намеревался вновь открыть рот, но в сей миг его прервали.

— Господин! — донесся голос стражника снаружи.

Пронзив пленника испепеляющим взглядом, Рустам обернулся к выходу:

— В чем дело?

Полог одернулся, и перед воином предстал стражник. Перс сразу узнал в нем человека Кира.

Нахмурившись, Рустам произнес:

— Я понадобился своему повелителю?

— Нет, господин, — поклонился прибывший, — то есть, да, но не совсем.

— Говори яснее, посланник!

Неприятный разговор с массагетом сделал Рустама раздражительным. Не желая гневать почтенного всадника еще больше, стражник поспешил передать ему глиняную табличку.

— Наш великий царь Ахеменид просил передать тебе это, когда часть войска покинет лагерь.

Рустам вздрогнул:

— Что ты сказал?

Позади раздался ехидный голос Сагарписа:

— Все еще веришь слову своего ненаглядного хозяина, пес?

Однако перс его даже не услышал. Не услышал и попыток гонца повторить то, что велел ему Кир. Рустам выхватил из рук стражника табличку и, несмотря на сумрак, жадно вперился глазами в письмена.

«Рустам. Враг должен быть где-то рядом. Сейчас, когда его внушительные силы разбиты, самый подходящий момент, дабы завершить начатое, потому медлить нельзя. Нельзя дать противнику время перестроиться. Подготовиться. Поэтому я выдвигаюсь немедленно преследовать его. С самой быстрой конницей, что в моем распоряжении есть. Твои тяжелые всадники не годятся для молниеносного удара по степи. Я вверяю заботу о персидском воинстве тебе. Отныне ты — байварапати, предводитель десяти тысяч. Если я сложу свою голову на севере, ты вернешь наших воинов домой. Не смей идти за мной, Рустам. Это мое прямое веление тебе, как твоего царя. Помни. Я оставил на тебя своих детей. Не только тех, кто служит мне с оружием в руках. Но и тех, о которых мне не хватило духу как следует заботиться. Ты знаешь, о ком я. Я верен своему слову и отправляюсь на встречу врагу со спокойным сердцем. Зная, что Роксана найдет в тебе крепкую опору и защиту.

Кир Ахеменид».

Табличка чуть не треснула в руках перса. Столь сильно он сжал ее.

— Господин… — осторожно прошептал стражник, но Рустам его не слушал.

Стрелой он выбежал наружу, едва не опрокинув шатер. Глаза лихорадочно обводили лагерь и многочисленные палатки. Шатра Кира среди них не было. В отчаянии взор Рустама метнулся на север. Туда, где вдоль берега реки раскинулась степь, утопавшая в последних лучах заката. Ближе к горизонту он заметил облако пыли, стремительно уменьшавшееся в размерах.

Стон, перешедший в рык, сорвался с уст. Первой мыслью было немедленно седлать коней и отправиться следом за Киром. Кровь вскипела в жилах. Как?! Как он мог так обойтись с ним?! Пренебречь помощью, когда она так нужна?! Неужели великий Кир проявил неблагодарность? Впервые за собственную жизнь?!

Но прохладный ветер с реки быстро остудил голову. Взор, все еще полный разочарования, вернулся к глиняной табличке, что по-прежнему сжимала правая рука. Письмо чуть треснуло от нажима в порыве чувств. Когда же Рустам вновь поднял глаза к горизонту, облако пыли уже рассеялось. Медленно, будто во сне, перс опустил веки и убрал послание за пояс. Глубоко вдохнул и выдохнул. Прислушался к лагерной суете. К бряцанью доспехов, стуку походных котелков и приглушенному гомону бойцов. Сумерки сгущались над станом, и люди, отпраздновав победу, готовились отойти ко сну. Заслуженному отдыху. И только избранные прямо сейчас рассекали степь, подобно стрелам, к северу отсюда. Избранные, места среди которых не нашлось для него.

«Это мое прямое веление тебе, как твоего царя. Помни. Я оставил на тебя своих детей. Не только тех, кто служит мне с оружием в руках. Но и тех, о которых мне не хватило духу как следует заботиться. Ты знаешь, о ком я».

— Помню, — беззвучно шевельнулись губы.

Рустам открыл глаза. Горечь была еще слишком велика, но он принял свою судьбу. Принял волю повелителя. Ведь он был ему как отец. А разве можно желать лучшего отца, чем Кир Ахеменид?

Все еще чувствуя опустошение, перс вернулся в шатер и кивком отпустил стражника. Тот почтительно поклонился, затем поспешил незаметно удалиться.

Почему?

Сей вопрос продолжал терзать разгоряченную голову перса. Неужели Кир уверен в том, что сможет справиться с врагом малыми силами, уповая на внезапность? Вдруг войск не хватит, и царь попадет в беду? А рядом уже не будет того, кто прикроет спину или защитит от смертоносного клинка?

Вновь в жилах забурлила кровь. Снова Рустам едва сдержался, дабы не отправиться на север немедленно. Нагнать повелителя и присоединиться к нему. И пусть он разгневается, пусть прикажет позорно выпороть его. Но Рустам будет рядом, и так спокойнее за жизнь правителя.

Но табличка за поясом, будто мгновенно превратилась в огромную стелу, удержала на месте.

«Он отдал мне приказ. И я не в праве его нарушить. И не в праве сомневаться в мудрости Ахеменида. Он столько доказывал ее на деле. Раз мой царь считает, что сил хватит, значит… так и есть».

Но сомнения никуда не улетучились. Они глодали изнутри. И то странное послание, что получил Кир из Вавилона, лишь подпитывало их.

«Что же в нем?».

Рустам так погрузился в тяжкие думы, что не сразу вспомнил о пленнике. В реальность его вернул ехидный и злорадный смех. Подняв голову, перс увидел, как Сагарпис откровенно потешается над ним.

— Что тебя веселит, гнусный кочевник?!

— Пес получил пинка под хвост от своего хозяина и теперь скулит в одиночестве, — сорвались в ответ слова, полные яда.

— Замолчи! Немедленно замолчи! — рука Рустама схватилась за меч.

— А не то что? — хмыкнул пленник. — Зарежешь меня? А как же милосердие и гостеприимство? — последние слова были брошены с особой издевкой. — Так и знал, это лишь сотрясание воздуха, подобно лаю дворовой шавки! Вы все такие.

— Не смей! Не смей говорить такое!

Лязгнул металл, клинок выскочил из ножен. Вид оружия не вызвал страха на лице массагета. Лишь заставил его презрительно скривиться:

— А может все проще, а? Царь побежал к моей матери за миром? Понял, что не одолеть его псам благородный народ степи. А как скрепить мир между государствами? Конечно же выдать свою дочь за знатного сына свободных просторов. Храброго и мужественного. Не чета собаке.

Рустам шагнул вперед. Слепая ярость застилала ему взор. Пальцы сжали рукоять меча так, что костяшки побелели. Сагарписа же это ничуть не трогало. С искренним наслаждением и откровенным презрением он бросил:

— А что, прекрасный ход. И со мной ей всяко будет лучше, нежели с послушным псом, которого пинают даже свои!

С диким ревом Рустам набросился на пленника и вогнал ему клинок прямо в сердце. Удар оказался такой силы, что с легкостью прошил доспех, лезвие наполовину вошло в тело. Гримаса боли исказила массагета, но в его глазах по-прежнему плясали огоньки презрения.

Перс дернул меч, тот со скрежетом вышел из раны, задевая пластины. Кровь обагрила лезвие и доспех кочевника. Он упал на колени и, не глядя на Рустама, прохрипел:

— Даже сейчас ты поступаешь, как пес… послушный пес… — с трудом пленник поднял взор на Рустама, — но уже моей воли.

Пелена ярости стала сходить с перса, но он по-прежнему крепко сжимал оружие:

— О чем ты?!

Сагарпис тихо и хрипло рассмеялся:

— Теперь моя мать ни за что не пойдет на мир… и будет сражаться… до последнего.

Вздох сорвался с губ массагета, он завалился на бок и замер, глаза закрылись.

Тяжело дыша, Рустам стоял над телом убитого, а кровь медленно стекала с клинка и капала рядом на землю.

***

Последние лучи света поглотила ночная тьма, когда Рустам внезапно вышел из шатра, чем застал караульного врасплох. Тот был уверен, что командир давно почевает и предается заслуженному отдыху. Однако стражник быстро опомнился, выпрямился и поклонился.

— Господин?

Несколько секунд воин внимательно рассматривал стражника. Тишина выдалась какой-то напряженной. Была слышна далекая трель кузнечиков и крики ночных птиц. Наконец Рустам нарушил молчание. И его слова заставили караульного оцепенеть.

— Заберите пленного из моего шатра и подготовьте к погребению. Воздайте павшему все достойные почести.

— А… — непрошенные вопросы так и норовили сорваться с уст, но воин сдержался, — как прикажешь, господин.

Будто намереваясь удовлетворить любопытство своего человека, перс добавил:

— Это была последняя просьба благородного массагета. Он сам изъявил желание броситься на меч.

— Да, господин.

Больше Рустам ничего не сказал, лишь отступил, давая своим бойцам исполнить приказ. А те и не собирались спрашивать. Кто они такие? Но перс знал, что если не спросят они, то это сделает другой. Он сам. С самого себя.

Одобрил бы Кир сей поступок? Даже если б узнал об истинных его причинах? Рустам сомневался. А в том, что повелитель не приемлет ложь — не сомневался ни на миг. И от этого было только хуже.

Глава 15

Несколько дней минуло с тех пор, как маленькая точка, в которую превратилась процессия, что сопровождала богато украшенный саркофаг, полностью исчезла за горизонтом. Атосса не видела этого, ибо окна ее покоев выходили на север, а путь в Пасаргады, место последнего упокоения мамы, вел на восток, в сторону восхода солнца. Навстречу лику Ахура-Мазды. Но царевна могла представить. Стоило лишь опустить веки… как перед внутренним взором вновь вставала скорбная картина. В торжественном молчании люди идут по каменным плитам, окружая гроб с телом Великой царицы. А пальмы вдоль царской дороги плавно шуршат листьями над головой. И вот одна картина сменяется другой. Более радужной и привычной. Кассандана сидит в тени груш царского сада и прислушивается к кряканью уток в пруду. Он блестит в свете дня. Шелест деревьев убаюкивает, навевает сонливость, а она, Атосса, неспешно приближается к знакомой скамье…

Девушка вздрогнула и открыла глаза. Слабый ветерок колыхал кронами и цветами жасмина. Но сад внизу оставался пуст. Непривычно пуст. Тих.

Слезы проступили в уголках очей, однако царевна не дала им скатиться. Нет. Не сейчас. Она не может вновь позволить чувствам овладеть собой. Пусть и хочет дать волю горю. Броситься вслед удалявшейся процессии. Но для дочери Ахеменид существует не только «я хочу». Есть еще «я должна». Так учил папа.

«Отцова любимица» — вспомнила она речь Роксаны, и пальцы невольно стиснули каменный поручень.

Эти слова причиняли боль, словно хлыст, и были пропитаны ядом. Атосса никогда не замечала раньше за сестрой подобной ярости. Она всегда была чересчур пылкая, более дерзкая. Но чтобы так в открытую изливать ненависть… Ненависть, казавшуюся столь искренней… И от сего становилось лишь больнее.