Дахака

Чуть дрожащей рукой жрица отдернула грязную ткань и очутилась в коридоре.

На улице уже стемнело. Сквозь узкие щели не падал солнечный свет. Арчита оказалась посреди густого мрака. И лишь в дальнем конце коридора напротив выхода мелькали тусклые отблески пламени.

– Почему здесь нет факелов? – спросила Арчита.

Рабыня стояла у стены напротив. Сцепив руки перед собой и устремив взгляд в пол. Опять эта немая, безжизненная поза. В какой-то момент жрице даже почудилась, что женщина не дышит.

Наконец, та ответила:

– Господин не любит свет.

– Но ведь здесь ничего не видно!

– Господин не любит свет, – сухо повторила рабыня.

Девушка нервно сглотнула:

– Хорошо. Веди.

Она не ответила. Просто тихо развернулась и зашлепала к выходу. Арчита двинулась следом. Чем ближе они приближались к источнику света, тем больше жрица понимала – огонь горит в той самой комнате, где располагался широкий обеденный стол.

«Хоть ужинать не будем в темноте».

Добравшись до комнаты привратника, Арчита невольно бросила взгляд в сторону выхода. Теперь его загораживала дверь. Крепкая, деревянная, с могучим засовом. Странно, почему она днем ее не заметила? Видимо, была слишком напряжена.

«Я и сейчас напряжена».

И что-то ей подсказывало – снаружи по-прежнему дежурят стражники. Верные воины старейшины, вооруженные копьями.

Взгляд скользнул по пустому помещению. Привратника не было.

«Где же все? Не верю, что Унташ живет в таком огромном доме лишь наедине с этой женщиной».

Подумать о том, с кем делит крышу над головой старейшина она не успела. Рабыня остановилась на пороге в комнату с широким обеденным столом. Теперь жрица видела, что тот изготовлен из кедра. Прекрасное и дорогое изделие.

«Господин не любит тратить шиклу».

Вновь пронеслись слова рабыни у девушки в голове. Что-то не очень похоже. Такой стол должен был обойтись хозяину в немалую сумму. Или он не любит тратить шиклу на что-то определенное?

Стол оказался заставлен всевозможными яствами, аромат которых будоражил разум. Несмотря на волнение, Арчита почувствовала, как сводит живот от голода. Она ничего не ела с самого утра, а прогулка верхом на свежем воздухе разыграла аппетит. Старейшина возвышался напротив. За обилием блюд и высотой стола трудно было сказать, на чем он сидел. Свет от пламени одного треножника играл на его бледном лице и разгонял окружающий мрак. Но одного источника было явно недостаточно. В комнате витал давящий полумрак. Не тот, который успокаивает и убаюкивает. Не тот, который передает романтический настрой. А тот, что заставляет напрягать все твои чувства и озираться в поисках угрозы.

– Приветствую тебя, жрица, – вальяжно произнес Унташ и указал пальцем на грубый стул напротив. На правой руке тускло блеснул золотой браслет. – Надеюсь, ты сумеешь по достоинству оценить мое радушие.

– Благодарю, старейшина.

На губах главы селения продолжала играть омерзительная усмешка, а его кожа казалась слишком бледной даже в полумраке зала. Арчиту вновь мысленно передернуло, однако голод это не притупило. Девушка приняла приглашение и села напротив. Стул оказался жестким, с твердой и неудобной спинкой. Словно его из-под палки мастерил пьяный крестьянин. Посуда также не отличалась изысканностью. Простые глиняные тарелки, горшки и кувшины без росписи. Ни бронзовых сосудов, ни медных кубков. Вместо них обычные кружки. Да и еда оказалась самой простой. Вода, козье молоко, пара тарелок с пшеничными лепешками, блюдо с вареными яйцами и еще несколько – с мясом баранины. Судя по прожилкам, довольно жесткое. Арчита быстро все это подметила, но была слишком голодна, чтобы отказываться. Да и не считала себя привередливой. В странствиях приходилось питаться много хуже. Но вот что не укрылось от ее взгляда, так это контраст. Застолье выглядело простым. И только кедровый стол, да его хозяин выглядели богатыми на фоне его. Словно Унташ потратил все состояние на собственную одежду и на этот стол. А на прочее не хватило.

«Господин не любит тратить шиклу».

– Ты! – повысил голос он.

Арчита, уже собравшаяся опробовать яйцо, вздрогнула и подняла взор на старейшину. Тот смотрел куда-то мимо нее. Бритый лоб нахмурился, а тонкие брови сошлись на переносице. Глубокий взгляд синих глаз устремлялся в сторону выхода. Только теперь жрица поняла, что Унташ обращается не к ней, а к кому-то еще.

– Что встала? – тон хозяина дома оставался холодным. – Нам самим прислуживать себе?

– Иду, господин, – сухо ответила рабыня.

Арчита услышала позади звук босых ног, ступающих по полу. Вот теперь аппетит начинал пропадать. Однако она заставила себя взять яйцо и откусила добрую половину. Оно оказалось приятным на вкус. Или просто она сильно проголодалась.

– Налей мне молока, – потребовал старейшина.

Рабыня послушно взяла в руки один из кувшинов и стала заполнять кружку хозяина.

– Откуда ты родом, жрица?

Арчита замялась:

– Откуда я родом?

– Мой голос настолько пьянит тебя, что ты не можешь сразу расслышать? – усмехнулся Унташ.

Девушка почувствовала, как краснеет. Не от смущения. Высокомерие этого типа раздражало. Тем не менее, она не могла позволить себе грубить.

– Прости старейшина, – она отложила половинку яйца, – но не думаю, что это имеет значение.

– Ты хочешь что-то скрыть от меня?

Молоко заполнило кружку до краев. Рабыня поставила кувшин обратно на стол и отошла в тень. Женщина снова сцепила руки перед собой и уставилась в пол.

– Нет, – натянуто улыбнулась Арчита, – мне нечего скрывать.

– Тогда почему не хочешь усладить мой слух рассказом о себе? – Унташ отпил молока и причмокнул.

– Там не о чем рассказывать.

Девушка взяла остаток яйца и положила в рот. Стала медленно нажевывать.

Глаза Унташа сузились:

– Я хочузнать о тебе больше! Кто знает, быть может, ты не жрица вовсе, и я пригрел в своем доме проходимку?!

Арчита резко прекратила работать челюстями и проглотила остатки яйца. Ее глаза округлились, а брови взмыли вверх. Судя по расплывшейся ухмылке, Унташ остался доволен произведенным впечатлением.

– Я?! Проходимка?!

В голосе жрицы сквозило неподдельное возмущение.

Старейшина пожал мускулистыми плечами и отхлебнул молока:

– Поэтому и спрашиваю. Убеди меня в том, что я ошибаюсь.

– Ты не доверяешь своему смотрителю, господин?

Вновь эта омерзительная усмешка:

– Доверяй, но проверяй.

Арчита вздохнула.

«В чем-то он прав. Хорошо. Если ему так хочется…».

– Я из долины Синдху, – пожала она плечами и демонстративно отвернулась.

Унташ глянул на нее исподлобья, продолжая улыбаться. Кажется, его забавляла наигранная неприступность гостьи.

– Я хочу знать точнее.

«Хочу, хочу, хочу… какой мерзкий и самовлюбленный человек!».

Девушка обернулась к нему. Старейшина продолжал нагло пожирать ее глазами.

«Да что ты вылупился на меня, как жеребец на лошадь?!».

Она снова сдержалась и не подала вида. Страх перед старейшиной немного притупился. Теперь усмешка на тонких губах вызывала скорее раздражение, нежели ужас.

– Я из Мохенджо-Даро[1].

Унташ склонил голову влево. В синих глазах заплясал огонек интереса. Ухмылка не сходила с лица, а в правой руке он вертел кружку с остатками молока.

– Мохенджо-Даро, говоришь? Интере-е-е-сно… – протянул старейшина, – я знаю об этом городе. Богатый и процветающий край. Но до меня дошли слухи, что теперь там далеко не так хорошо, как раньше.

Арчита натянуто улыбнулась:

– Не стоит верить всему, что говорят.

– Доверяй, но проверяй, – повторил Унташ и хмыкнул, – верно, я никому не позволю одурачить себя. Но суховеи с юга стали слишком частыми гостями в моих краях. Так, что я склонен верить тому, о чем шепчутся люди насчет Мохенджо-Даро. К тому же… – он выждал паузу и пронзил жрицу взглядом, – все знают, куда держали путь арии, – старейшина выпил остатки молока из кружки.

Арчита поджала губы.

«Пусть так. Лучше никому не знать, что произошло там на самом деле».

Она невольно вернулась в памяти к тем далеким дням. Дням, полным безмятежности и покоя. Широкая улица, ведущая на юг. Одинаковые глиняные дома с соломенными крышами по обеим сторонам. Повозки, запряженные зебу[2], медленно передвигаются по мостовой. Известь приятно хрустит под копытами животных и колесами телег. А вдали возвышается величественная Цитадель. Повсюду снуют беспечные люди в одинаковых светлых одеждах. Они счастливы и радуются жизни… но потом пришла тьма, и улицы Мохенджо-Даро обагрились кровью…

– Еще! – Унташ грохнул кружкой по столу.

Арчита вздрогнула и вернулась в настоящее.

Рабыня покорно подошла, взяла кувшин с козьим молоком и наполнила сосуд хозяина. Тот с презрением смотрел на нее, как на дерьмо. Как только жидкость наполнила кружку до краев, старейшина поднес ее к губам и сделал пару глотков. Женщина поставила кувшин на место, однако отойти не успела. Унташ с силой ударил кружкой о столешницу. Часть молока пролилась и теперь выделялась на темном дереве белыми пятнами.

– В нем комки!

Женщина не ответила. Лишь крепче сцепила руки перед собой и уставилась в пол.

Унташ сел к Арчите в пол-оборота и ткнул пальцем в сосуд:

– Ты должна следить за тем, что подаешь к столу, ничтожная мразь!

– Я смотрела, господин.

– Неужели?! Этим молоком ты оскверняешь не только мои уста. Ты позоришь меня перед почетной гостьей!

Жрица поджала губы, молча наблюдая за проихсодящим. Хотя на языке вертелось много чего. Однако она ни за что не выскажет это вслух. Так ее воспитали. В чужой дом со своими порядками не ходят.

– Смотри, живо!

Рабыня послушно подошла к столу и склонилась над кружкой. В этот момент старейшина ухватил ее в районе затылка и с силой опустил вниз. Послышался глухой стук. Жрица вздрогнула, когда до нее донесся хруст. И она сразу не поняла, что это – треск поленьев в треножнике, звук расколотой глины или перелом кости… Когда же во все стороны брызнула кровь, Арчита с трудом удержалась, дабы не вскрикнуть. Алые капли разлетелись по столу, смешиваясь с остатками пролитого молока. Оседая на пшеничных лепешках и кусочках баранины. Женщина со стоном рухнула на пол, прикрывая руками лицо. Однако Унташ не позволил ей там долго находиться. В следующий миг он схватил рабыню за волосы.

– Ничтожество! Дочь ослицы!

Он потянул вверх, заставляя ее встать. Женщина на мгновение отвела руки, и Арчита с ужасом увидела, что вся нижняя часть лица рабыни перемазана кровью. Та продолжала струиться из ноздрей, смешиваясь с остатками молока на подбородке в омерзительную розовую массу. Однако жрица не могла понять, что ее пугает больше всего – нескончаемый поток крови или безучастное выражение в глазах рабыни. Они оставались все такими же безжизненными, как и всегда. Будто женщина не чувствовала боли. Хотя это было явно не так. С губ несчастной сорвался очередной тихий стон, когда Унташ, держа ее за волосы, сильно тряхнул.

– Ты ответишь за нанесенные мне оскорбления! Придется преподать тебе такой урок, чтобы больше неповадно было!

Арчита сидела, вцепившись в подлокотники стула. Происходящее на ее глазах вызывало страх, отвращение и гнев. Гнев, смешанный с непониманием. Она слишком долго жила в Мохенджо-Даро и не привыкла к такому обращению хозяев к своим рабам. Даже арии, суровые и воинственные люди севера, не опускались до откровенных издевательств над шудрами[3].

«В чужой дом со своими порядками не ходят… в чужой дом со своими порядками не ходят… в чужой дом со своими порядками не ходят!».

Сердце снова забилось учащенно. Жрица отчаянно пыталась успокоиться и сдерживать рвущиеся наружу чувства. Но когда Унташ вознамерился основательно приложить рабыню лицом о стол и лишить ее духа, девушка не выдержала.

– Прекрати!

Рука старейшины дернулась и замерла. Не отпуская волос женщины, он обернулся. Рот перекосила страшная гримаса ярости, обнажив белые зубы. Крылья носа дергались от гнева, а синие глаза пронзали насквозь. Арчита невольно вжалась в спинку стула. Она не могла отвести взора от этой жуткой картины. Жрица ощущала себя кроликом, попавшим в цепкий захват удава… удава со взглядом, словно пожирающим живьем.

Продолжая держать несчастную женщину за волосы, Унташ проскрежетал:

– Что ты сказала?

[1] Мохенджо-Даро – город цивилизации долины Инда, возникший около 2600 г до .нэ. Расположен в Пакистане, в провинции Синд, в 28 км южнее современного города Ларкана. Является крупнейшим древним городом долины Инда и одним из первых городов Южной Азии, современником древнейших цивилизаций – Древнего Египта и Древней Месопотамии, минойцев на Крите и культуры Норте-Чико в Перу.

[2] Зебу – вид полорогих парнокопытных жвачных животных рода настоящих быков. В отличие от европейской коровы, ведет свое происхождение от индийского тура.

[3] Шудры – одна из четырех варн (сословий) в Древней Индии. Слуги, низшее сословие. В социальной иерархии ниже были только неприкасаемые.

4

На мгновение Арчита потеряла дар речи. Взгляд этих бездонных глаз, подобных пучине морской, парализовывал. Сковывал, словно лик кобры, явившейся испуганной мыши. Жрица уже видела похожий взор. Один раз. В Мохенджо-Даро. Ей удалось заглянуть по ту сторону. Узреть красные немигающие глаза, в которых сквозило нечто древнее. Внушающее страх…

С тех пор ее жизнь изменилась навсегда. Раскололась надвое. На до, и после. Будто пень срубленного дерева, из которого вверх потянулись молодые побеги. Но след от топора останется навеки. Девушка надеялась больше никогда не сталкиваться с подобным. Взор старейшины, мучившей свою жертву, напомнил ей о прошлом. О том, что она всеми силами пыталась забыть.

«Не показывай. Не показывай ему свой страх!».

– Что ты сказала?

Арчита вцепилась в подлокотники стула. Ногти заскребли по грубой древесине. Спустя пару секунд девушка смогла взять себя в руки и даже уверенно повторить.

– Прекрати.

Унташ склонил голову вправо и прищурился:

– Она моя рабыня. В моем доме. И я могу делать с ней… – тут он начал чеканить каждое слово, – все… что… пожелаю!

Арчита промолчала. В глубине души она понимала, что старейшина прав. Каким бы омерзительным и жестоким он ни казался. Под крышей собственного жилища Унташ имеет право на все. А жрица – всего лишь почетная гостья. Девушка невольно смутилась и потупила взор.

Глава селения усмехнулся. Его позабавила реакция Арчиты.

– Но я могу сменить гнев на милость, – внезапно проговорил он, – ведь не такой уж я и изверг, коим могу показаться.

Жрица вскинула голову.

«Он насмехается надо мной?».

– Я могу сменить гнев на милость, – повторил старейшина, – если почтенная гостья попросит за мою рабыню.

Арчита перевела взгляд на женщину. Несмотря на кровь, льющуюся из разбитого носа, та продолжала смотреть на мир глазами, полными пустоты. Будто телесные страдания не приносили ей никаких мук. И только тихие стоны, срывающиеся с губ, опровергали это. Жрицу переполняла жалость к рабыне, смешивающаяся с яростью к Унташу. Тот словно пытался заставить унижаться перед собой, вымаливая для несчастной прощение.

С трудом выговаривая слова, Арчита молвила:

– Да… я прошу за нее.

– Кто же станет прислуживать нам за этим прекрасным столом? – улыбка хозяина стала шире.

Жрица промолчала, но взгляд не отвела.

– Что же, – протянул Унташ и выпустил волосы рабыни из кулака.

Женщина рухнула на колени, прижав ладони к разбитому лицу.

Старейшина с презрением смотрел на нее сверху вниз:

– Молись за нашу почтенную гостью. Ведь это она даровала мою милость тебе. А теперь – убирайся прочь. Не оскверняй наш ужин своим присутствием. Мы как-нибудь обслужим себя сами.

– Да, господин, – промычала рабыня, не отводя рук от лица.

– И помни. На рассвете тебя ждет наказание. А теперь – пошла вон!

Последние слова Унташ произнес таким тоном, словно прогонял шелудивого пса.

На дрожащих ногах, женщина поднялась. Держалась неуверенно. Смотря бесцветным взором в пол и прижимая руки к лицу, она двинулась к выходу. Вскоре звук шлепающих босых ног стих в мрачном коридоре дома. Унташ и Арчита остались одни. Треск поленьев тихо отдавался в полутьме.

– Прости за это недоразумение, почтенная жрица, – в тоне старейшины не было и толики сожаления. Он обвел взглядом стол и потянулся к кувшину с молоком. – Придется пить из горла. Эта вонючая собака разбила мою любимую кружку!

Девушка поджала губы и снова промолчала. Аппетит резко улетучился.

Унташ поднес сосуд к губам и жадно приложился к краям. Тонкие ручейки потекли по его подбородку. Арчита уже тысячу раз пожалела, что согласилась приехать сюда. Напившись, старейшина смачно рыгнул и отставил кувшин. Пролитое на столе молоко вперемешку с кровью, казалось, его нисколько не смущало. Оперевшись о поверхность локтями, он взглянул на жрицу и ухмыльнулся.

– Значит, ты родом из Мохенджо-Даро?

– Да, господин.

– Прости за мои манеры, но я подзабыл, как твое имя?

– Арчита.

– Интере-е-есно, – протянул он.

Его глаза снова сузились, Унташ стал водить пальцем по горлышку кувшина. Золотой браслет тускло сверкал в пламени треножника.

– Арийское имя. Но ты не похожа на арийку… слишком смуглая кожа и… – его глаза пробежались по лицу девушки, и ту едва не передернуло, – прекрасные волосы. Черные, как смоль.

Жрице почудилось, что по ее телу прошуршали волосатые лапки паука.

– Моя мать из долины Синдху, – сдержанно ответила Арчита, – имя я выбрала при посвящении.

– Интере-е-есно, – вновь протянул Унташ.

– Это неважно. Лучше скажи, зачем я здесь, – девушка поджала губы, – если не считаешь меня проходимкой.

Он продолжал улыбаться и с прищуром смотреть на нее.

– Прости меня, Арчита. Я был не слишком вежлив, усомнившись в тебе. Но мое положение обязывает проверять, с кем я имею дело. Твои слова звучат правдиво. Да и сама ты не выглядишь лгуньей, – его голос понизился до громкого шепота, – прекрасный цветок.

Арчита вновь почувствовала смятение. Страх, смешанный с неприязнью и гневом, тлеющим подобно углям. Старейшина будто этого и добивался. Правая рука жрицы соскользнула с подлокотника и вцепилась в кинжал на поясе. Унташ не видел сего. Ему мешал стол.

– Давно ты жрица?

– Несколько лет.

– Хорошо-о, – с наслаждением выдохнул старейшина, продолжая поглаживать кувшин, – значит, у тебя есть нужные знания, чтобы передать мне волю богов.

– Разве знаний твоих жрецов оказалось недостаточно, господин?

Поглаживания прекратились. Усмешка медленно сползла с губ Унташа.

– Моих жрецов постигла слепота.

Арчита вздрогнула:

– Какое несчастье.

– Да, – Унташ обхватил рукой кувшин. Теперь он напоминал коршуна, вцепившегося в горло цыпленка. – Они перестали видеть дальше своего носа, а с недавних пор… – его губы снова расплылись в ухмылке, – они перестали видеть вовсе.

Девушка похолодела и сильнее сжала рукоятку оружия.

– Чем же я могу помочь?

– Хм.

Унташ поднял кувшин и вновь отпил прямо из горла. Арчита обвела рассеянным взглядом столешницу. Теперь расставленные яства вызывали тошноту.

Вдоволь напившись, старейшина отставил сосуд и продолжил:

– Недалеко от моих владений есть лес. Множество хвойных деревьев. Ты, наверное, видела их, когда направлялась в мою прекрасную обитель.

Арчита кивнула. Да, она помнила те хвойные заросли, похожие на огромный частокол.

– В горах рядом с этим лесом мои верные подданные нашли вход в пещеру. Глубокую и широкую, как мое радушие и добросердечие.

Жрица едва удержалась от ироничного смешка и сохранила беспристрастное выражение.

– В той пещере они обнаружили лазурит. Камень необычайной красоты. Подобно моим глазам.

Девушке все больше и больше начинало казаться, что старейшина безумен. Здоровый человек не станет вести себя так и восхвалять, словно он само божество. Но Унташ, судя по всему, так не думал. Он оставался совершенно серьезен.

– Не понимаю, – покачала головой Арчитв, – зачем тебе жрица?

Глава селения вновь улыбнулся и откинулся назад, облокотившись обнаженной спиной о стену.

– Ты слышала об Эламе[1], прекрасная Арчита?

– Страна на западе? – предположила она.

– Богатая и процветающая страна, – поправил Унташ, – где очень ценят лазурит. Но не это самое важное. А знаешь что?

Арчита лишь вопросительно вскинула брови.

– Элам граничит с Бабилимом[2]. А в Междуречье все просто в восторге от этих синих камней. Ты ведь слышала о Междуречье?

– Да.

Девушка и вправду кое-что знала об этих дальних краях. Пиво и вино из тех мест пользовались уважением в долине Синдху.

– А еще недалеко от той пещеры есть залежи олова, – старейшина вновь расплылся в омерзительной усмешке, – если смешать его с медью, то можно получить куда более крепкий и надежный металл. Воины запада хорошо заплатят за него.

– Все еще не понимаю, причем тут я? – пожала плечами Арчита.

Улыбка Унташа стала снисходительной, чем вызвала еще большую неприязнь.

– Конечно, – ласково молвил он, – людям трудно осознать величие моих замыслов. Ведь мой разум намного острее и дальновиднее, чем у многих других.

– Жду, когда господин снизойдет, дабы объяснить, – не удержалась от колкости девушка, но тот и бровью не повел.

– Иначе я бы не стал искать странствующую жрицу для своих желаний, – он вновь ухватил кувшин и отпил немного. К еде даже не притронулся. – Ты ведь имела удовольствие лицезреть мои прекрасные одежды?

Арчита молча кивнула. Сдерживать приступ тошноты становилось все труднее.

– Они из Элама, – Унташ щелкнул пальцем по золотому браслету, – и украшения тоже. Я хочу наладить торговлю с далекими краями. Поставлять туда древесину, лазурит, олово и бронзу. Тогда богатства потекут в Хинду-Кауш рекой! Я стану не просто уважаемым старейшиной. Меня начнут боготворить! И не только в окрестных селениях, но и в далеких краях! – он потряс ладонью, сжатой в кулак.

– Так, что мешает сделать это? – опять пожала плечами Арчита.

– Не что, – поправил тот, – а кто.

– Не понимаю.

– Жрецы вставляют палки мне в колеса, – злобно процедил Унтаж, снова искажаясь в гримасе гнева.

– Они не дают тебе торговать? – изумилась девушка.

– Нет же, милая Арчита, все немного сложнее. Против торговли эти глупые слепцы ничего не имеют.

– Тогда…

– Они не хотят, чтобы я трогал лес! – резко повысил голос старейшина. Его тон заледенел. – Чтобы разрабатывал рудник. Добывал олово и лазурит!

– Почему?

– Говорят, что это земли богов. И нельзя посягать на их богатства.

– А это так? Лес и горы принадлежат богам?

– Хинду-Кауш принадлежит мне! – Унташ грохнул кулаком по столу, аж посуда зазвенела. Арчита вздрогнула. – Мне и только мне! И никому другому! Понимаешь, юная жрица?

– Да-да, – спешно ответила та.

– А вот мои жрецы не понимают. Они не видят дальше своего носа, – повторил старейшина, а затем добавил с улыбкой, от которой у девушки мурашки побежали по спине, – теперь они вообще ничего не видят.

– Что от меня нужно? – тихо спросила она.

– Очень хороший вопрос, – довольный, кивнул Унташ, – я вижу, прекрасная Арчита, ты намного умнее большинства жрецов. Это хорошо. Для всех нас. Разреши мне вырубку леса и постройку рудника, и моя щедрость не будет знать границ… как, впрочем, всегда.

– Если боги дадут согласие…

– Ты не поняла, Арчита, – он подался вперед, голос стал вкрадчивым, – просто разреши!

– Но… – жрица во все глаза уставилась на него, – я не могу так.

– Не говори глупостей, прекрасная посланница богов. Не заставляй меня усомниться в твоем разуме. Мы оба знаем, что обычаи да традиции всего лишь дурман для немощных телом и слабых духом.

«Богохульник!– мысленно воскликнула Арчита, – видел бы ты то, что узрела я… что слышу до сих пор… это мигом сбило бы с тебя спесь!».

– Зачем тебе разрешение жрицы? – вслух спросила она.

– Мои подданные из селения не желают идти против воли жрецов, – раздраженно отмахнулся Унташ, – считают, что за это нас всех покарают боги. Пустые разговоры, лишенные всякого смысла! А сил моих наемников недостаточно, чтобы принудить их! Я итак потратил слишком много лазурита на жалование этим детям гор! А я не люблю тратить шиклу!

«Значит, и вправду наемники» – подумала Арчита, а вслух произнесла:

– И ты хочешь, чтобы я…

– Проведи ритуал для вида, – пожал плечами Унташ, – яви якобы волю богов. Скажи, что они нарекли меня своим избранником. И тогда никто больше не посмеет роптать на мои решения.